Где она задерживается

Ноябрь 1942 года Воздух в классе был влажным от дыхания призрака и меловой пыли. Для большинства студентов было еще слишком рано бродить по восточному крылу, не говоря уже о визите к профессору Биннсу. Но Том Риддл был не обычным студентом. Он вошел в комнату с нарочитой грацией, его шаги эхом отдавались по камню. В воздухе парила группа древних рун, все еще слабо светящихся после последней лекции. Профессор-призрак парил всего в нескольких сантиметрах над своим столом, бормоча себе под нос низким монотонным голосом человека, давно оторванного от жизни. «Профессор Биннс». Призрак повернулся, его силуэт слегка волнился, словно потревоженный туман. «Мистер Риддл. Чем я могу вам помочь?» Голос Тома был мягким, вежливым и нечитаемым. «Я хотел бы спросить вас о теоретическом заклинании». Биннс медленно моргнул, если бы такой призрак, как он, мог моргнуть. «Что ж, надеюсь, я достаточно стар, чтобы ответить на все ваши вопросы». Том выдавил из себя натянутую улыбку. «Я читал о магических метках. Способах оставить после себя заклинание. Такое, которое может призвать кого-то, вызвать его к себе. Конечно, не Патронуса», — добавил он отрывистым тоном. — «Но что-то более постоянное». Биннс поднялся чуть выше. «Вы говорите о работе с сигилами. Зачарованные оковы. Это не совсем обереги, но есть и пересечения. Существуют древние практики из месопотамских обрядов и додруидических письменностей, которые предназначались для призыва, да. Не людей, заметьте. Присутствия. Духов. Существ. Но всё подобное очень нестабильно, очень устарело. В основном запрещено. Обычно требует крови». «Кровь?» Взгляд Тома обострился. «Да, да», — Биннс махнул полупрозрачной рукой, незаметно скользя по книжной полке. «Традиционно — заклинателя. Иногда — намеченной цели. Часто используется во время войны. Призовите своих людей или своего связанного товарища. Вы, конечно, понимаете, что такие заклинания часто переживают своё предназначение. Некоторые связанные души никогда до конца… не отпускают». «Я в курсе», — пробормотал Том. Сейчас он не улыбался. Только слушал. Рассчитывал. Биннс продолжил, ничего не замечая. «Но, как я уже сказал, это довольно непрактично. Нужно вырезать это во что-то, и это в основном навсегда. Кроме того, нужно поддерживать связь крепкой, подкрепляя её повторением или здоровьем заклинателя. Иначе она угаснет». Вырезанное. Закрепленное. Подпитываемое идентичностью. Эти слова врезались в разум Тома с хирургической точностью. «Спасибо, профессор», — наконец сказал он. Биннс махнул рукой. «Да, да. Если вам действительно интересно, в библиотеке должны быть какие-то рукописи». Том кивнул и резко развернулся, его плащ тянулся за ним, словно дым. Теперь он думал не только о Уоррене. Однажды он призовет любого из них. И они почувствуют это на своей коже. Будут гореть от желания к нему. Даже если не поймут, почему. Даже если забудут, кто он. Они все равно придут. Он шел по коридору, скрестив руки за спиной, край плаща касался камня. В его глазах уже складывались кусочки пазла. Кровь, личность, высеченные на коже, связанные намерением. Идея расцвела, словно медленно разгорающееся пламя. Он мог призвать их. Всех. Не словами, совами или общей преданностью, а потребностью. Болью, если потребуется. Они придут, потому что у них не будет выбора. Потому что они сгорят, если не придут. Но потом появилась Уоррен. Эта мысль поразила его, как холодный камень под ребра. Ее лицо, бледное в свете свечи, шепчущее его имя, словно последнее кодовое слово, которое она знала. Ее руки дрожали, когда он вытирал кровь с ее лица. То, как она прижалась к нему, держась, словно он был самой гравитацией. Она всегда придет. Конечно, придет. Но не от боли, этого он не хотел. Не так. Он представил её кожу, уже испещрённую синяками от чужих рук, и образ выжженной на ней метки заставил его желудок сжаться от чего-то неописуемого. Не от чувства вины. Он не верил в это. Но от чего-то близкого к отвращению. От мысли о том, что она вздрогнула. От того, что он стал причиной этого. Нет, он хотел, чтобы она была рядом. Всегда. Но также и потому, что она этого хотела. Ему не нужно было оставлять на ней метку, чтобы контролировать её. Не её. Она уже была его во всех смыслах этого слова. А остальные? Губы Тома изогнулись в холодную гримасу. Их он заклеймит. Он высечет себя в их костях. В их родословной. Они придут, когда их позовут. Они преклонят колени, когда их призовут. Не от любви или страха, а от преданности. Потому что это была власть. У Уоррена могла быть иллюзия выбора. Остальному миру — нет . В замке царила тишина, свойственная только ноябрю. Затаенная, серая, полусонная. Большинство студентов укрылись в тепле, избегая коридоров, если только их не заставляли звонить в класс, голод или назначенные встречи. Туалет на втором этаже оставался нетронутым, за исключением девушки, которая считала его своей часовней, и мальчика, который теперь входил без стука. Том сначала молчал. Ему это и не было нужно. Она снова стояла у окна, с кистью в руке, прищурив глаза в мягкой сосредоточенности. Следы чернил и краски испачкали ее рукава, а на кафельном полу рядом с ней стояла маленькая деревянная коробка, полная кистей. Она была прекрасна в том, как преображаются мягкие вещи, когда никто не видит. Он сел рядом с ней. Не близко, не далеко. Как раз достаточно, чтобы положить открытую книгу себе на колени. Плотный, пожелтевший пергамент, полный фрагментов темных ритуалов и магической этимологии из древних рунических школ. На этот раз не запретные тексты, а вещи, забытые и гниющие в углах, куда большинство студентов не хотели заглядывать. Он открыл толстый, потрепанный том у себя на коленях, ничего не говоря. Миртл не подняла глаз. Но мгновение спустя он почувствовал, как она слегка наклонилась к нему. «Ты же знаешь, что я слышу твое дыхание, правда?» — сухо спросил он. Она проигнорировала его. Вместо этого она наклонилась еще дальше, заглядывая ему через плечо, ее очки почти коснулись его челюсти. «Здесь написано, — пробормотала она, проводя пальцем по линии, — что для того, чтобы такая руническая связь сохранилась, нужен какой-то… символ. Физический. Вырезанный или отмеченный». «Да, — ответил Том, переворачивая страницу. — Я что-нибудь придумаю». Последовала пауза. «Или…» Ее голос стал тише. «Я могла бы нарисовать это для тебя». Он слегка повернулся. Поднял бровь. «Я имею в виду, — быстро добавила она, теребя кисть между пальцами, — просто если вы хотите посмотреть, как это может выглядеть. Иногда полезно увидеть всё своими глазами, не так ли? Я могу сделать это прямо сейчас. Если хотите». Том изучал её взглядом. Она не покраснела, не отвела взгляд. Её преданность никогда не сопровождалась смущением, которое испытывали бы другие. Только тихая решимость. Она хотела быть полезной. Именно это делало её опасной. Он на мгновение задумался, затем без слов закатал левый рукав и протянул руку. Миртл моргнула. «Там?» Он просто твёрдо кивнул. На её лице мелькнуло удивление, но она наклонилась ближе. «Хорошо». Она обмакнула кисть в чёрные чернила, поддерживая его предплечье свободной рукой. «Что это должно быть?» Он взглянул на её пальцы, тонкие и испачканные краской. Затем тихо заговорил, словно призывая это к действию. «Череп. Четкие линии. И змея. Вылезающая изо рта… вероятно, обвивающая руку». Она одобрительно промычала. Сосредоточенная. Кисть двигалась медленно и точно. А Том только смотрел на нее, чернила пачкали его кожу. Ее преданность стала ощутимой. Теперь она держала его руку обеими руками, пальцы обхватывали запястье, чтобы удерживать угол во время рисования. Ее хватка была нежной, но уверенной, словно он был чем-то, с чем она не могла рисковать обращаться небрежно, и в то же время чем-то, что принадлежало ей. Ее брови нахмурились от сосредоточенности, губы слегка