Тени сакуры

Лето было в самом разгаре, а жар, повисший в воздухе окружал не только раскалённые улицы, но и двух влюблённых, поцелуи которых с каждым разом становились всё откровеннее, а прикосновения — интимнее. Это была не похоть, а искреннее желание быть близко настолько, насколько это возможно, но Микасу останавливали правила, в которых она выросла, а Эрена — нежелание её напугать.  Параллельно с тайными встречами Микаса продолжила и тайные тренировки, навёрстывая упущенное за то время, пока её сердце томилось в душевных драмах. Тэссендзюцу всё ещё отвечало взаимностью на её уважительную любовь к этому искусству: девушка по-прежнему чувствовала невероятную свободу, порхая с веерами под ярко-зелёной листвой деревьев, которые теперь ещё тщательнее скрывали её от посторонних глаз. Пару раз она даже чуть не попалась патрульным, вдохновенно забывшись, но, к счастью, ей удалось остаться незамеченной — страшно было представить реакцию мамы, если бы её дочь поймали на улице посреди ночи.  Вообще, сложно было представить, какова была бы реакция Аяко на то, что Микаса занималась тэссендзюцу. С самого начала она не знала об этом, будучи уверенная в том, что её дочь — истинная аристократка, изнеженная леди, соблюдающая все правила и традиции. Этот великий обман начался десять лет назад: тогда тринадцатилетняя Микаса, гуляя с отцом по городу, краем глаза увидела пожилую женщину, занимающуюся с веерами в заброшенном саду. Перед женщиной сидела девочка лет пяти, восторженно наблюдая за движениями, которые были плавными, но вместе с тем — отточенными и сильными. Микаса замерла на месте, заворожённо наблюдая за женщиной, а затем, увидев вопросительный взгляд отца, поинтересовалась: — Что она делает?  — Кажется, это боевое искусство с веерами, — мужчина задумчиво взглянул туда же, куда смотрела дочь. — Когда-то давно с их помощью сражались с врагами.  Пожилая женщина, заметив, что за ней наблюдают, улыбнулась и подозвала к себе Микасу. Она представилась Сэцуко, её лицо уже давно покрылось морщинами, а собранные в пучок волосы были белоснежно-седыми, однако её взгляд оставался ясным, острым и сосредоточенным. Девочка, сидевшая рядом, была её внучкой, отданной Сэцуко на воспитание, и она планировала передать ей своё искусство, ведь до неё по женской ветке рождались лишь сыновья.  — Такова традиция, — пояснила Сэцуко в ответ на немного удивлённые взгляды девочки и её отца. — В моей родной деревне, когда мужчины уходили на войну, женщины защищали дома — это древнее утончённое искусство всегда было нам по душе.  — У него есть название? — спросила заинтересованная Микаса.  — Тэссендзюцу. — Сэцуко усмехнулась и, раскрыв веер, подмигнула ей. — А что, научиться хочешь?  Микаса очень хотела, восхищённая историей о живущих в далёкой деревне воительницах, оберегающих свои семьи. Она почувствовала искренний интерес — куда более живой, чем на уроках этикета, каллиграфии или ненавистной ей икебаны. Больше всего она терпеть не могла мёртвые цветы, создающие ощущение, будто её учат сортировать иссохшие трупы. Веера же первым делом напомнили Микасе крылья, а замысловатый боевой танец — полёт, и девочка умоляюще уставилась на отца.  — Нам придётся скрывать это от твоей мамы, — с усмешкой во взгляде ответил мужчина, стараясь держать серьёзный тон голоса. — Боюсь, она будет очень переживать, что её маленькая госпожа учится бою, пусть и такому изящному.  