Где она задерживается

Май 1943 года Воздух был пропитан резким запахом травы, а на трибунах доносился отдаленный рев студентов. Знамена уже развевались на весеннем ветру, желтый цвет Хаффлпаффа и красный Гриффиндор сталкивались в небе. Том не собирался смотреть. Квиддич был шумом, зрелищем и отвлекающим фактором. Идеальное укрытие, чтобы бродить по коридорам и углам, оставаясь незамеченным. Но ему нужно было убедиться, где все находятся, и это касалось и Миртл Уоррен. Он проскользнул за затененный край поля, его шаги по утрамбованной земле были бесшумны, и затем он остановился. Голоса доносились прямо впереди, за углом. «…Миртл, пожалуйста. Прости, если я тебя обидел». Скамандер. Это имя ударило, как искра по сухому труту. Том замер, ярость вспыхнула мгновенно, инстинктивно. Он немного продвинулся вперед, чтобы увидеть. Мальчик стоял в мантии Хаффлпаффа, сжимая метлу в одной руке, отчаяние читалось на его лице. Уоррен неловко стояла на траве, ее косы были слегка распущены, глаза нервно метались между землей и им. «Мы раньше были друзьями», — продолжал Скамандер тихим и настойчивым голосом. «Что случилось? Ты стал… другим. Отстраненным». Он тяжело сглотнул. «Ты общаешься с Риддлом? Миртл, разве ты не видишь, кто он? Что он думает о магглах?» Челюсть Тома сжалась, пульс стал холодным и напряженным. «Он тебе не подходит», — настаивал Скамандер. «Разве ты не знаешь, что о нем все говорят? Что он делает? Я не хочу, чтобы ты в это ввязался». Губы девушки приоткрылись, она растерялась, щеки покраснели. Она слабо покачала головой. «Я… я не… Нам не следует разговаривать». Том сжал кулаки по бокам, ногти впились в ладони. Каждый слог, произнесенный мальчиком, был вторжением, посягательством на то, что принадлежало ему. И все же он оставался в тени, его выражение лица было ледяным. Он осмеливался предостеречь ее, словно мог когда-либо узнать ее. Миртл пробормотала что-то слабое, защищаясь, хотя Том не мог расслышать слова из-за нарастающих криков с трибун. Скамандер наклонился ближе, его голос понизился, стал хриплым. «Мне нужно идти. Но я просто хочу, чтобы ты была осторожна, Миртл». Слова пронзили Тома, как лезвие, но его лицо ничего не выдавало. Он отступил в тень, дыхание стало ровным, ярость теперь стала холоднее, острее. Когда прозвучал свисток и игра началась, трибуны взревели от волнения. Но мысли Тома были где-то в другом месте, он уже плел интриги, уже планировал. Трибуны сотрясались от шума, волны ликования прокатывались по полю. Красные и желтые знамена запутывались на ветру, солнце отражалось от метел, когда игроки стремительно проносились высоко в небе. Том стоял в стороне, в тени одной из многочисленных деревянных башен, окаймлявших поле, там, где никто не догадывался посмотреть. У него не было шарфа, не было флагов, только та размеренная неподвижность, которая заставляла его растворяться в фоне. Однако его взгляд ни на секунду не отрывался. Ни от квоффла, ни от преследователей, ни от размытого силуэта снитча, а на Уоррен. Она сидела низко среди рейвенклоуцев, неловко и одиноко. Ее маленький друг Эбботт исчез, несомненно, следуя за Ноттом с покорным взглядом лани. Миртл теребила ленту своей косы, вытягивая шею, чтобы следить за игрой, ее плечи были сгорблены под толпой. Маленькая. Открытая. А слова Скамандера все еще эхом отдавались в голове Тома, словно проклятие. Том напряг челюсть, руки сжали за спиной. В воздухе Скамандер бросился вслед за квоффлом, его метла с неуклюжим отчаянием рванулась вперед. Толпа взревела. Том смотрел, не снимая маски спокойствия, но что-то внутри него сжималось все сильнее, сжимаясь с каждым возгласом в честь хаффлпаффца. Лицо Скамандера пылало надеждой, его глаза сверкали, словно мир мог простить его. И тут сдерживающий фактор Тома лопнул. Это было всего лишь мгновение, тихий, змеевидный поворот воли. Ни палочки не было вытащено, ни слова не произнесено, но сам воздух словно изменился. Шепот магии, темный и точный, коснулся метлы в руке Скамандера. Над игровым полем метла Хаффлпаффа резко дернулась вбок. Скамандер испуганно вскрикнул, вцепившись в ручку. Квоффл выскользнул из его рук. На мгновение он покачнулся, пытаясь удержаться. А затем метла резко дернулась, словно отвергая его. Он потерял равновесие. Толпа ахнула, тысячи людей резко