приоткрылись, на кончике костяшки пальца остался след краски, где она неосознанно вытерла кисть. Она не говорила, не смотрела на него. Все ее внимание было сосредоточено на работе, словно он был холстом, алтарем. А Том смотрел на нее, не моргая, его мысли были спокойны. Он не просил об этом, по-настоящему. И всё же, ощущение её прикосновения, размеренный мазок кисти, тепло, которое проходило между её ладонями и его кожей, преобразило тёмный акт, в котором она теперь участвовала. И он запомнит точную форму её губ, угол её шеи, то, как она наклонялась к нему, словно они делали это сотни раз до этого. Словно она родилась, чтобы рисовать его. Когда она откинулась назад, слегка приоткрыв губы от сосредоточения, он не смотрел на метку. Он смотрел на неё. «Я могу сделать это ещё раз», — предложила она, неправильно истолковав его молчание. «Если хочешь, чтобы было аккуратнее. Или… или что-то совсем другое». Том осторожно схватил её за запястье, остановив её руку. «Нет», — тихо сказал он. «Это идеально», — самодовольно усмехнулся он с опасным оттенком жестокости. И снова они шли под покровом ночи. Это стало их привычным делом. Передвигаясь по коридорам после комендантского часа, скользя между тенями и тишиной, полагаясь на забытые лестницы и заброшенные крылья. Они с радостью жили так, после того как замок отвернулся. Она была его тайной, вплетенной в тишину каменных залов и негласных договоров. И она знала свою роль. Она никогда не произносила его имени там, где другие могли услышать. Она редко просила дневного света. Связанная не только клятвой, но и преданностью. Она принадлежала тем часам, которые никто не видел. И ему это нравилось. Скрытая. В безопасности. Его. Замок спал вокруг них. Только шелест ветра, бьющего в высокие окна, и мягкий шорох их туфель по камню. Факелы в коридоре почти погасли, отбрасывая странные тени, которые двигались вместе с ними. Они шли в тишине. Руки Тома были засунуты в карманы. Миртл приходилось идти чуть быстрее, чтобы не отставать. Она постоянно поглядывала на него, словно пытаясь что-то измерить. «Итак, ты его нашел?» — осторожно начала она. — «Заклинание, я имею в виду». Он не остановился. «Какое именно?» — «То, чтобы призвать кого-то. Чтобы вызвать его». Пауза. Едва заметное подергивание челюсти. «Да». — «Ты хочешь его использовать?» — «Нет». Вот и все. Беззвучно. Окончательно. Она нахмурилась, все еще глядя на него. «Почему нет?» — «Потому что это не нужно». — «Я думала, ты сказала, что нужно». Его плечи напряглись. Он не ответил. Она попыталась снова, на этот раз тише. «Что-то случилось? Я что-то не так сказала?» Он остановился. Повернулся к ней. «Дело не в этом». — «Тогда в чем дело?» Ее голос слегка дрогнул. «Ты был очень уверен в этом, а теперь… я не знаю». Том посмотрел на нее. Его глаза были нечитаемыми, темными. «Уоррен». — «Я просто…» — она выпалила, словно боясь упустить свой шанс. «Я думал, это способ понять, когда ты во мне нуждаешься. Может, ты больше во мне не нуждаешься?» — «Я сказал», — резко оборвал Том, его голос внезапно стал громким в коридоре, — «В этом нет необходимости». Голос эхом разнесся. Звук был заглушен камнем и тишиной, но перед этим она вздрогнула. Заметно. Она опустила взгляд, испуганная его тоном. Ее пальцы сжались в рукавах мантии. Теперь его дыхание было резким. Он провел рукой по лицу, затем, не говоря ни слова, шагнул вперед и обнял ее. Он полностью завернул ее в складки своего плаща, прижимая к себе, словно защищая от холода или от себя. «Мне не следовало так повышать голос», — пробормотал он, слова были хриплыми и резкими, впиваясь ей в волосы. Ее щека прижалась к его груди, очки слегка сдвинуты набок. Сначала она ничего не сказала. Затем, очень тихо, пробормотала что-то в ткань его рубашки. «Я просто боялся, что это потому, что ты больше меня не хочешь». Он закрыл глаза. Он должен был это знать. Он притянул её к себе крепче, его голос теперь был хриплым, более низким. «Ты думаешь, я тебя не хочу?» Она не ответила. Он приподнял её подбородок и поцеловал. Глубоко, спокойно и уверенно. Словно один этот поцелуй мог стереть все сомнения в её теле. Отстранившись, он прижался лбом к её лбу. Его дыхание было тёплым. Неровным. «Я не буду использовать заклинание, — сказал он, — потому что не хочу, чтобы твоя преданность была окутана заклинаниями». Пауза. «Я хочу, чтобы ты пришла ко мне, потому что ты этого хочешь. Потому что ты моя, а не потому что я тебя призвал». Её глаза заблестели. Она потянулась и схватила воротник его одеяния, пытаясь успокоиться. «Я всегда этого хотела». Он поцеловал её снова. На этот раз медленнее. В коридоре было слишком тихо. Ночь слишком оживлённая. И когда он наконец отстранился, в его голосе прозвучал шёпот чего-то опасного. «Я понял, что мне не нужно заклинание, — сказал он. — Если я захочу тебя, я найду тебя». С этими словами он резко потянул её в ближайшую нишу, прижимая спиной к камню, пока его одеяния не окутали их обоих. Его дыхание было тихим, размеренным. Её дыхание уже было прерывистым. Они были скрыты, но не в безопасности. Она посмотрела на него. Лунный свет из узкого окна сверху отражался на чертах его лица, слишком резкий, слишком красивый, слишком опасный. Его рука легла на камень рядом с её головой. Другая рука не нежно сжала её бедро. Его взгляд скользнул вниз к её губам. «Ты дрожишь», — пробормотал он едва слышно. «Нет», — прошептала она в ответ, как будто это всё объясняло. Затем он снова поцеловал её. Сильно. В этом поцелуе не было нежности, не было прелюдии, не было колебания. Он был грубым, поспешным, отчаянным возвращением. Как будто в конце концов ему нужно было наказать её за то, что она существовала без него. Словно её отсутствие могло вырезать в его груди пустоту, и только это, только её губы под его, только её пальцы, сжимающие его воротник, могли её заполнить. Она издала звук, прижавшись губами к его губам, полувздох, полустон, и он впитал его, словно грех. Его рука скользнула под её воротник, кончики пальцев коснулись её пульса, просто чтобы почувствовать, как быстро он может его ускорить. Она выгнулась навстречу ему, прикусив его нижнюю губу в задыхающемся извинении. Это было ужасно, как сильно он её хотел. Как сильно он готов был сжечь весь мир, чтобы держать её в тени рядом с собой вот так. Он прервал поцелуй лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, прижавшись лбом к её лбу. «Кучи-ку, голубки!» Оба вздрогнули. Пивз парил вверх ногами над аркой ниши, кривая ухмылка рассекала его лицо, словно трещина в фарфоре. Свечение его полупрозрачной фигуры мерцало в темноте, как масло. «Непослушный, непослушный, прячется по углам! Мистер Префект и его маленький плакса». Он опустился ниже. «Твои одноклассники знают, дорогая? Диппет знает? Дамблдор знает?» Том мгновенно вытащил свою палочку. «Я всегда могу стереть тебе память, Пивз». Призрак выпрямился, притворно обиженный. «Ооо! Какой страшный мой принц Слизерина. Всегда с размахиванием палочкой и убийственным взглядом. Но ты же не стал бы проклинать меня, правда? Не бедного старого Пивзи, который здесь с тех пор, как бабушка твоей мамы носила панталоны». Том шагнул вперед, медленно и обдуманно. Его голос понизился, как кинжал. «Попробуй». Пивз запнулся. На мгновение на его ухмылке появилась неуверенность. Затем он переключил внимание на Миртл, голос стал приторно-жестоким. «А ты, бедная маленькая Уоррен», — проворковал он, медленно обходя ее. «Все еще в этих ужасных очках, ему они нравятся? Ему нравишься ты? Или просто то, какая ты тихая?» Он усмехнулся. «Может, ему нравится собирать сломанные вещи». У Миртл перехватило дыхание. Она яростно моргнула, плечи напряглись, словно она могла втиснуться в стену. Том двинулся с места, прежде чем она успела что-либо сказать. «Не разговаривай с ней», — сказал он голосом, похожим на черный мороз. «Если