И всё же он согласился, позволив Микасе пару раз в неделю наведываться к Сэцуко. Он всегда был слаб перед взглядом своей дочери, а увидев, с каким восторгом и азартом та слушала о тэссендзюцу, не смог бы отказать ей, даже если бы всё пришлось рассказать жене.  — Твоё тело — не слабое, — учила Сэцуко, выдав Микасе первые тренировочные веера — деревянные и тяжёлые. — Никогда не слушай тех, кто говорит, что ты хрупка; твои руки могут бить, а твои плечи будут защищать тебя, если ты воспитаешь своё тело должным образом. Микаса училась у своей мудрой наставницы в течение двух лет, тщательно скрывая своё увлечение от матери, и ничто не предвещало беды, но в декабре тридцать седьмого произошла страшная трагедия, помимо начавшейся тогда японо-китайской войны. Особо холодной зимней неделей внучка Сэцуко страшно заболела: у неё поднялась температура, а страшный кашель мешал дышать, и тогда женщина, завернув её в тёплый плед, помчалась к ближайшему врачу, сквозь снег и сильный ветер. К сожалению, ничего не помогло, и спустя несколько дней девочка умерла от пневмонии, а мечты Сэцуко передать ей древнее искусство так и остались несбывшимися. Вскоре она и сама захворала — возможно, сказалась трагическая потеря внучки, да и возраст давал о себе знать. В её последние пару недель Микаса приходила ежедневно, страшно переживая и надеясь на благополучный исход, но, увы, Сэцуко умерла, не вставая с постели, успев за пару дней до ухода в иной мир передать ученице свои веера. — Храни их, храни это искусство, — произнесла слабым голосом жензина, держа Микасу за руку своей сухой ладонью. — Пускай оно живёт в тебе.  И Микаса пообещала — как ей, так и себе. Поэтому, даже когда мама заметила её, тайно тренирующуюся на заднем дворе, это не поставило точку — девушка просто решила уходить подальше от дома, туда, где никто не должен был её найти. — Ты обязана  быть примером для всего высшего общества! — возмущалась тогда Аяко, заведя дочь в дом.  Возможно,сказался побег мужа — он тогда только-только покинул их дом, пообещав, что его сердце останется в Хиросиме, что бы ни случилось, но это ни на секунду не остановило слёз госпожи Адзумабито. Аяко ужасно нервничала, а Микаса, как ей казалось, повзрослев, становилась всё более непредсказуемой, окончательно разрушая её такую идеальную картинку и мечту, где у их семьи должна была быть спокойная жизнь, не предвещающая резких поворотов. — Это боевое искусство, — упрямо отвечала Микаса, крепко сжимая веера, значившие для неё куда больше, чем догадывалась мама. — Я не сделала ничего плохого.  — Ты — аристократка, а не уличный акробат. Хочешь воевать? Так не выйдет, твоё тело — не для драк, оно для кимоно и для того, чтобы создавать новые жизни. Ты — женщина, Микаса, уж извини, но ты не можешь выбирать.  Эти слова так сильно разозлили девушку, что уже следующей ночью она впервые выбралась из своей комнаты, неумело спустившись из окна и отбив себе все ноги. Однако оно того стоило — ещё больше Микаса убедилась в этом, когда нашла то самое место, ставшее ей тайным убежищем для таких важных для её души тренировок. Свобода, показанная когда-то Сэцуко, теперь продолжала жить в Микасе, а крылья, которыми девушка когда-то так восхищалась, теперь порхали за её спиной.  