вздохнули, когда мальчик упал. Его тело рухнуло, конечности беспорядочно размахивали, зеленая трава взметнулась вверх. Он ударился о землю со звуком, который разносился даже сквозь рев паники. Игра погрузилась в хаос, игроки метались, профессора выбегали вперед с краев поля. Том не двигался. Он смотрел, тщательно выверенное выражение лица, как Скамандер лежал, скрючившись на поле, толпа кричала, учителя требовали места. И только тогда его взгляд скользнул обратно к Миртл. Она поднялась на ноги, с изумленным лицом и руками, прикрывающими рот. Коса, которую он когда-то заплел ей, дрожала на плече, когда она наклонилась вперед, широко раскрыв глаза от ужаса. Губы Тома изогнулись. Не в улыбку, а в слабую, удовлетворенную тень улыбки. А затем он ушел . В библиотеке воцарилась тишина, тени сгущались между высокими полками, день переходил в вечер. Том сидел за своим обычным столом, словно провел здесь весь день, перо скользило по пергаменту, выражение его лица было спокойным и безупречным. Он не поднял головы, когда вошла Уоррен, ее шаги были быстрыми и неровными, дыхание перехватило. «Том», — прошептала она, сжимая сумку, словно щит. Он поднял взгляд, на его лбу появилась едва заметная морщинка вежливого приветствия. «Ты запыхалась». «Ты…» Она замялась, губы дрожали. «Ты слышал о матче?» «Я не смотрю квиддич», — сухо ответил он, снова опустив взгляд. Она замерла на мгновение, затем поспешно сделала шаг ближе, слова вырвались наружу. «Малкольм… то есть, Скамандер упал. С метлы. Это было ужасно, правда», — пробормотала она, широко раскрыв глаза. «Он без сознания. Профессорам пришлось выносить его с поля». Перо Тома не дрогнуло. Он поставил последнюю отметку на пергаменте, нарисовав схемы заклинаний и распадающейся на части души, затем с осторожностью закрыл книгу перед собой. «И как это меня касается?» Лицо маленькой девочки исказилось, в нем смешались замешательство и ужас. «Он ранен, Том. Серьезно. И это случилось так внезапно. Странные вещи случаются. Разве это не имеет значения?» «Люди падают», — просто сказал он. «С метел. По милости. Это происходит каждый раз. Ничего нового». У нее перехватило дыхание. «Но это было по-другому. Его метла дернулась, словно проклятая». Она прикусила губу, колеблясь. «Я не знаю. Я просто подумала… он сказал…» Она остановилась, щеки горели. Том откинулся на спинку стула, молча изучая ее, его терпение было как лезвие. «Он сказал что?» Ее руки зарылись в юбку. «Ничего. Это не имеет значения», — быстро добавила она, отчаянно. «Ты же был здесь, конечно, в библиотеке». Он поднялся, плавно и бесшумно, протянув к ней руку. Она приподняла подбородок, дрожа, разрываясь между страхом и стыдом. Его рука скользнула под ее подбородок, приподнимая лицо, большой палец коснулся ее губы. Его голос понизился, бархатистый, опасный. «Ты так сильно о нем заботишься, дорогая? Поэтому ты так волнуешься? Хотела бы ты посидеть у его постели в больничном крыле? Подержать его за руку? Прошептать свои страхи?» «Нет! Это не…» Ее глаза расширились от ужаса. «Я тебя останавливаю?» Его слова были гладкими, как стекло. «Ты чувствуешь себя скованной или связанной? Опустошенной тем, что не можешь к нему прибежать?» «Том, нет. Пожалуйста, мне действительно все равно на него, совсем нет». Слезы навернулись на ее щеки. Его взгляд задержался на ней еще мгновение, обжигающий, пока она не сломалась под ним, тихо рыдая. Затем, медленно, его рука смягчилась на ее щеке, большой палец смахнул слезы. Его голос смягчился, словно шелк, скользящий по стали. «Хорошо. Он всего лишь неуклюжий мальчик, который упал. И ты моя. Или я ошибаюсь?» Ее кивок был отчаянным, полным паники. «Нет, конечно, нет. Мне очень жаль, мне совершенно всё равно». Его губы нежно коснулись её виска. «Тогда не трать на него больше ни слова. Я не хочу это слышать. У него нет ничего, что тебе нужно. Всё, что ты собой представляешь, принадлежит здесь. Со мной». Миртл обмякла в его объятиях, её одновременно захлестнули чувство вины и облегчения, она цеплялась за его одежду, словно это было единственное, что удерживало её на ногах. Том обнял её, поглаживая её волосы с невозмутимым, собственническим спокойствием. И в тишине библиотеки, когда её маленькое тело дрожало в его объятиях, он улыбнулся там, где она не могла его