только ты не хочешь увидеть, над какими проклятиями я работал в последнее время». Пивз остановился в воздухе. Завис. Затем, с хитрой ухмылкой, он взмыл вверх и исчез, почти вне досягаемости. «Ну ладно… но сегодня мы такие обидчивые, не так ли?» Он напевал себе под нос, медленно кружась. «Не позволяй своим поцелуям отвлекать тебя от ползучих тварей под половицами. В этих стенах всё ещё кровь, о да. Старая магия. Потайные двери. Крики. Дышащие комнаты». Челюсть Тома сжалась, а Пивз лишь невинно улыбнулся. «А вы двое, возможно, захотите поскорее уйти», — добавил полтергейст с напевной радостью. «Старый Дамблдор сегодня рано обходит дома». И с этими словами он исчез в вихре искр, смех эхом разнёсся по коридору. В нише внезапно стало слишком тихо. Миртл схватила Тома за рукав. «Что он имел в виду?» «Ничего», — быстро соврал Том. Затем, мягче: «Он просто пытается вывести тебя из себя. Не слушай его», — сказал он. «Он слишком давно мёртв, чтобы понимать что-либо стоящее для жизни». Затем Том поцеловал её, прежде чем она успела что-либо ответить. «Думаешь, он говорил о Тайной комнате?» — спросила она спустя мгновение, тихим голосом прижавшись к его груди. Том напряг челюсть. Они замерли в тени ниши, чуть дальше последнего шепота смеха Пивза. Ее руки вцепились в переднюю часть его мантии, а очки слегка сползли после внезапного поцелуя. Она посмотрела на него, моргая, с ожиданием. С доверием. Он чувствовал ее вопрос, словно иголку, слегка прижатую к коже. Том медленно выдохнул через нос. «Пивз говорит чепуху, — сказал он. — Половину времени он даже не понимает, что говорит». «Но…» — она замялась. «А что, если…» — «Мы не будем тратить время на его сказки», — перебил он холодным голосом. Не резким, но бескомпромиссным. Она сглотнула то, что еще назревало. Слабо кивнула. «Хорошо». Он провел большим пальцем по ее щеке, и момент снова смягчился, но в ее глазах осталась эта маленькая морщинка беспокойства. Эту мысль она еще не озвучила. Почему мы перестали искать? Но она не стала задавать этот вопрос снова. Потому что не хотела давить на него. Потому что не хотела, чтобы он отдалился. Потому что он был для нее всем миром . Поэтому она молча следовала за ним по коридору, ее пальцы лишь слегка касались края его плаща, и тяжесть вопроса ослабевала, но так и не исчезала полностью. Комната когда-то была заброшенным хранилищем трофеев, давно забытым за запертой дверью коридора и гобеленом, настолько изъеденным молью, что он едва держался на стене. Но Том преобразил её, по кусочкам, пока она не стала почти мягкой. Перед окном стояло единственное кресло с высокой спинкой. Одна из свечей мягко парила над головой, словно заколдованная оставаться низкой и тёплой. Тени двигались, как дыхание. Миртл свернулась калачиком у него на коленях, согнув колени, голова покоилась прямо под его подбородком. Одна его рука лениво лежала на её талии, другая держала открытую книгу на подлокотнике. Её дыхание было ровным, очки немного сползли от того, как её лицо прижалось к его груди. Это было то, что он позволял себе. Не тепло. Не мягкость. Не привязанность. Эти слова были для других людей, для людей поменьше. Но контроль — да. Тишина. Тихий триумф обладания чем-то, что принадлежало ему. Чем-то податливым, верным и невероятно преданным, прижимающимся к нему, словно тайна. В этом была сила, не та, что разрушает королевства, а та, что глубоко укореняется в душе и наполняет тишину. Он, вероятно, мог бы убивать, не моргнув глазом, разрушать без сожаления. Но здесь, в тусклом свете свечи, с ее маленьким телом, обнимающим его, и ее дыханием, касающимся его ключицы, он не чувствовал ничего от этой жестокости. Только неподвижность. И глубокое, тяжелое для костей осознание того, что она принадлежит ему. Что он был создан для великих и ужасных дел, но и от этого он не знал, сможет ли отказаться. Возможно, он думал, что она спит, пока она не заговорила. «Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет после смерти?» «Я не умру». Его ответ прозвучал слишком быстро, слишком безжизненно. Она наклонила голову, чтобы посмотреть на него, озадаченная. Затем тихонько рассмеялась. «О, — сказала она, слабо улыбаясь, — конечно, нет. Глупый вопрос». Он ничего не сказал. Потому что она не знала. Он не знал, какие тома читал при свечах в Запретной зоне. Он не знал заклинаний, выгравированных на корешках книг в переплетах из проклятой кожи. Он не знал, что уже представлял свою душу, не целую, а разделенную, бессмертную. Неубиваемую. Вместо этого он уклонился от ответа. «А ты?» — спросил он тише. Она пожала плечами, прижавшись к нему. «Я бы не возражала». От этого у него в груди что-то похолодело. «Нет», — сухо ответил он. Она снова моргнула, удивленная. «Я не то чтобы хочу», — мягко сказала она. «Я просто не возражала бы. Если бы это случилось». «Нет». Его хватка на ее талии слегка усилилась, став собственнической, непреклонной. «Тебе нельзя». «Нельзя?» — повторила она, на ее лице появилась едва заметная улыбка, она пыталась сохранить легкость. Но он не улыбнулся. Даже не моргнул. «Я не шучу, Уоррен». Она на мгновение замолчала. Затем она, с некоторой нерешительностью, задумалась. «…То есть, если бы мне пришлось умереть, может быть, я бы не возражала стать призраком». Это застало его врасплох. «Призрак», — резко повторил он. Она подняла руку, чтобы поправить очки. «Как Пивз. Или сэр Николас. Думаю, у меня бы это получилось». «Ты думаешь, это судьба, которую стоит желать?» «Не знаю», — пробормотала она. «Просто… я нигде не принадлежу, по-настоящему. Мир маглов, кажется, меня не хочет. А волшебный мир едва меня терпит. Может быть, призракам я бы понравилась». Мышца на его челюсти дернулась. Он не мог сказать, что чувствует, он не знал, что это. Гнев — да, но не на нее. На мысль о том, как она так беззаботно говорит об исчезновении. О том, что станет лишь мимолетным воспоминанием в коридоре. Он пошевелился, она напряглась, но затем его рука скользнула в ее волосы, обхватив затылок, и он поцеловал ее. Медленно, нежно. Такой, который перехватывал дыхание и возвращал его, превращая во что-то новое. Она растаяла в его объятиях. «Ты не имеешь права говорить такие вещи», — прошептал он ей в губы. Она слегка кивнула. «Хорошо». «Никаких призраков», — добавил он, крепче обнимая ее и прижимаясь губами к ее виску, словно давая клятву. Впервые с тех пор, как он познакомился с ней, он задумался о будущем, о ней и о своем будущем. Но в его будущем не было места для таких вещей, как она. Не совсем. Не в том смысле, в каком люди подразумевают «наличие кого-то». Она не вписывалась ни в одно из его представлений о будущем. Ни поместья. Ни наследников. Ни брачных союзов, ни жен в изумрудно-зеленых одеждах. Он никогда не планировал мягкость. И, видимо, она тоже об этом думала. Она слегка пошевелилась и подняла голову ровно настолько, чтобы заговорить. «А как насчет будущего?» Ее голос не был обвиняющим. Просто мягким. Как будто она спрашивала о погоде за окном, только речь шла о них. Том не ответил. Она посмотрела на него, пытаясь снова. «Как долго ты будешь меня держать?» Его взгляд не дрогнул, но что-то за ним закрылось. Это был слишком открытый вопрос. Слишком постоянный. А постоянность никогда не входила в его планы. Власть, конечно. Бессмертие, безусловно. Но девушка? Он открыл рот, и ничего не вышло. Какой бы ответ ни вертелся у него на языке, он был слишком острым, чтобы его дать. Через мгновение ее взгляд опустился. Плечи слегка сжались. Она помолчала немного. Затем пробормотала тихо и осторожно: «Я немного устала», — сказала она, еще немного отстранившись. «Думаю, я бы хотела вернуться в общежитие. Если это возможно». В ее голосе звучал тот тонкий вопросительный оттенок, который она никогда не использовала ни с кем, кроме него. Словно даже усталость нуждалась в разрешении. Словно