Тэссендзюцу было её первым выбором вопреки всему — и единственным. Во всяком случае, до встречи с Эреном. Она была уверена, что он ни за что не переступит черту, прекрасно зная об отношении японского общества — а следовательно и самой Микасы —к интимным связям до брака. Конечно, они уже перешли грань, отделяющую приличных и честных людей от порочных грешников, но даже их встречи и откровенные поцелуи не могли стоять рядом с жаркой ночью в одной постели, о которой оба так страстно мечтали. Их отношения, пусть даже тайные, оставались целомудренными, и Микаса разрывалась от противоречий: с одной стороны её более чем устраивал такой расклад, но вот с другой... Ей было ужасно тоскливо от мысли о том, что она никогда не узнает, что такое близость с любимым и каково чувствовать обнажённую кожу человека, заставляющего сердце замирать, каково чувствовать его в себе. Ей  в целом всегда было страшно думать о том, что её первая брачная ночь будет с нелюбимым, что всю себя она полностью отдаст тому, кому не принадлежит её сердце, а с появлением Эрена осознавать это стало практически невыносимо.  Микаса думала об этом не одну неделю, поэтому, когда она, всё ещё одолеваемая сомнениями, попросила Наоми накрасить её, ей казалось, что та по её глазам моментально всё прочитала.  — В седьмом часу вечера? — удивилась девушка, всё же послушано следуя за младшей госпожой в её комнату.  — Так нужно, — тихо бросила Микаса, краснея от стыда и надеясь, что Наоми ни о чём не догадается.  Это был лёгкий макияж, похожий на европейский, отличающийся от того, что обычно ей приходилось носить на приёмах и банкетах. Косметикой Наоми лишь подчеркнула природную красоту Микасы, старательно выделяя все достоинства, созданные благодаря необычному сочетанию японской и еврейской крови.  — Ты пойдёшь к нему, — уверенно произнесла Наоми, закончив.  Микаса распахнула глаза, глядя на неё несколько виновато. Она почувствовала себя глупой девчонкой, пойманной за руку во время встречи с объектом мечтаний.  — Спасибо, что всё ещё не выдала меня, — пробормотала девушка, пряча взгляд.  — Это не моё дело, — Наоми осторожно коснулась её плеча, — но прошу тебя, будь осторожнее. Я знаю, что ты считаешь его другим...  — Он и есть другой, — перебила Микаса, тут же подняв взгляд, из неуверенного мгновенно ставший возмущённым.  — Я верю тебе, но не доверяю немцам, — Наоми неуверенно улыбнулась. — Извини. Я просто не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.  Глубоко вздохнув, Микаса устремила взгляд в небо, пока ещё светлое, с плывущими по нему облаками. Из приоткрытого окна доносился лёгкий тёплый запах цветущих растений, заземляющий и напоминающий о реальности происходящего. Для себя Микаса решила, что не будет отступать, поэтому сообщила маме, что идёт в храм, а затем покинула дом. С появлением Наоми врать стало проще — подруга заверила госпожу Адзумабито, что встретит Микасу, если та задержится.  В полдень, когда солнце было в зените, тени становились крошечными пятнами под ногами, а сейчас, вечером, вновь разрастались, становясь лучшими друзьями тех, кто не хотел бы привлекать к себе лишнее внимание. Воздух казался настолько вязким, словно его перемешали с сахарным сиропом, а бьющую по дыхательным путям жару перебивала лишь живительная влага журчащих водоёмов. Мискантус в Норио-тё вымахал выше человеческого роста — за полем не следили, но для влюблённых людей, прячущихся среди высоких стеблей, это было только на руку. Если встать в центре поля, с дороги было невозможно понять, что там кто-то есть — настолько густо и высоко проросла трава.  Дома этого района ещё никогда прежде не видели Микасу столь нарядной: помимо макияжа, она выбрала нежно-розовую юкату, расшитую волнообразными зелёными цветами. Девушка и прежде волновалась, приходя к Эрену, но в этот день помимо волнения, в её душе поселился страх. Однако она твёрдо решила идти до конца, а когда он открыл дверь на её стук, поняла, что теперь отступать точно некуда.  — Какая ты красивая, — Эрен окинул её восхищённым взглядом, пропуская внутрь. — Здравствуй.  — Привет, — заправив прядь волос за ухо, Микаса подняла на него неуверенный взгляд.  Всё её нутро дрожало от мысли о том, что она собиралась сделать. Она так долго готовилась к этому вечеру, собиралась с силами, гнала прочь сомнения, но всё же, оказавшись перед Эреном с крутящейся на языке просьбой, ощутила себя беззащитной и открытой, совсем не готовой к тому, чего, казалось бы, так сильно желала.  — Сегодня я совершил самую длинную пробежку за всё моё пребывание в Японии, — похвастался Эрен, кажется, не замечая смятения девушки.  — Ты, наверное, устал, — произнесла она, уже вовсю сомневаясь в своей смелой затее.  — Это было утром, так что я успел восстановить силы, — усмехнувшись, он схватил её за руку, притягивая к себе. — Иди сюда. Беспокоишься обо мне? — Вовсе нет, — Микаса нахмурила брови, принимая его лёгкие поцелуи, покрывающие всё лицо. — То есть... Конечно. Но не в этом дело.  — В чём же тогда? — чуть отстранившись и взяв её за руки, Эрен внимательно посмотрел ей в глаза, а затем на его лице отразилась обеспокоенность. — Постой, что-то случилось?  — Ты, — пискнула девушка и зажмурилась.  — Я?.. Я случился двадцать три года назад, насколько мне известно. Я что, успел что-то натворить? Микаса подняла глаза, глядя на него до ужаса тоскливо, и Эрен, судя по ответному взгляду, испугался уже по-настоящему.  — Я хочу, чтобы ты был моим, — проговорила она тихо, не отводя глаз. Эрен улыбнулся краем губ.  — Я уже твой. Весь без остатка.  — Ты не понял, — она нахмурилась и, закусив губу, резко выдохнула. — Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной.  Повисла неловкая тишина, разрывающая изнутри хуже любых громких слов, а Эрен, осознав услышанное, раскрыл рот, забыв все слова на свете, и лишь крепче сжал руки Микасы, не веря своим ушам. Она же опустила глаза, ругая себя за то, что вообще пришла сюда, не говоря о том, что посмела произнести такие слова. — Ты правда этого хочешь... со мной? — он смотрел на неё крайне удивлённо, тогда как она, кажется, была готова расплакаться от стыда. — Но ведь это очень серьезный шаг, я скоро уеду, а ты помолвлена и... — Я никогда не имела права выбора, но я хочу, чтобы ты был моим, потому что сама тебя выбрала, — резко перебила Микаса, произнеся это на одном дыхании. — Не мама, не долг, не традиции, а я, моё сердце. И... — она на мгновение растерялась, чувствуя взгляд Эрена на себе, но всё ещё не в силах на него смотреть, — и я хочу, чтобы моим первым мужчиной был тот, кого я люблю. Я хочу, чтобы это было с тобой.  Эрен физически ощутил, как ускорился его пульс, а вид смущённой и испуганной девушки, краснеющей и предлагающей себя, и вовсе затуманивал мысли. Глубоко вздохнув, он осторожно поднёс её руку к губам, еле ощутимо целуя холодные пальцы, и она наконец подняла на него взгляд, полный волнения.  — Микаса... Я не могу. Нет, я очень хочу, я думаю об этом постоянно... — он вдруг замешкался и покачал головой. — Извини. Я не хочу показаться грязным извращенцем, но меня тянет к тебе, к твоей душе и телу, я хочу быть рядом настолько, насколько возможно. И всё же... Я не могу забрать то, что по праву мне не принадлежит. Я слишком дорожу тобой.  — Мне это нужно, и если ты действительно мной дорожишь, если ты... тоже хочешь меня, пожалуйста, будь со мной и стань моим до конца, — голос Микасы из неуверенного стал почти отчаянным, словно она просила не просто о близости, а о единственном спасении. — Я хочу отдать тебе всю себя. Потому что только в этом случае я себя не предам. Потому что я хочу принадлежать тебе, чтобы хотя бы в эту ночь принадлежать самой себе... Я хочу быть с тобой до самого конца, всю жизнь, но раз это невозможно, то пусть хотя бы эта ночь будет наша.  — А я бы так хотел провести с тобой каждую ночь в своей жизни, — горько прошептал Эрен и, схватив её за пояс юкаты, резко потянул на себя, оказываясь в паре миллиметров от её лица. — Почему всё не может быть так, как мы хотим?  — Наверное, мы прокляты, — прошептала Микаса ему в губы, обхватывая его лицо руками. — Но пока ты рядом, пока я чувствую, как ты дышишь, и вижу твои глаза — всё идёт так, как я хочу. Мне всё равно, что будет после, сейчас — я только твоя.  Разорвав расстояние между ними одним движением, Эрен жадно примкнул к губам девушки, касаясь её плеча и оттягивая вниз шёлковую ткань, обнажая ключицы и опускаясь к ним нежными поцелуями. Микаса шумно выдохнула, когда он, прижав её к стене, принялся влажно целовать чувствительную кожу шеи, блуждая рукой по талии и опускаясь ниже, касаясь бедра и поглаживая его сквозь хлопок. Она прикусила губу, неожиданно для самой себя чувствуя такое сильное желание внизу живота, что кожу покалывало от искрящих в воздухе чувств. Набравшись смелости, Микаса дрожащими пальцами принялась расстёгивать рубашку Эрена, и, порывисто сдёрнув её с его плеч, взглянула на торс, обтянутый тканью майки. Немного отстранившись, Эрен подхватил края майки и стянул её через голову, отбросив за ненадобностью. Увидев крепкие мышцы груди и пресса, Микаса замерла, словно зачарованная. Дрожащей рукой она коснулась дорожки волос, ведущей от пупка к краю брюк, проводя по ней пальцами и заставляя Эрена шумно вздохнуть от нетерпеливого предвкушения. Обеими руками, кончиками пальцев Микаса изучала его торс, проводя линии по косым мышцам живота, по кубикам пресса, по вздымающейся груди и ключицам. Прежде она боялась обнажённых мужчин, даже сама мысль о том, что ей придётся однажды узреть нагое мужское тело, приводила в панику, но теперь...  Ей хотелось увидеть больше. Внезапно Эрен подхватил её на руки и, принеся через весь дом, осторожно уложил на футон, нависая над ней и целуя уже полностью обнажённые плечи, выступившие из-под полуспущенных тканей. Его правая рука впервые смелым и жаждущим того движением сжала грудь девушки, вызывая резкий полустон-полувздох, и тогда он быстрыми и неумелыми движениями развязал её пояс, откинул его в сторону и распахнул юкату. Под ним оказался тонкий шёлковый дзюбан — длинная рубашка, завязанная на талии, и Эрен чуть было не порвал тонкие верёвочки, соединяющие края изысканной ткани. Наконец они поддались, и Эрен замер, откинув последний слой ткани и боясь даже прикоснуться к девушке. Испытав чувство крайнего стыда, Микаса прикрыла грудь руками, напугавшись своей наготы, а затем нашла в себе силы посмотреть Эрену в глаза. Он не наблюдал, не рассматривал, он пожирал её глазами. И тогда она, набравшись смелости, слегка раздвинула руки, позволяя ему смотреть на свою грудь.  — Ты такая прекрасная, — прошептал Эрен, касаясь вертикальной полоски пресса на её животе и осторожно проводя рукой вверх. — Я всегда это знал, но... не знал, что настолько. — Ты... ты тоже, — тихо произнесла Микаса, прикрыв лицо рукой, но всё ещё краем глаза разглядывая его тело, пока он гладил её живот, словно боясь позволить себе большее. — Эрен, — прошептала она, задыхаясь от стыда, — я правда хочу быть твоей, поэтому... ты можешь не сдерживаться, ты можешь... Она не нашла в себе сил договорить, но он понял без слов и тут же наклонился, примкнул к её груди губами, оставляя красноватые следы и сжимая пальцами — не сильно, но достаточно ощутимо для того, чтобы девушка вздыхала от неожиданного наслаждения. Всё ещё лежа в тканях своей юкаты, Микаса провела обнажённой ногой по его бедру, чувствуя странный порыв прижаться как можно теснее, только бы хоть немного удовлетворить пульсирующее внизу желание. И, прильнув к парню, она почувствовала, как что-то твёрдое упирается ей между ног. Страх мгновенно заглушил удовольствие, и она с силой оттолкнула Эрена, тут же защитно сдвинув ноги и прикрыв грудь руками.  — Я сделал тебе больно? — испуганно спросил он, глядя в её глаза, наполняющиеся страхом и слезами.  Она покачала головой, закусив нижнюю губу, и отвела взгляд. В её душе всплыл стыд за то, что она ведёт себя как распутная девка, что сама пришла в дом к мужчине, который не был ей мужем, и предложила себя. А ещё она испугалась: истории о потере девственности, украдкой услышанные в детстве, всё еще страшили, поэтому, почувствовав мужской орган, твёрдый и большой, она вдруг испытала панику: вместо вожделения она почувствовала ужас от мысли, что он может быть в ней.  — Нам необязательно продолжать, — тихо произнёс Эрен, отведя взгляд, словно чувствуя себя более недостойным смотреть на её обнажённое тело.  — Я просто... боюсь, — прошептала Микаса, и слёзы брызнули из её глаз. Повернувшись, Эрен заметил это и тут же лёг рядом, мягкими движениями поглаживая её лицо и вытирая слёзы.  — Прости, — тихо произнёс он.  — Ты ни в чём не виноват. Я боюсь, что будет очень больно... А ещё мне стыдно. Мне кажется, что я веду себя хуже проститутки. — Проститутки спят с теми, кто им за это платит, — Эрен покачал головой. — Но ты...  — Делаю это бесплатно, — Микаса едва заметно грустно улыбнулась.  — Делаешь это со мной, — он серьёзно уставился на неё. — А я без памяти в тебя влюблён. Я люблю тебя, Микаса.  Её сердце пропустило удар, она приоткрыла рот, глотая воздух, словно выброшенная на сушу рыба и глядя на Эрена расширившимися глазами, пока его взгляд оставался уверенным и невозмутимым. Они признавались друг другу в любви уже далеко не первый раз, но всегда, когда он говорил ей это, дышать становилось сложнее. Поэтому, не найдя нужных слов, Микаса молча обхватила его лицо руками и, притянув к себе, нежно поцеловала, но вскоре поцелуй вновь стал влажным и развязным, а желание опять вскипятило кровь, рождая томные вздохи и еле слышный шёпот нежностей друг другу.  — Если ты хочешь, я могу поцеловать тебя... там, — тихо проговорил Эрен между поцелуями, кончиками пальцев находя низ её живота и осторожно отгибая резинку белья. — Я слышал, что девушкам это нравится.  Смущённо отвернувшись, Микаса смогла лишь коротко кивнуть и, изнемогая от стыда, закрыла лицо обеими руками, чувствуя, как он покрывает поцелуями её грудь, живот, как опускается ниже и избавляет её от белья. Она тут же стыдливо сомкнула ноги, пугаясь того, что его оттолкнут её волосы и естественный запах, боясь показать самое сокровенное.  — Там... Всё совсем не как на картинках, — прошептала Микаса, всеми силами пытаясь успокоить бешеный пульс и всё ещё закрывая лицо руками. — Не как надо.  — Но я и не знаю, как «надо», — Эрен немного застенчиво улыбнулся. — Я никогда никого не видел... там. — Тебе не будет противно? — она посмотрела на него сквозь пальцы, вся красная от стыда. — А мне... мне не будет больно? — Это совсем не больно, даже наоборот... Да и мне будет только приятно, — он закусил губу и, положив руки на её колени, вопрошающе посмотрел на нее. — Можно? Немного подумав, Микаса всё же кивнула, по-прежнему страшась, но всё же решив довериться. Мягко раздвинув ноги девушки, Эрен сначала молча уставился, очарованный открывшейся ему наготой, а затем опустился вниз, осторожно коснулся пальцами, пробуя на ощупь тёплую влагу, и тут же примкнул губами, исследуя языком каждую нежную складочку. Микаса шумно дышала, а когда он задел языком чуть выступающий бугорок, выгнулась в спине. Услышав тихие стоны, которые она больше не могла сдерживать, Эрен поднял взгляд и тут же увидел, что она смотрит на него. Однако, заметив на себе возбуждённый взгляд зелёных глаз, Микаса тут же отвернулась, зажав рот кулаком, но изнемогая в своём наслаждении и хватаясь свободной рукой за простынь от невыносимого ощущения покалывания в пальцах ног. В голове были лишь вопросы: «что это?» и «так бывает?», а Эрен, осознав, что нашёл точку высшего её наслаждения, уже не отрывался от неё, впиваясь губами и языком, словно в самое долгожданное лакомство. Он издал неожиданный стон, когда Микаса нерешительно отвела руку от лица и, опустив на его голову, зарылась пальцами в волосы, направляя и плавно двигая бёдрами. Понимая, что больше не сможет терпеть, когда она, такая прекрасная, извивается под ним, Эрен привстал и, расстегнув брюки, стянул их вместе с бельём, оказавшись полностью обнажённым. Микаса украдкой разглядывала его — всё ещё с долей страха, но уже с живым интересом и, кажется, желанием.  — Ты... ты такой... — прошептала она взволнованно.  — Какой? — он удивлённо взглянул на неё, отбрасывая бельё в сторону. — Страшный? — Вовсе нет, — тихо рассмеялась девушка. — Другой. Не такой, как я.  — Это плохо?  — Это удивительно, — ответила она, мягко улыбаясь.  Нависнув над ней, Эрен нежно её поцеловал, позволяя почувствовать собственный вкус, и от того ещё сильнее смутиться. Она обхватила его широкие плечи, прижимая к себе и чувствуя, как мускулы двигаются под его кожей. Раздвинув ноги чуть сильнее Микаса ощутила, как он, твёрдый, влажный и горячий от возбуждения, трётся об неё, и сладко застонала от предвкушения чего-то нового, пугающего, но такого желанного. — Ты точно хочешь этого? — спросил Эрен, находясь уже совсем близко, чувствуя, как интимно их тела соединяются в общей горячей влаге и понимая, что больше не может ждать.  — Да, — твёрдо ответила Микаса, инстинктивно двигая бёдрами вперёд и прижимаясь к нему ещё сильнее.  — Ты вся дрожишь... Тебе страшно?  — Страшно, что ты можешь исчезнуть... Но мне хорошо, очень хорошо с тобой. Эрен уткнулся ей в шею, пряча немного смущённый взгляд, и, направляя себя рукой, медленно и плавно вошёл в неё, чувствуя, как горячее лоно тесно обхватывает его. Микаса тяжело дышала, и Эрен, прижимаясь к ней, чувствовал, как колотится её сердце, и как его сердце отзывается таким же явным стуком.  — Эрен, мне больно, — прошептала она.  — Сильно? — встревоженно спросил парень, находя в полутьме её глаза.  Она покачала головой.  — Нет. Не так, как я думала... Не останавливайся. Несколько секунд он смотрел на неё, а затем, когда она ответила на его взгляд, нежно прильнул к её губам и начал медленно двигаться, позволяя ей привыкнуть к нему. Он видел, насколько ей страшно, понимал, что она переступила через себя, когда пришла к нему, озвучив своё желание, поэтому, даже находясь с ней наедине, хотел защитить от боли и слёз. Пускай у него тоже никого до неё не было, в постели он чувствовал свою ответственность перед девушкой, доверившейся ему окончательно и отдавшей всю себя. Темп постепенно нарастал, их тела двигались навстречу друг другу, а дом наполнился стонами, шлепками и скрипом старых половиц под футоном. Прижимаясь к Микасе, Эрен одной рукой упирался в простынь, а второй изучал её тело, сжимая мягкую кожу и целуя её чуть опухшие губы. Немного отстранившись, он разглядывал её, с наслаждением смотрел, как её грудь, оказавшаяся неожиданно пышной, подпрыгивает от каждого движения, как их тела сливаются внизу. И хотя ему казалось, что он уже давно влюблён в эту девушку по уши, с каждым толчком он чувствовал, как влюбляется ещё сильнее.  Почувствовав, как она с громким стоном сжимает его изнутри, Эрен выскользнул из неё и кончил на простынь, тяжело дыша и чувствуя, как тепло разливается по всему телу.  — Я хочу ещё, — жалобно проговорила Микаса, ощутившая резкую нехватку тепла, заполнявшего её секунду назад.  Переводя дыхание, Эрен молча уставился на неё, разглядывая твёрдые соски и капельки пота, покрывающие её кожу, а затем наклонился, впиваясь в её губы с особой страстью, сполз вниз, раздвигая её ноги и вновь приникая губами, удивляясь тому, как много стало уже ставшей  для него такой сладкой влаги. Двигая языком по уже изученной траектории, он осторожно ввёл в неё палец и спустя несколько движений, девушка вздрогнула, покрываясь мурашками, а затем задрожала и обмякла, удивлённо распахнув глаза.  — Что со мной такое? — спросила она то ли встревоженно, то ли восхищённо, когда Эрен лёг рядом, вытирая губы.  — Я не знаю, — ответил он, с улыбкой глядя на неё. — Но мне почему-то показалось, что я должен был это сделать. Тебе понравилось?  — Я никогда такого не испытывала, — прошептала Микаса и подняла на него глаза. — А ты?  — Ну, — он смущённо отвёл взгляд, вспоминая, сколько раз мечтал о моментах близости с ней наедине с собой, — такого — точно нет. Она улыбнулась и убрала со лба Эрена прядь волос, прилипшую от пота. Потянувшись к нему, она прильнула к его губам, уже не стесняясь собственной наготы, словно это было естественнее всего на свете. Она часто слышала о том, что женщина, испытавшая наслаждение от секса, являлась распущенной, но разве можно было подумать так о ней, зная её чувства к Эрену? Разве кто-то смог бы оскорбить её, если бы попал в её голову и узнал, как сильно она его любит? — Можно я останусь до утра? — шёпотом спросила она, горячо дыша ему в губы.  — Оставайся навсегда, — моментально отозвался он, и в этих словах было столько отчаянной горечи, что сердце Микасы болезненно сжалось. — Это невозможно, — еле заметно улыбнулась она, так и не сумев скрыть боль в голосе, а Эрен, уткнувшись лицом ей в макушку и вздохнув запах волос, отчаянно прошептал: — Если бы ты только могла стать моей женой... Я бы всё отдал за тебя. Весь мир, все жизни.  Что-то дрогнуло у Микасы в груди от его слов, и она, прижавшись сильнее, с улыбкой на лице переспросила: — Весь мир за меня?  — Всю вселенную, — уверенно ответил Эрен.  В его голове был далёкий сон — где он, осколок за осколком, снимал с Микасы фарфоровую маску. Тогда он почти её не знал, даже не догадываясь о том, что совсем скоро эта девушка станет смыслом его существования. И сегодня он точно так же, как и маску в том сне, снимал с неё одежду, слой за слоем, чтобы в итоге стать ближе настолько, что теперь было ещё больнее отпускать.