увидеть. В библиотеке снова воцарилась тишина. Том сидел, скрестив ноги, перед ним лежала тяжелая книга, а в руке он держал перо, словно ничто его не отвлекло. Едва слышный шорох чернил по пергаменту заполнял нишу, спокойный и невозмутимый. Миртл, свернувшаяся калачиком на стуле напротив, не могла удержать руки. Она скрутила край рукава, прижала ладони к столу, затем потянула за кончик косы, ее мысли кружились, как испуганные птицы. Он уже простил ее. Он обнял ее, вытер слезы, поцеловал в висок. И все же ее грудь все еще болела от беспокойства, от какой-то вины, которую она не могла точно определить. Она не могла перестать смотреть на него. На гладкие линии его лица, на спокойный стиль его письма, словно она и не испортила все своими глупыми вопросами. Ее голос вырвался робким шепотом: «Мне все равно на Скамандера. Никогда не было. Не так». Том не поднял глаз, лишь аккуратно перевернул страницу. «Мм». Звук был до безумия нейтральным. Миртл покраснела, наклонилась вперед, отчаянно пытаясь заставить его поверить в это. «Я люблю тебя, Том. Ты же знаешь это, правда? Я принадлежу только тебе». При этих словах его взгляд на мгновение скользнул вверх, встретившись с ее темными и нечитаемыми глазами. Затем он снова наклонился над книгой. «Хорошо». Ее сердце замерло от одного-единственного слова, одновременно испытывая облегчение и беспокойство. Она продолжала, сжимая руки. «Мне просто кажется, что я все сказала неправильно. Я не хотела, чтобы это звучало так, будто… будто я сомневаюсь в тебе. Я не сомневаюсь. Я не могла». «Тогда перестань волноваться», — спокойно сказал он, продолжая писать. «Это тебе не идет». Миртл прикусила губу, щеки горели. Ей хотелось уткнуться лицом ему в плечо, умолять его посмотреть на нее как следует, сказать что-нибудь еще. Но он уже снова погрузился в работу, дело было закрыто. Она все равно прошептала, почти про себя: «Я справлюсь лучше». Тишина давила на нее, пока у нее не заболела грудь. Затем, внезапно, он резко захлопнул книгу. Звук резко раздался в тишине, и Миртл вздрогнула, посмотрев на него широко раскрытыми, полными слез глазами. Он плавно поднялся, убрал перо обратно в футляр и протянул ей руку. «Пойдем», — сказал он тихим голосом, в котором слышалось что-то неразборчивое. «К-куда?» — пробормотала она. Его улыбка была слабой, мрачной, но на удивление мягкой. «Чтобы все исправить». Она взяла его за руку, дрожа, и позволила ему вывести ее из библиотеки. Коридоры были пустынны, замок тихо гудел, и за окном все еще доносились последние отголоски матча по квиддичу. Он вел ее вверх по лестнице, молча, но неуступчиво, пока ночной воздух не коснулся ее кожи. Вокруг них возвышалась Астрономическая башня, ветер развевал ее косу, запах камня и неба смешивался со слабым дымом сигарет Тома. Он откинулся на камень, излучая спокойствие, затем перевел взгляд на нее. «Прости», — пробормотал он, теперь его тон был другим, успокаивающим, сглаживающим острые углы. «Ты просто испугалась, не так ли? Испугалась, а я только усугубил ситуацию». Ее губы приоткрылись, но слов не вышло. Он выдохнул медленную струйку дыма, наблюдая, как она плывет к звездам. «Это всего лишь квиддич, Уоррен. Ты же знаешь, что мне он никогда не нравился. Дети, гоняющиеся за мячами по воздуху, — это ничего не значит». Его взгляд скользнул к ней, одновременно пронзительный и мягкий. «Ты же знаешь это?» Она быстро кивнула, вцепившись в перила. «А Скамандер?» Губы Тома изогнулись почти в усмешку. «Он был дураком. Наверное, в отчаянии проклинал собственную метлу. Он никогда не был ни на что хорошим, по-настоящему. И даже если бы был, это не должно волновать твою миленькую головку». У Миртл перехватило дыхание, щеки покраснели от мягкости его голоса. Он обнял ее, нежно притянул к себе, поглаживая по спине. «Мне не нравится видеть, как ты волнуешься», — прошептал он ей в волосы. «Не из-за вещей, которые не имеют значения. Не из-за других». Ее глаза наполнились радостью, облегчение разлилось по ее груди, стыд растворился под теплом его голоса. Она прижалась к нему, прижимаясь щекой к его одежде. Его губы легко коснулись ее виска. «Ты моя. Это единственная правда, которую стоит помнить». «Я знаю. Прости», — кивнула она, чувствуя головокружение, и прошептала: «Шшш». Его рука разгладила ее волосы, его