она спрашивала, разрешено ли ей по-прежнему отступать. Он тоже не знал, как ответить на это. Потому что что-то изменилось. Что-то, что он не мог точно назвать, но он чувствовал это в расстоянии между ее телом и его. Не в дюймах. В весе. Он не знал, как это исправить. Потому что это, что бы это ни было, казалось слишком близким к чему-то обыденному. К чему-то эмоциональному. К чему-то, о чем говорят люди в отношениях. А Том Риддл не занимался отношениями. Он занимался контролем. Он занимался собственничеством. Но сейчас этого было недостаточно. На этот раз она не смотрела ему в глаза. Ее руки потянулись к рукавам кардигана, она хотела сделать что-то, не глядя на него. Ее голос был слишком спокойным, слишком размеренным, словно она тихонько решила не расплакаться перед тем, кто не будет знать, что с этим делать. Том стоял молча, стряхивая невидимую пыль со своей одежды. Его мысли метались в поисках ответа, фразы, жеста, чего угодно, чтобы удержать ее. Но все, что приходило ему в голову, звучало как приказ. А она просила не об этом. «Я провожу тебя». Она подняла взгляд, на лбу появилась едва заметная морщинка. «Знаешь, тебе не обязательно…» — «Я не спрашивал, обязательно ли», — перебил он спокойно, но твердо. — «Я сказал, что проведу». Она не стала спорить. Просто тихо кивнула. Расстояние между ними повисло тяжелым, словно дым, который никак не рассеивался. Они шли молча, коридоры вокруг были темными, единственным звуком был шепот их шагов. Том, как всегда, держался рядом, его рука лишь однажды коснулась ее локтя, когда она споткнулась у лестницы. Сегодня вечером она не цеплялась за него. Не опиралась, но и не отстранялась. У подножия башни Равенкло она остановилась. Посмотрела на орла, затем на него. «Спокойной ночи», — тихо сказала она. Он долго смотрел на нее. Его голос, когда он наконец прозвучал, был тише обычного. Более напряженным. «Ты будешь в порядке?» Она немного помедлила. «Конечно, буду». И затем она исчезла, ее шаги были легкими, ее тень медленно исчезала по мрамору. Том долго оставался у подножия лестницы после ее ухода. Он не знал, как следовать за кем-то туда, где он не нужен. И ему не нравилась тишина, которая оставалась после этого. Коридор за пределами башни Равенкло был тих и холоден, камень скользкий от ночного тумана, проникающего сквозь трещины высоких стен замка. Том спускался по лестнице, словно тень, бесшумно и точно, каждый шаг сопровождался эхом его начищенных ботинок по камню. Поздний час окутал замок тишиной. Он направлялся в подземелья. Таков был план. Вернуться, восстановить контроль. Успокоиться в знакомой прохладе гостиной Слизерина, продолжить изучение оккультных текстов, которые он тайком вынес из Запретной зоны. Но по мере того, как он спускался, каждый коридор становился все темнее, что-то в его груди сжималось слишком сильно, чтобы это игнорировать. Ее голос все еще эхом разносился. «Как долго ты будешь меня держать?» — тихо и неуверенно, с оттенком колебания. Он сжал челюсти. Почему она спросила об этом? Почему сейчас? Почему с таким взглядом, словно она знала, что у него не будет ответа, словно она уже собиралась уйти? Он сделал все. Обеспечил ей безопасность. Комфорт. Власть, которую она даже не осознавала. Он сделал её своей. Неужели она забыла, что это значит? Раздражение расцвело, как синяк за рёбрами. Но это была не её вина, на самом деле. Это была его вина. Его собственная слабость. Его потакание своим желаниям. Позволять ей быть рядом, позволять ей оставаться. Позволять себе чувствовать что-то, что теперь тянуло его, как цепи. Он резко повернул в следующем коридоре, не к подземельям, а на восток, к туалету. К истине. Если Уоррен был замешательством, то это была ясность. Если она заставляла его сомневаться, это напомнит ему о цели. Это было его наследие. Начало. Дверь к тёмному трону, до которой никто другой не мог дотянуться. Пока он шёл по коридорам, ярость лизала край его сознания, вспыхивая с каждым шагом. Ярость не на неё, а на то, насколько он позволил ей иметь значение. Он искажал её, формировал и перенаправлял. К тому моменту, когда он добрался до разбитой плитки и мерцающих бра в женском туалете, его лицо замерло, движения снова стали точными. Но внутри что-то бурлило. Вот где ему место. В чреве забытых вещей. В тенях, слишком древних для ее нежных вопросов и ласковых рук. Это не то место, где должна была быть Миртл Уоррен. Вот где он начнет. — В туалете царила тишина, когда он вошел, нарушаемая лишь тихим, мокрым капанием сломанной трубы и дрожащим эхом воды, стекающей по старой плитке. Дверь со скрипом закрылась за ним с неохотой, и слабое мерцание его палочки отбрасывало длинные тени на треснувшие зеркала и сломанные кабинки. Это место всегда было ее. Ее убежище. Ее могила. Ее часовня уединения. Но сегодня оно было его. Он направился к раковине, целеустремленно сжимаясь под кожей, закатав рукава, размеренными шагами. Раздражение от коридора Равенкло не покидало его, оно цеплялось за него, как туман, тяжелее гнева, темнее разочарования. Это была ярость чего-то, что распадалось под его пальцами. План рушился. Чувство, которого он не хотел, ускользало сквозь щели. Мраморная раковина слабо блестела под пылью, а змеи на кранах смотрели на него пустыми, безглазыми взглядами. Он коснулся прохладного фарфора кончиками пальцев. Его форма запечатлелась в его памяти — с рисунка Уоррена, с его собственной одержимости этим предметом. Мрамор был древним, старше самой школы, пронизанным нитями чего-то более темного, более глубокого. Чего-то, что ждало. Он не колебался. Его губы приоткрылись, и он издал звук. Сухое, вьющееся шипение парселтанга, вырывающееся изо рта, словно заклинание, наложенное из самой глубины души. Сначала это изменение не было физическим. Невидимым. Оно началось в воздухе. Внезапная тяжесть, словно сами стены затаили дыхание. Факел на стене яростно мерцал. Где-то под полом что-то шевельнулось. Длинный, низкий звук, словно древний камень, вспоминающий, как двигаться. А затем мрамор начал раздвигаться. Змеи извивались и переплетались. Раковина открылась, словно пасть. Открылась винтовая лестница, спускающаяся в черноту, которая поглощала свет, как воду. Том не двигался. Первым делом его поразил запах земли, гнили и чего-то древнего, чем сама жизнь. Запах, который говорил о костях, тайнах и темной-темной магии. Магии, не тронутой веками. Магии, не предназначенной для человеческих рук. Он вгляделся в темноту, и на мгновение, лишь на мгновение, что-то внутри него отпрянуло. Не страх. Никогда не страх. Но в груди появилось сжатие, в конечностях — яростная неподвижность. Словно он наконец достиг порога собственного мифа, и теперь миф оглянулся на него. Он всегда знал, что откроет его. Но никогда не позволял себе гадать, что будет дальше. Тишина внизу была слишком огромной. Слишком всезнающей. Воздух на его лице казался живым, он словно пробовал его на вкус. Он судил его. Его рука вцепилась в край сломанной раковины. Стиснув зубы, он мог спуститься вниз. Он мог погрузиться в легенду. Повелевать всем, что спит под землей. Выписать свое имя на камнях Зала и восстать как нечто большее. И все же, на мгновение в его голове мелькнул образ несчастной девушки. Свернувшейся калачиком у него на руках, очки сдвинуты набок, оставляя черные следы на коже. Легкая дрожь, когда он повысил голос. То, как она прошептала его имя, словно клятву, которую не понимала. Что-то сжалось в нем. Резко и внезапно. Он отступил назад. Всего один раз. Не сегодня. Он позволил заклинанию рассеяться, и с медленным, извивающимся звуком мраморная пасть снова закрылась. Змеи замерли. Тишина вернулась. Но это было не то же самое. Он вернется. Но не как мальчик, пытающийся что-то доказать. В следующий раз он точно спустится с небес как бог . Том избегал её. Не жестокостью. Не холодными словами или отсутствием на публике. Нет, это было бы просто. Это было бы легко. Вместо этого он избегал её с точностью до мелочей. Его просто не было рядом. Никаких ночных прогулок, тайных встреч за занавесками или в заброшенных классах. Никаких книг, молча подвинутых к её стороне стола, никаких посещений библиотеки после комендантского часа. Когда она проходила по коридорам, иногда чувствовала его взгляд, чувствовала притяжение от того, что за ней наблюдают, но когда она оборачивалась, ничего. Снова исчезало. Он всегда исчезал. Но он всегда наблюдал за ней. Он знал, что она чувствует это, словно пустоту за ребрами. Наблюдал, как она натянуто улыбается людям в коридорах. Отвечает на вопросы на уроках. Кивает, когда её вызывают. Но блеск в её глазах потускнел. Он не видел её эскизов. Она не возвращалась в их уголки библиотеки для учёбы. Он даже знал, что она мало ест. И, возможно, в этом и был ответ. Как долго ты будешь меня держать? Пока не попросишь большего. Том знал, что ей грустно. Конечно, знал. Он видел её на уроке древних рун, как её глаза не отрывались от пергамента, как дрожали её пальцы, когда она писала. Она ни разу не посмотрела на него. И это должно было его порадовать, но вместо этого зуд сжал его грудь, словно неуловимая судорога. Однажды он прошёл мимо неё в коридоре. Она несла слишком много книг, волосы падали ей на лицо. Она его не заметила. Или заметила, но не посмотрела. Это было бы хуже. И ещё хуже, он был не единственным, кто это видел. Олив Хорнби заметила. Как хищник, учуявший кровь. И другие тоже. Всё началось с мелочей. Жестокая ухмылка. Громкий шёпот. Бумажная птичка, заколдованная так, чтобы на каком-то уроке она полетела к голове Миртл, достаточно острая, чтобы ужалить. Они смеялись, Уоррен уронила чернильницу. Никто не помог ей её поднять. И Миртл не сопротивлялась. Не так, как раньше. Не с тихим вызовом или бормотанием проклятия. Она просто становилась меньше. Шаги короче. Ее присутствие притуплялось. И Том все это видел. Он избегал ее не потому, что ему было все равно, а потому, что ему было слишком не все равно, потому что что-то в том, что она принадлежит ему, начинало перестраивать все, что он построил. И ему нужно было ненавидеть это. Он игнорировал жжение в запястье. Оно было не таким сильным. Оно уже не было острым. Оно стало хуже, оно стало постоянным. Тупая боль, которая означала, что ей больно. Не в опасности. Не умирает. Просто синяк, может быть. Потрясена. Снова плачет. Он сжал кулак до боли в костях. Он не пойдет к ней. Это она предложила ему свою кожу, свои руки, свое доверие. Он не просил ее свернуться калачиком у него на коленях, как будто ей там место. Он не просил ее целовать его грудь, как будто это святое. Он не спрашивал… Он не спрашивал… Том прижал запястье к холодному мрамору раковины и снова проигнорировал магию. Жжение от Клятвы вспыхнуло под его кожей, словно второе сердцебиение, проклятое напоминание о том, что в момент безумия он создал нечто реальное. Что он обещал защитить её. Что кровь в его жилах теперь откликается на чужую боль. Это вызывало у него отвращение. Не потому, что он не мог с этим справиться. А потому, что это изменило его. Потому что это заставляло его думать о ней, когда он этого не хотел, не как о шахматной фигуре, заклинании или имени на полях, а как о девушке. Его девушке. Тёплой, мягкогубой, дрожащей девушке, положившей руки ему на плечи, с широко раскрытыми от желания глазами. А иногда… Боже, иногда… Когда он больше не мог этого выносить, когда боль в теле превосходила холодный расчет его разума, он запер дверь ванной и открыл кран. Пар клубился по комнате, словно дыхание. Он медленно разделся. Он не спешил. Он стоял под обжигающей водой и представлял ее губы на своей ключице, звук, который она издавала, когда он нежно кусал ее за пульсирующую точку. Он представлял ее в этой проклятой сорочке. Снова. Он представлял ее прикосновение, ее покорность, ее желание. Его рука низко опустилась на живот, и он ненавидел это, ненавидел то, как естественно это ощущалось сейчас, как легко образ ее входил на место, словно заклинание, которое он слишком хорошо знал. Как будто она заклеймила его. Как будто он не мог стереть ее из своей памяти. Иногда он шептал ее имя. Не желая того. Не громко. Просто достаточно, чтобы воздух зацепился за него. Молитва. Проклятие. Пятно. И когда он приходил, задыхаясь, разъяренный и испытывающий отвращение к самому себе, все всегда заканчивалось одинаково. Его запястье все еще горело. А Уоррена все еще не было в его объятиях. — В замке никогда не было так шумно и тихо. Тома это никогда не беспокоило. Наоборот, он приветствовал тишину. Но тишина без её присутствия была чем-то новым. Том бродил по коридорам, словно тень, молчаливый, неподвижный, едва заметный, и всё же стены отдавались эхом громче, чем прежде. Витражи пропускали утренний свет на каменные полы, и он ненавидел их за это. Они не знали. Они никогда не знали. Он избегал туалета на втором этаже. Он избегал её. Не в театральной жестокости, не с насмешками или отстранённостью, пронизанной злобой. Нет, он просто решил не идти. Решил не видеть её. Не потому, что не хотел. А потому, что хотел. Слишком сильно. И в этом была проблема. Когда он закрывал глаза, он видел её. Он видел, как перехватывало её дыхание, когда он касался её шеи, как её глаза закрывались, словно это было что-то священное. Он помнил, как она прижалась к его одежде, словно это был весь её мир. Форма её тела у него на коленях. Дрожали её пальцы, когда она проводила ими по пуговицам его рубашки. Но хуже этого были вещи, не связанные с физической стороной. То, как она смотрела на него. С доверием. С этой мягкой, упрямой преданностью. Словно он был чем-то большим, чем просто человеком. Словно он был чем-то хорошим. Он сидел один в общей гостиной, с открытой книгой на коленях, и ни единого слова не сообразил. Страницы давно превратились в бессмысленные строки. Лестранж и Малфой над чем-то смеялись, но он не слушал. Нотт снова принесла новости из Министерства. Блэк задал ему вопрос, а он не ответил. Он думал о Нерушимой клятве. О том, как она горела, когда с ней что-то случалось. О том, как она оставалась теплой даже сейчас, тихое, постоянное напоминание под кожей. Тайная боль, которую он не мог заглушить. Он хотел пойти к ней. Хотел снова увидеть, как она рисует, нахмурив брови, с рукавами, испачканными чернилами и красками. Хотел, чтобы ее глаза загорелись, когда она увидит его в дверях. Хотел снова почувствовать ее руки. На нем, для него, благодаря ему. Но он не пошел. Он сказал себе, что так лучше. Сказал себе, что это нужно, чтобы расставить приоритеты. Что ему нужно побыть одному. Но правда просачивалась сквозь ложь. Он был зол. Не на нее. На себя. Потому что так не должно было быть. Она не должна была иметь значения. И всё же... В ту ночь он смотрел на огонь и чувствовал себя холоднее, чем был сам. В гостиной Слизерина слабо потрескивал огонь, лизая влажный очаг, словно тот тоже не хотел гореть. Рыцари собрались сегодня вечером. Лестранж лениво развалился на бархатном диване, поставив один ботинок на отполированный край стола. Блэк и Нотт перешептывались в своей обычной манере. Малфой сидел с безупречной осанкой, с пергаментом в руке, спокойно и внимательно просматривая сделанные записи. Никто не смел подойти к ним близко. Змеиное логово в змеином логове. А Том Риддл стоял, облокотившись одной рукой на спинку кресла, неподвижно. Он почти ничего не сказал. Едва поднял глаза, когда они начали. «Опять Хагрид», — наконец произнес Малфой, растягивая имя, словно оно было горьким на языке. «Гриффиндорский полувеликан. Все еще крадется там, где не должен». «Опять подземелья?» — фыркнул Лестранж. «На этот раз его поймал староста. Не наш. Один из Равенкло. Сказал, что слышал что-то, какой-то щелчок». «Ты