голос сплелся в шелковом и стальном звучании. «Никаких извинений. Просто пообещай мне, что больше не позволишь призракам или глупым мальчишкам заставлять тебя сомневаться». «Обещаю», — выдохнула она. Он улыбнулся, прижимаясь к её коже, звёзды кружились над ними, холодные и яркие, дым вился в воздухе, словно змея, окутывая их обоих. «Хорошая девочка», — прошептал он и целовал её, пока мир не исчез. Звезды раскинулись над ними, весенний ветерок развевал волосы Миртл, распуская пряди, которые касались ее щек. Она прижалась к нему, ее голос был тихим, почти заглушаемым ночным воздухом. «Иногда… я скучаю по Лондону», — прошептала она. «Даже несмотря на все, что произошло. Были только мы. Ни шума, ни шепота, никого не было видно. Я… я чувствовала, что ты тогда был моим. Так же, как и я твоя». Рука Тома замерла на ее спине. Он опустил взгляд, изучая, как ее пальцы вцепились в его одежду, словно она боялась, что он исчезнет в ночи. «А теперь?» — пробормотал он. Она замялась, щеки горели. «Теперь стало сложнее. Ты — Кто-то. Люди смотрят, говорят, и я… я начинаю волноваться. О том, что впереди. О том, что ждет меня там, за пределами нашего мира. Я даже не знаю, есть ли у меня будущее. Не совсем, не такое, как у тебя». Ее слова повисли в холодном воздухе, и на мгновение она отвела взгляд, испытывая стыд. Но Том снова повернул ее лицо к себе, его глаза были неподвижны, темны, немигающие. «Ты слишком много волнуешься», — тихо сказал он. «Хочешь, чтобы я спрятал тебя от всего этого? Снова держал тебя при себе, как в Лондоне? Тебе бы это понравилось, дорогая?» «Да. Да, мне бы это очень понравилось». Ее губы приоткрылись, дыхание перехватило. Легкая улыбка изогнула его губы, опасная и нежная. Он наклонился ближе, его голос коснулся ее кожи. «Тогда ты получишь это. Я могу закрыть для тебя весь мир, пока не останется ничего, кроме нас двоих. Ни профессоров. Ни призраков. Ни будущего, которого нужно бояться. Только я». Ее ресницы затрепетали, слеза скатилась по щеке, пойманная его большим пальцем, прежде чем упасть. «Ты бы это сделал?» — прошептала она. «Конечно. Я могу сделать для тебя все, что угодно». Его губы медленно и страстно прильнули к её губам, поглощая её сомнения, страх, будущее. Одна рука обнимала её за затылок, другая крепко прижималась к талии, словно пытаясь полностью связать её с собой. Когда она наконец отстранилась, ошеломлённая и дрожащая, он прижался лбом к её лбу. «Не думай о том, что ждёт тебя впереди, если это тебя так беспокоит», — прошептал он, его дыхание согревало её губы. «Думай только о настоящем. Обо мне». И Том снова поцеловал её, на этот раз сильнее, пока звёзды не расплылись перед глазами, пока она не забыла о своих тревогах, шёпоте и даже о мысли о будущем, которого не существует. Ночь окутала башню, холодная и ясная, звезды над головой были острыми, как ножи. Она все еще прижималась к нему, дрожа и доверяя, ее хрупкое тело изгибалось в его объятиях. Он чувствовал, как бешено бьется ее сердце даже сквозь ткань ее одежд, быстро и беспомощно, как у птицы. И что-то внутри него горело. Не обычный огонь, не амбиции, не ярость, не чистая жажда власти. Это было что-то более мягкое, меньшее, но от этого еще более коварное. Мерцание тепла там, где его быть не должно, сияние, о котором он не просил, которого не хотел, но которое не мог погасить. Это была она. Он видел поле битвы, развернувшееся внутри него. Слава и тьма, расставленные, как знамена, огромное будущее, которое ждало его. Легенда, высеченная в крови, трон, построенный из страха, само бессмертие, вырванное из безжизненных тел, ожидающих его. И где-то на этом поле битвы, маленький и непокорный, свет ее карих широко раскрытых глаз, изгиб ее руки на его груди, то, как она шептала его имя, словно это означало спасение. Он никогда не будет хорошим. Он не хотел быть таким. Мир не помнил хороших мужчин, он пожирал их. Он хотел быть великим, недосягаемым, вечным. И все же все, чего она хотела, — это мальчик, который был бы ее. Мальчик, который мог бы заплести ей волосы у озера, который мог бы шептать обещания в темноте, который мог бы произнести вслух слова, которые он никогда не хотел выдать. Две вещи, которые никогда не могли быть примирены. Он крепче обнял ее, уткнувшись лицом в ее волосы, словно одно лишь