думаешь, он что-то там скрывает?» Нотт подняла бровь. Малфой пожал плечами. «Возможно. Может, он над чем-то работает». Том промолчал. Последовала короткая пауза, прежде чем Блэк наконец взглянул на него, нахмурившись. «Загадка?» Он не ответил. Нотт откашлялся. «Том». Его имя снова прозвучало резче. Том медленно моргнул, отрывая взгляд от какой-то невидимой точки на стене. «Хм?» Малфой тихонько усмехнулся. «Возможно, я впервые вижу, чтобы вы не слушали. Запомните это, парни». «Что-то тебя беспокоит?» — осторожно спросил Нотт, менее насмешливо, чем остальные. Его тон был нейтральным, возможно, даже обеспокоенным. Том выпрямил спину, хотя выражение его лица оставалось нечитаемым. «Ничего». «Должно быть, что-то незначительное , раз ты игнорируешь собственное собрание. Мы говорим о полувеликане и, возможно, о каком-то незаконном деле. Это ты сказал, что нам нужно следить за тем, что ускользает от внимания». Блэк что-то промычал. Том не поддался. Он лишь переступил с ноги на ногу и наконец отошёл от стула. «Тогда следи за ним», — сказал он бесстрастно. «Я уверен, что вы четверо на это способны». Что-то в его словах рассекло воздух. Не угроза. Не совсем. Но этого было достаточно, чтобы улыбка Блэка померкла. «Я просто хотел…» — «Я знаю, что ты имел в виду», — холодно перебил Том. — «И мне не нужны пояснения». Короткая, ледяная пауза. Затем Нотт, всегда дипломатичный, попытался снова. «Ты… в последнее время рассеян. Больше, чем обычно». Взгляд Тома метнулся к нему. «Я тебя чем-то подвожу?» — «Нет», — быстро ответил Нотт. — «Только…» — «Хорошо». Еще одна пауза. Еще один всплеск огня. Лестранж что-то пробормотал себе под нос. Малфой наклонился, чтобы прошептать в ответ, слишком тихо, чтобы расслышать. Но Том услышал последовавший смех, короткий и нервный. И от него у него сжались челюсти. Потому что они были правы. Он был рассеян. И что еще хуже, он знал почему. Одно дело желать ее. Жаждать ощущения ее губ на своих. Гореть от воспоминаний о ее теле, прижатом к его. С этим он мог смириться. В подходящие моменты он даже мог ею воспользоваться. Но пытаться не желать её? Это была война, которую он проигрывал. А проигрывать он не привык. Это сделало его острее. Медленнее, но острее. Как лезвие, заточенное на неправильном точильном камне: лезвие всё ещё смертоносно, но есть риск его сломать. Он снова и снова убеждал себя, что всё это — слабость. Шепот в глубине души, повторяющий истину, на которой он построил свою жизнь. Но если это правда, почему отпустить её было всё равно что утонуть? Это не имело смысла. Совершенно никакого. Если она была слабостью, а она должна была быть таковой, согласно всем принципам, которыми он руководствовался, то почему её присутствие ощущалось как власть? Почему её дыхание перехватывало от его прикосновения, словно победа? Почему звук, который она издала, когда он поцеловал её в шею, эхом отдавался в его голове громче любого заклинания? Слабость должна разъедать. Должна разъедать его. Но это ощущалось как сила другого рода. Сила, которая подчинялась только ему. Сила, которая доверяла ему, даже когда он этого не заслуживал. Сила, которая дрожала, когда он произносил её имя. Это должно было его ужаснуть. Ужасало. Но недостаточно, чтобы остановиться. Недостаточно, чтобы отпустить. Он оторвал взгляд от остальных и направился к лестнице. «Куда вы идёте?» — крикнул Малфой позади себя, полусмеясь. «Куда-нибудь в тишину». — А как же Хагрид? — Нотт нахмурился. — Смирись с этим. Он уже ушел. Уже поднимался по ступенькам. Уже думал, сколько ночей он сможет притворяться, что ему все равно, когда весь его мир рушится от дрожащего дыхания девушки и от того места, где когда-то покоилась ее голова у него на груди. — Как только он вошёл в комнату, он сел на кровать. Шторы были задернуты. Палочка была поднята в безмолвном жесте, чтобы отгородиться от мира. Тишина была глубокой, интимной, и он ненавидел, как быстро его тело реагировало на воспоминания о ней. О том, как она прижалась к нему, словно ей не место нигде больше. О тихом вздохе, который она издала, когда его губы коснулись её ключицы. Она. Всегда она. Словно след, который она оставила на нём, был не просто воспоминанием, а одержимостью. Он сел на край кровати, вцепившись рукой в ​​край матраса, борясь с ним, а затем сдавшись. В нём не осталось никакой дисциплины, по крайней мере, в отношении неё. Только невыносимое давление желания. Потребности. Её. Его рука скользнула вниз, в штаны, и в тот момент, когда он позволил себе вспомнить её голос, шепчущий его имя в темноте, его самообладание рухнуло. Он совершал это действие, как исповедь, медленно и отчаянно, сжав челюсти, тяжело дыша, словно мог изгнать её призрак из своих костей каждым движением. Но даже когда всё закончилось, даже когда дрожь покинула его тело и к нему вернулось дыхание, боль не утихла. Наоборот, она расцвела. И её имя оставалось у него на устах, словно проклятие. Было уже за полночь, когда он сдался. Тишина в его спальне душила его. Никакие слова в дневнике не успокаивали дрожь в его руках. Никакое обаяние, никакое прикрытие, никакая логика не могли устранить эту потребность. Это уже было не желание. Это было что-то более древнее, более первобытное, укоренившееся не в разуме, а в теле. Ему нужно было почувствовать её. Прикоснуться к чему-то реальному. Утвердить ту часть себя, которая всё больше погружалась в безумие, чем дольше он пытался притворяться, что она не проложила себе путь в его лоно. Просто её губы. Так он говорил себе. Один поцелуй. Одна секунда. Потом он снова будет притворяться, что она ничего не значит. Он поднялся с кровати с грацией тени. Надел свои одежды, которые струились за ним, словно разлитые чернила, пока он двигался по замку, невидимый и не спящий. Каменные коридоры были темными и холодными, окна запотевшими от ноябрьского холода. Луна наблюдала за ним сверху, наполовину скрытая в тумане. Каждый шаг был тщательно продуман. Каждый поворот пройден по памяти. Он бесшумно добрался до подножия башни Равенкло. Там, под бронзовым дверным молотком в виде орла и аркой, усеянной звездами, он остановился. Его палочка прошептала заклинание Разочарования , холодная магия капала на него, словно масло, стирая его очертания в темноте. Он был осторожен, словно хирург. Тень в месте, где никто не наблюдал. Дверь тихонько со скрипом открылась, и он шагнул внутрь. Он знал дорогу в эту комнату, он уже ходил этим путем раньше. Оказавшись внутри, он первым делом направился к кровати Хелен Эбботт. Взмах палочки, почти бесшумный. Шторы захлопнулись, словно замолкшие губы. Еще одно движение, еще одно заклинание, воздух вокруг нее слегка замерцал, и мир на ее стороне комнаты растворился в небытии. Ни шепота, ни внезапных вздохов, ни случайностей. Следующей была кровать Уоррена. Его дыхание замедлилось. Сердце не остановилось. Он смотрел на неё как голодный человек, приближался к ней, словно нечто древнее и неудержимое, как уже наложенное заклинание. Одна рука потянулась, чтобы снять заклинание Разочарования , и его силуэт растворился рядом с ней, тени сползли с его плеч. Она лежала, свернувшись калачиком в простынях, очки аккуратно лежали рядом с подушкой, изгиб её шеи был открыт в тусклом серебристом свете из заколдованных окон общежития. Её губы были мягкими, ничего не осознаваемыми. Бровь слегка нахмурена. Возможно, она мечтала о том, как он её бросил. Он наклонился. Сначала поцеловал её в лоб, не из нежности, а из чувства принадлежности. Тихое признание. Она пошевелилась, дыхание перехватило, ресницы затрепетали. В замешательстве. Всё ещё где-то между сном и пробуждением. «Это сон?» — хрипло прошептала она. «Лучше бы тебе им быть», — пробормотал он голосом, словно черный бархат. Затем он поцеловал ее. Без предупреждения. Без прелюдии. Просто его губы прижались к ее губам, жадно