давление могло погасить опасное пламя, которое она в нем зажгла. Но даже в этот момент он знал, что не сможет его заглушить. Пока нет. Возможно, никогда. Однажды, сказал он себе. Однажды он сокрушит эту слабость. Прежде чем она его погубит. Но когда она вздохнула, прижавшись к нему, — тёплая, мягкая и такая отчаянно живая, — он почти поверил, что всё может быть наоборот. Миртл слегка пошевелилась в его объятиях, почувствовав внезапное усиление его хватки, то, как его дыхание прерывалось на её волосах. «Том?» — прошептала она неуверенно. «Что случилось?» На мгновение он промолчал. Затем его грудь сжалась под её щекой, дыхание прерывалось. Его хватка на её спине стала жёсткой, теперь уже не собственнической, а отчаянной, дрожащей с такой силой, какой она никогда раньше от него не чувствовала. Миртл замерла, широко раскрыв глаза. «Том?» Мир перевернулся для него. Камень под ногами превратился в твердые доски кровати, запах дыма и воска свечи впился в легкие. В голове раздавались шепоты, перекрывая друг друга, среди них — пронзительный голос миссис Коул. «Это неестественно, он неестественн. Вон, дьявол. Вон». Его пальцы так сильно впились в руки Миртл, что она ахнула. Его глаза были широко раскрыты, ничего не видящие. Он работал горлом, но слов не было. «Том… ты делаешь мне больно», — прошептала она, боясь не столько за себя, сколько за него. Она попыталась оттолкнуть его, чтобы увидеть его лицо, но он сжал ее еще крепче, прижимая к себе, словно она была щитом. Его тело дрожало, дыхание было прерывистым, сердце бешено колотилось у нее под ухом. Миртл подняла руки к его щекам, прижимая свои маленькие ладони к его холодной коже. «Я здесь», — пробормотала она, не зная, помогло ли это, лишь понимая, что он погружен в нечто ужасное. «Ну же, просто посмотри на меня, Том». Его взгляд наконец встретился с ее. Дикий, темный и рассеянный. Его грудь вздымалась, словно он тонул. Она не могла вытащить его, не до конца, не из той бездны, которая терзала его. Она была слишком мала, слишком слаба, ее голос был слишком тихим по сравнению с криками в его голове. Но она все равно пыталась, прижимаясь ближе, шепча его имя, как мантру, удерживая его единственной доступной ей нитью. Долгое, ужасное мгновение ей казалось, что он вот-вот сорвется, вырвется из ее объятий, навсегда исчезнет в этой буре. Затем, медленно, мучительно, сила его хватки утихла, дыхание вернулось в нормальное русло. Его лоб прижался к ее лбу, влажный и холодный, глаза закрылись, словно от поражения. Миртл дрожащими пальцами провела по его подбородку, слезы навернулись на глаза. «Все в порядке», — прошептала она, сама не понимая, что именно она имеет в виду. Том не ответил. Он не мог. Его горло сжалось, в голове все еще мелькали тени огня, Священного Писания и рук, пытавшихся выжечь из него тьму. Дрожь в его теле постепенно утихла, дыхание вернулось в ритм. Затем, словно опустилась завеса, Том выпрямился, его руки соскользнули с ее объятий, выражение его лица стало ровным. Миртл моргнула, глядя на него, щеки все еще были влажными, голос хрупким. «Что случилось?» «Ничего», — резко, слишком быстро ответил он. Его челюсть сжалась, взгляд был прикован к каменной балюстраде, а не к ней. «Не лги мне», — прошептала она, потянувшись к его рукаву. «Ты… ты дрожал, и я подумала…» «Я же сказал, что это ничего!» Его голос дрогнул, стал низким и хриплым, почти криком. Слово пронеслось по тихой башне, словно кнут, и Миртл вздрогнула, отдернув руку. Его грудь поднялась и опустилась. Он увидел ее глаза, широко раскрытые и полные боли, и с болезненным трепетом понял, что снова повысил на нее голос. Тишина между ними сгустилась. Миртл опустила взгляд, ее губы дрожали. «Я люблю тебя», — прошептала она так слабо, что он едва ее услышал. «Я люблю тебя так сильно, что иногда это причиняет боль». Том закрыл глаза, лишь на мгновение. Это крошечное пламя внутри него вспыхнуло в темноте, невыносимо яркое, невыносимо опасное. Он не мог сдержать его, не мог позволить ему разгореться. Он снова открыл глаза, смягчив выражение лица до нейтрального, отстраненного. «Прости», — пробормотал он, слова были тяжелыми, недостаточными. Прежде чем она успела ответить, он повернулся и ушел, его шаги затихли на лестничной клетке. Впервые он не протянул ей руку, не проводил обратно к башне Равенкло. Он оставил её стоять одну под звёздами. Миртл Уоррен обняла себя руками, глядя на то место, где он был . Туалет был темным, треснувшие зеркала слабо поблескивали в свете факелов. Шаги Тома эхом разносились, резкие и неровные, пока он не достиг знакомой раковины. Из его губ вырвалось шипение на парселтанге, и камни со скрипом отодвинулись, открыв лестницу, которая поглотила его вниз, в Тайную комнату. Огромный зал распахнулся вокруг него, мокрый камень блестел, статуя Салазара возвышалась, холодная и безразличная. В воздухе пахло сыростью и змеиной кожей, отягощенной тяжестью веков. И там, наконец, Том отпустил ситуацию. Его дыхание было прерывистым, прерывистым. Он ударил кулаками по каменным колоннам, костяшки пальцев трескались, кожа рвалась, боль была острой и жгучей. Он приветствовал это. Ударил снова, сильнее, пока кровь не залила его руки, а жжение не задрожало в костях. Ненависть нахлынула волнами. Он ненавидел своего отца, грязного маггла, который бросил его, чья кровь отравила его вены. Он ненавидел свою мать, слабую, глупую и настолько жалкую, что была готова умереть за любовь. Он ненавидел детей в Вулсе, их шепот, их страх. Он ненавидел миссис Коул, ее пронзительные молитвы, ее руки, прижимавшие его к себе, пока соль обжигала кожу. Он ненавидел холодные глаза Дамблдора, приторную нежность Слагхорна. Он ненавидел Уоррена за то, что тот любил его, за то, что верил, что он может быть лучше, чем был, за то, что заставлял его что-либо чувствовать. Он ненавидел себя за то, что позволил ей это. Его грудь тяжело вздымалась, кровь капала с разбитых костяшек пальцев на камень. С рычанием Том вырвал палочку из рук, дерево было скользким в его хватке. Заклинание с оглушительным треском ударило в колонну, камень разлетелся в вихре пыли и осколков, полностью перекрыв один из боковых коридоров. Комната содрогнулась от силы удара, осколки разлетелись по мокрому полу. Эхо отдавалось ему резким и безжалостным звуком, словно само это место насмехалось над его яростью. Он стоял, тяжело дыша, рука дрожала, и на мгновение ему почти хотелось, чтобы потолок обрушился и похоронил его целиком. Но Зал поглотил его прерывистые ругательства, его голос эхом отражался от сводчатого потолка. «Я не буду слаб. Я не…» Он опустился на камень, окровавленные руки дрожали, грудь тяжело вздымалась. Статуя змея наблюдала, не моргая, древняя и безжалостная. Долгое время он оставался там, дрожа, тяжесть собственной ярости прижимала его к полу. Медленно его дыхание выровнялось, не спокойное, но сдержанное. Раны пульсировали, как острые напоминания. Боль лучше слабости. Кровь лучше любви. И все же он наложил несколько целительных заклинаний, чтобы склеить костяшки пальцев. Когда он наконец поднялся, его лицо снова стало маской. Бледное, гладкое, нечитаемое. Он покинул Зал, не оглядываясь, хотя в стенах всё ещё звучал отголосок его собственного саморазрушения . На следующий день он проснулся позже обычного, руки пульсировали, ушибленные костяшки пальцев были скрыты заклинаниями очарования. Воспоминания о прошлой ночи терзали его. Не боль, не кровь, а образ ее широко раскрытых глаз, когда он повернулся к ней спиной. Оставить ее стоять одну, дрожащую, было ошибкой. Незавершенной нитью. Он не оставил ничего незавершенным. К полудню он нашел ее во дворе, склонившуюся над книгой, с напряженными плечами и красными от недосыпа глазами. Она вздрогнула, когда его тень упала на страницу. «Том…» Он уже улыбался, мягко и тепло, садясь рядом с ней, как будто ничего не сломалось прошлой ночью. «Вот ты где». Его рука нежно погладила ее волосы. «Я искал тебя повсюду». «Искал?» Ее губы приоткрылись от недоумения, но лицо озарилось, несмотря ни на что. «Конечно». Он наклонил голову, изучая ее с нежностью, которая казалась непринужденной. «Каким бы я был мужчиной, если бы оставил тебя одну слишком долго?» Ее щеки покраснели, книга лежала у нее на коленях. Он наклонился, поцеловал ее в висок, большим пальцем поглаживая нежную кожу запястья. Внезапно он достал из кармана один цветок ландыша и положил ему на колени. «Я ужасно себя вел прошлой ночью», — пробормотал он. «Ты должна простить меня. Я не знаю, что на меня нашло». Ее глаза наполнились обожанием, она держала маленький цветочек, словно