и ненасытно. Поцелуй, рожденный из сдерживания, вырвался наружу. Поцелуй ночей, проведенных в тишине и голоде, поцелуй мыслей, которые он пытался утопить в горячей воде и каждый раз терпел неудачу. Она ахнула, прижавшись губами к его губам, пальцы вцепились в его халат, когда он притянул ее к себе, словно хотел разорвать ее на части и создать заново одним движением. Его рука нашла ее талию, шелк ее ночной рубашки скользнул под ладонью. Он сжал ее там, не нежно, а отчаянно. Ее тело выгнулось навстречу его. Ее губы раскрылись под его тяжестью. Он целовал ее так, словно она была ответом на каждый жгучий вопрос, за который он ненавидел себя. Словно она была ему обязана этим дыханием. Этим подчинением. Этим трепетом. И она дала его не потому, что должна была, а потому, что хотела. Потому что всегда хотела. Ее руки скользнули по его спине, неуверенно, но с нетерпением, и он застонал ей в рот. Звук был таким низким, таким надломленным, что, казалось, он доносился откуда-то гораздо глубже, чем из его горла. Он целовал ее, словно одержимость. Словно возмездие. Словно она была грехом, и он выбирал его снова и снова. Он без колебаний забрался в ее постель, его движения были плавными, но под поверхностью ощущалась дрожь. Матрас прогнулся под его весом, и она тихо ахнула, когда он расположился над ней, опираясь на локти, чтобы не давить на нее всем весом. Его пальцы запутались в ее волосах, другой скользнул по ее спине, притягивая ее полностью в свои объятия, к себе. Ее дыхание прерывалось между поцелуями, голос дрожал, когда его губы жадно двигались по ее губам, спускаясь к челюсти, шее, ключице, где сползла ночная рубашка. Она ахнула, дрожа в его объятиях, ее пальцы впились в ткань его рубашки. «Том…» — прошептала она, ошеломленная, едва в силах говорить сквозь поток его губ. «Это не сон». Он замер на долю секунды. «Заткнись», — прорычал он ей в губы. «Заткнись, заткнись, заткнись…» Слова прозвучали между поцелуями, грубые и неумолимые, в его голосе чувствовалась какая-то надломленность и пугающая человечность. Каждое повторение сопровождалось новым поцелуем, новым движением его бедер, новой собственнической хваткой его руки в ее волосах, на бедре, на талии. Она тихо ахнула, растворяясь в нем, словно ее тело знало ритм, словно ей не хватало его веса, хотя она никогда и не ощущала его в полной мере. Он целовал ее сильнее, словно ее слова вслух разрушили что-то хрупкое, что он пытался сохранить. Словно признание в реальности уничтожило бы его. Ее тело снова растаяло в его объятиях, но ее пальцы скользнули к его подбородку, словно пытаясь удержать его, напомнить, что она настоящая, что она здесь. Поцелуй прервался лишь для того, чтобы он смог перевести дыхание, прижавшись лбом к ее лбу. Она вцепилась в его плечи, задыхаясь под ним, слегка выгибаясь навстречу поцелую, пока его пальцы скользили по ее талии, вверх по боку, одновременно благоговейно и голодно. «Уоррен», — прошептал он ей в губы хриплым, низким голосом. — «Ты не должна позволять мне этого делать». Но его губы не остановились. Они скользнули вниз по ее челюсти, шее, ключице. Каждый поцелуй был признанием, требованием, молитвой. Она ахнула, и он почувствовал дрожь в ее ногах, когда они зашевелились под ним. Ее пальцы скользнули в его черные волосы, словно чтобы удержать его, чтобы он оставался настоящим. Его руки обхватили ее бедра сквозь одеяло, затем откинули его достаточно, чтобы прижаться к ней еще ближе. Все еще одетый, все еще контролирующий ситуацию. Он не был нежным, но и не был жестоким. Он пожирал ее, как будто она была чем-то украденным, чем-то, чего ему никогда больше не позволят иметь. И на мгновение, на этот затаенный вздох, он позволил себе почувствовать это. Безумие желания ее. Ужас потребности в ней. И силу ее желания вернуть его. Его губы скользнули вниз по ее челюсти, к шее, где пульс бешено колотился под его губами. Его язык коснулся ее один раз, и она сильно вздрогнула под ним. Он тихо застонал. Том не остановился. Он не мог. Его рот опустился ниже, целуя ее ключицу, до выреза ночной рубашки. Одна рука скользнула под нее, распластавшись на ребрах, и он целовал каждое из них, обводя ее, завладевая ею, запоминая ее карту, словно она была книгой, которую никому другому никогда не позволят прочитать. Она слегка выгнулась, губы приоткрылись в мягком, испуганном выдохе, пальцы нашли затылок. Он поцеловал ее сильнее. Она задрожала. Не от страха, уже не от страха, а от какой-то хрупкой смеси удивления, боли и потребности. Том слегка приподнялся, чтобы резко выдохнуть и утащить ее за собой на матрас. Его руки притянули ее к себе на колени, и она, не задумываясь, села на него верхом. Он снова поправил ткань ее ночной рубашки, позволив ей немного сползти, обнажив одно плечо, затем наклонился и поцеловал ее с медленной, мучительной нежностью. Она скользнула пальцами к воротнику его рубашки и начала расстегивать ее, сначала неуклюже, а затем быстрее, когда руки привыкли. Его кожа была холодной на ощупь, фарфоровой и острой, как резной мрамор, но живой. Он тихо зашипел, когда ее пальцы нашли его грудь, и снова поцеловал ее, на этот раз медленно, с открытым ртом, словно пытаясь сожрать что-то, что чуть не было у него отнято. Он пробормотал что-то ей на кожу, что-то гортанное, яростное, низкое. Что-то о том, как она сводила его с ума, как он не мог вынести мысли о том, чтобы кто-то другой прикасался к ней, говорил с ней, даже смотрел на нее слишком долго. Она уже дрожала у него на коленях, свернувшись калачиком, словно что-то драгоценное и хрупкое. Он медленно провел руками по ее бедрам, спине, мягкой ткани ночной рубашки, которая колыхалась от ее дыхания. Его губы снова коснулись края ее челюсти, затем скользнули вниз по шее, на этот раз медленнее, пока не достигли впадины под горлом. Она тихо ахнула, когда он поцеловал это место, и ее руки вцепились в его руки, не для того, чтобы остановить его, а чтобы удержаться. Затем, осторожно, он снял бретельку ее ночной рубашки с плеча. Она замерла. Задыхаясь. С широко раскрытыми глазами. Но она не сопротивлялась. Том некоторое время наблюдал за ней. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, губы приоткрылись. А затем, медленно, он позволил ткани сползти ниже, обнажив одну грудь. Ее дыхание замерло. Том молчал. Он только смотрел. Не с жадностью, не с жестокостью, а словно она была чем-то неприкасаемым. Тайной. Реликвией. А потом он склонил голову и поцеловал её там, медленно и мучительно, его губы, тёплые и упругие, прижались к её коже. Она издала тихий звук, захлебнулась и инстинктивно выгнулась навстречу ему. Его рука нежно обхватила её грудь, большой палец медленно и гипнотически поглаживал сосок. Она вздрогнула. Затем снова ахнула, взволнованная и удивлённая, когда его губы сомкнулись вокруг затвердевшего розового бугорка, не грубо, не торопливо, а с той же безумной осторожностью, с которой он старался не сломать что-то хрупкое. Её пальцы запутались в его волосах, глаза закрылись. «Том…» — прошептала она, не понимая, мольба это или предупреждение. Но он не остановился. Его рука поддерживала её спину, другая рука всё ещё обнимала её за талию, удерживая её на месте, пока его губы двигались медленно и размеренно. Он снова изучал её, словно заклинанием, чем-то древним и священным. Она тихонько всхлипнула. Это было слишком, это внимание, это ощущение, то, как он, казалось, точно знал, что делать, без её слов. Всё нарастало слишком быстро, её грудь поднималась от неровного дыхания, её бёдра напрягались вокруг его коленей. И вдруг её накрыло всё разом. С тихим, отчаянным вздохом, словно мир перевернулся и исчез за её глазами. Том почувствовал это. Он слегка отстранился, наблюдая, как она теряет контроль над собой, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты, она едва держится на ногах. Его рука