это было самое драгоценное, что было на свете. «Ты не был ужасен», — быстро прошептала она, стремясь стереть его чувство вины, ее голос дрогнул. «Я был глуп. Я сказал слишком много…» «Нет», — мягко, но твердо прорезал он голос. «Никогда не называй себя глупой. Ты просто испугалась, вот и все. И меня здесь не было, чтобы тебя успокоить». Его рука обхватила ее щеку, взгляд был полон внимания. «Так больше не повторится». Ее глаза наполнились слезами, боль в груди сменилась облегчением. Она слабо кивнула, не в силах отвести от него взгляд. «Хорошая девочка». Он поцеловал ее, нежно, но уверенно, пока она не вздохнула, прижавшись к нему, ее дрожь сменилась теплом. К тому моменту, когда он отстранился, она сияла, цепляясь за его рукав, страх прошлой ночи был так глубоко запрятан, что она почти не помнила его. Том слабо улыбнулся, поправляя ее волосы, удовлетворение разлилось по его телу. Вот. На этот раз все сделано как надо. Мягкий золотистый свет проникал сквозь арки внутреннего дворика. Том говорил непринужденно, его рука касалась ее руки, в его улыбке чувствовалась теплота. Сегодня все в нем было внимательным, присутствующим, именно таким, какого она так жаждала. Он слегка откинулся назад, наблюдая за ней с той спокойной сосредоточенностью, которая всегда приковывала ее к месту. «Итак, — плавно произнес он, — что бы ты хотела сегодня сделать?» Простой вопрос. Раньше она могла бы колебаться, запинаясь, говоря о библиотеке, о живописи или о прогулке у озера. Раньше она могла бы попытаться подстроиться под его настроение, все еще цепляясь за свои собственные маленькие желания. Но не сейчас, не сейчас. Ее губы изогнулись в застенчивой, полной желания улыбке. «Что бы ты ни захотел, — тихо сказала она. — Это все, чего я хочу». Слова вырвались без колебаний. И она имела это в виду. Она хотела только того, чего хотел он, винила себя за каждую трещину, каждый неверный шаг. Если она будет ему угождать, не будет ошибок, не будет страхов, не будет таких ночей, как раньше. На мгновение Том пристально посмотрел на неё, и в его глазах читалось что-то, острое удовлетворение, скрытое под нежностью. Он протянул руку, проведя большим пальцем по уголку её губ, словно наслаждаясь ответом. «Я обожаю тебя», — усмехнулся он, в его голосе слышалось одобрение. «Надеюсь, ты это знаешь». Её щёки горели от гордости, в груди сжималось облегчение. На этот раз она всё сделала правильно. Он наклонился, поцеловал её один раз, медленно и уверенно, а затем отстранился с лёгкой улыбкой. «Тогда пойдём куда-нибудь ещё». И Миртл, сияя, кивнула, не задумываясь, даже не осознавая, сколько себя она только что отдала. Он не повёл её к озеру или в библиотеку. Вместо этого его рука крепко сжала её руку, ведя её по извилистым лестницам и затенённым коридорам, пока каменная стена седьмого этажа не замерцала и не изменилась. Дверь снова появилась, как всегда, только для них двоих. Он проводил её внутрь, закрывая дверь с намеренной мягкостью. Пространство было тёплым, освещённым мерцающим светом ламп, воздух был наполнен лёгким ароматом книг и дыма. Каждый раз оно немного менялось, подчиняясь его воле, но сегодня оно было почти нежным. Волшебное витражное окно было расписано весенними цветами, королевская кровать с тёмно-синими простынями — место, созданное для того, чтобы спрятаться. Том повернулся к ней, всё ещё держа её за руку. Его взгляд задержался на её лице, покрасневшем и неуверенном, а губы слегка изогнулись. «Ты всё ещё хочешь, чтобы я спрятал тебя от мира?» — его голос был тихим, спокойным. «Запереть всё, пока не останется только мы». Она быстро кивнула, задыхаясь. «Тогда позволь мне воплотить это в жизнь». Он притянул её к себе, откинув прядь волос с её щеки. «Позволь мне всё исправить». Её сердце замерло, глаза увлажнились. «Это… это из-за прошлой ночи?» Его большой палец скользнул по её подбородку, голос был шелковистым. «Потому что я не хочу, чтобы у тебя были сомнения. Никогда больше. Ты заслуживаешь счастья». Его губы коснулись её уха, тёмные и сладкие. «И ты счастливее всего со мной, не так ли?» «Да», — прошептала она, слово вырвалось из неё, словно признание. «Хорошо». Затем он прижался губами к её губам, сначала медленно, увлекая её в тепло, в забвение. Но вскоре его руки обняли её, притянув к себе на