медленно, словно кругами, водила её по боку, возвращая её к себе. Она моргнула, ошеломлённая, и посмотрела на него так, словно не понимала, что только что произошло, лишь то, что это целиком и полностью его вина. Его губы были опухшими, голос хриплым, когда он наконец заговорил, едва слышным шёпотом на её покрасневшей коже. «Это, — мрачно и собственнически пробормотал он, словно запечатывая нечто священное в пространстве между ними, — было моим». Она все еще медленно моргала, дыхание было поверхностным, грудь поднималась и опускалась, прижимаясь к нему. Воздух между ними был горячим, тесным и густым от чего-то, для чего у нее не было слов. Ее руки все еще обнимали его за плечи, теперь слабые, неуверенные. Ее ноги слегка дрожали, обвиваясь вокруг его колен, словно даже кости забыли, как ее держать. Том не двигался. Он смотрел на нее, его взгляд был таким прикованным, таким темным, что почти обжигал. Его руки все еще были на ней, прижимая ее к себе, но теперь в его хватке, в его плечах, в его дыхании чувствовалось напряжение. Его губы были слегка приоткрыты. Маленькая брюнетка слегка пошевелилась. «Том…» — прошептала она неуверенно, почти вопросительно. «Это… это нормально?» Ее щеки вспыхнули румянцем. Его челюсть сжалась. Нормально. Ничего в этом не было нормального . Ничего в том, как она раскрылась, прижимаясь к его губам, его рукам, просто от его внимания. От того, как он изучал ее, словно священное писание, и пробовал ее на вкус, словно таинство. Ничто не сравнится с тем, как она всхлипывала, словно он был единственным богом, который у неё остался. Он тяжело сглотнул. «Всё было идеально», — грубо, почти слишком быстро произнёс он. Она замерла. Том медленно выдохнул, словно пытаясь удержать что-то в груди, что не могло выдержать. Его рука скользнула к затылку, пальцы зарылись в её волосы. Его лоб прижался к её лбу, твёрдо, как земля. Он не мог смотреть на неё. Пока нет. Если бы он посмотрел, он мог бы совершить что-то безрассудное. Он мог бы умолять её остаться так, позволить ему продолжать прикасаться к ней, продолжать наблюдать, как она разваливается под его руками. Он мог бы признать, как это неправильно, как это сломлено, как это могущественно, что он мог так с ней поступить. Что она позволила ему. Что она этого хотела. Что это даже не то, что, как ему казалось, ему было нужно, и этого всё ещё было недостаточно. Его голос прозвучал тихо и прерывисто, словно предупреждение им обоим: «Ты не можешь подпускать меня так близко, я тебя погублю». Миртл моргнула, губы приоткрылись, снова в замешательстве. Возможно, от слов, возможно, от тихой дрожи в его голосе. Но прежде чем она успела ответить, он снова поцеловал ее. Не жадно. Не с принуждением. А так, словно она была чем-то, что он уже сломал и не знал, как починить. Ее дыхание все еще было прерывистым, застрявшим где-то между блаженством и замешательством, пальцы безвольно запутались в его воротнике. Его губы коснулись ее губ, всего еще раз. Нежно, словно он не мог вынести ее вкуса и не мог не почувствовать его. И тут она заговорила. Едва слышно: «Но я хочу, чтобы ты меня уничтожил». Она говорила это всерьёз. Боже, она говорила это всерьёз. Её голос был обессилен, измучен усталостью и смирением, но она смотрела на него с такой открытостью, такой мучительно искренней, что он чуть не отстранился. Он не ответил. Не смог. Потому что если бы он ответил, последний проблеск самообладания оборвался бы, и он остался бы. Он остался бы и продолжал бы раздвигать её ноги, пока у неё не осталось бы ничего, кроме него. И самое страшное было не то, как легко он мог это сделать, а то, как сильно он этого хотел. Вместо этого он поправил её ночную рубашку, лёг и обнял её ещё немного. Дал ей сначала уснуть. Он наблюдал, как закрываются её глаза, замедляется дыхание, как её грудь поднимается к его. И как только её пальцы наконец выскользнули из его рубашки, он встал. Тихо, быстро. Застегнул халат, который она расстегнула. Укутал её одеялом за плечи. Прижал последний поцелуй в лоб, который задержался дольше, чем он хотел. Затем он ушёл. Ни прощания. Ни слова. Лишь холодная тишина коридора, когда он исчез обратно в тени замка, его мысли были бурей дрожащих рук и обрывочных молитв. А что на следующий день? Он не смотрел на нее. Не говорил ни слова. И все же ее голос следовал за ним. « Но я хочу, чтобы ты меня погубил». Он звучал в его голове, как заклинание. — И всё же он снова проигнорировал её. Как будто ничего не произошло. Как будто её тело не дрожало под его руками. Как будто он не целовал её, словно одержимый, не шептал ей на ухо предостережения, прижимая к матрасу, на котором она теперь свернулась калачиком в одиночестве. Никаких взглядов в коридорах. Никаких прикосновений пальцев при прохождении мимо. Никаких тайных шагов рядом с ней в темные часы вечера. Ничего. Он прошёл мимо неё. С точностью. С самообладанием. Со всей элегантностью юноши, решившего, что это не имеет значения. В тот четверг она сидела в библиотеке за двумя столиками от него, её блокнот для зарисовок безвольно лежал в руках. Он не поднял глаз. Она прошла мимо него в пятницу вечером у подземелий, слегка дрожа под плащом, не зная, что больнее: холод или тишина. Он не остановился. К третьему дню она начала разрушаться. Он наблюдал за ней слишком внимательно, чтобы не заметить этого. Она перестала нормально питаться. Она отключалась на занятиях. Она даже не заплакала, когда кто-то её оскорбил. Он не ожидал, что она что-нибудь предпримет по этому поводу. «Стоп», — прошипела она ему вслед на втором этаже после занятий. Он медленно повернулся, лицо его было непроницаемым. Знакомая бесстрастная маска. Она выглядела дикой, щеки покраснели от ярости, от горя или от того и другого, слезы уже подступали к глазам, но не пролились. Она не стала ждать приглашения. Просто потянула его за запястье в сломанный туалет. «Ты не имеешь права так поступать», — сказала она дрожащим голосом. «Ты не имеешь права… заползать ко мне в постель посреди ночи, прикасаться ко мне вот так и говорить эти вещи… а потом снова притворяться, что меня не существует». Он ничего не сказал. Его глаза были острыми, холодными, тщательно оберегаемыми. Но его плечи были слишком неподвижны, слишком напряжены. Она подошла ближе. «Ты сказал мне, что я твоя», — сказала она теперь тише. «А потом ты исчезаешь. Снова. Как будто я… как будто я просто что-то, что ты берешь и ставишь, когда тебе удобно. Как будто я ничего не чувствую. Как будто я ничего не значу». Его челюсть напряглась. Она ждала. Ждала. Тишина разрушила что-то внутри неё. «Скажи что-нибудь, Том!» — рявкнула она, слёзы текли ручьём. Он не двигался. Дёрнулась лишь одна мышца на его щеке. А затем его взгляд скользнул мимо неё. К мраморной раковине. Комната, о существовании которой она ничего не знала, была тихой и холодной позади неё. Его голос, когда он наконец раздался, был едва слышен. «Это была ошибка». Уоррен отшатнулась назад, словно её ударили. «Нет», — выдохнула она. «Нет, нет, ты не совершаешь ошибок, не… не лги мне, пожалуйста…» «Перестань плакать», — хрипло сказал он, и слова были резкими от напряжения, а не от жестокости. «Что?» — рявкнула она, голос теперь был пронзительным, хриплым. «Ты не имеешь права так говорить. Тебе даже всё равно…» «А мне не всё равно», — прорычал он слишком быстро. Слишком горько. Признание прозвучало как проклятие. Он замялся. Его взгляд снова скользнул к раковине, украшенной резьбой в виде змеи. Холодный камень. Холодное наследие. Холодное будущее. А затем он повернулся и уже уходил, эхо его шагов стучало сильнее, чем биение ее сердца. Она застыла на месте, дрожа, слезы текли ручьем, не понимая, что причиняет больше боли: его прикосновение или его отсутствие. Позади него, под рукавом, золотые огни на его запястьях горели, словно наказание. Словно правда.