кровать, свет лампы осветил их лица. Его поцелуй стал глубже, поглощающим, его руки блуждали с намеренным желанием. Каждое прикосновение было одновременно извинением и владением. Его дыхание на её шее, его губы на ключице, резкое потягивание за волосы. Это был его способ вернуть ей целостность. Она растворилась в нем, кружась от облегчения, шепча его имя, словно это должно было ее удержать. Когда он наконец отстранился, его глаза заблестели, непроницаемые и опасные, но голос был мягким. «Это только я. Скажи, что это только я». Ее щеки горели, тело дрожало под его руками. «Только ты», — прошептала она. «Всегда ты». Его улыбка медленно, удовлетворенно изогнулась в улыбке. Он снова поцеловал ее, на этот раз сильнее, пока мир за пределами его комнаты полностью не растворился. Как и обещал. Свет лампы приглушен, отбрасывая длинные тени по комнате. Они лежали, запутавшись в простынях, воздух был пропитан теплом. Миртл свернулась калачиком рядом с ним, ее кожа все еще была румяной. Том прислонился к ней локтем, разглядывая ее. Она поерзала под его взглядом, натянув одеяло повыше на грудь, щеки покраснели. «Не смотри на меня так», — прошептала она застенчиво и нервно. Его губы слегка изогнулись. «Мне нравится смотреть на то, что принадлежит мне». Она уткнулась лицом в подушку, но он схватил ее за подбородок и запрокинул голову назад, заставляя ее смотреть ему в глаза. Веснушки были усеяны ее кожей, разбросанные, словно тайны, по щекам и плечам. Такие обычные. Такие маленькие. И все же, когда она дрожала под его прикосновением, она чувствовала себя чем-то более редким, чем все, что он когда-либо утверждал. «Не прячься от меня», — прошептал он, проводя тыльной стороной ладони по линии ее ключицы. «Ты должна знать, что я нахожу тебя красивой». Ее румянец усилился, но она не отвернулась. Он опустил взгляд ниже, на изгиб ее живота, на изгиб бедра под простыней. Она заерзала, плотнее натягивая одеяло, но он лишь усмехнулся, неторопливо освобождая его. «Ты такая теплая все время», — тихо сказал он, почти про себя, словно каталогизируя экземпляр. Его ладонь прижалась к ее ребрам, чувствуя трепет ее сердца. «Маленькая. Мягкая. Я мог бы поглотить тебя по кусочкам, и все равно никогда не будет достаточно». Миртл тихонько всхлипнула, разрываясь между смущением и тайным возбуждением. Он наклонился, его губы коснулись ее уха. «Ты никогда не узнаешь, как сильно я этого хочу. Как много у меня уже есть». У нее перехватило дыхание, глаза заблестели, и она прижалась к нему еще крепче, шепча: «Тогда никогда не останавливайся. Пожалуйста». Его улыбка мрачно скользнула по её волосам, когда он прижал её к себе, обнимая так, словно она была чем-то одновременно драгоценным и уже съеденным. Её тело было маленьким и хрупким, почти до смешного. Мягким, как он всегда презирал в других, слабостью, заложенной в плоти. И всё же, когда её мягкость прижималась к нему, дрожащая и тёплая, это ощущалось как награда, а не как недостаток. Веснушки, разбросанные по её коже, завораживали его. Бесполезные маленькие отметины, обычные, несовершенные, и всё же он ловил себя на том, что рассматривает их глазами, словно созвездия, которые мог прочитать только он. Никто другой никогда не будет смотреть так внимательно. Никто другой никогда не узнает её такой. Она пыталась спрятаться, вцепившись в простыни, словно скромность могла её защитить. Он лишил её этого давным-давно. И всё же она краснела, всё же стеснялась под его взглядом, словно не принадлежала ему до последнего вздоха. Это было опьяняюще. То, как она кусала губу, когда он выдергивал одеяло, то, как её грудь слишком быстро поднималась и опускалась, когда его рука скользила по её рёбрам. Каждая маленькая капитуляция была ещё одной победой. Она считала себя умной, преданной, любящей. Но то, кем она была на самом деле, было поглощено. И она позволила себе быть. Он ненавидел себя за то, как сильно он этого хотел. Ненавидел то, что её тепло проникало в него, как яд, заставляя его чувствовать себя человеком, когда ему нужно было быть чем-то большим, чем просто человеком. Но он не мог отвернуться. Он не мог заглушить голод. Он мог поглотить её, пока от неё ничего не останется. И она позволит ему. Она поблагодарит его за это. Его рука крепче обняла её, прижимая к своей груди. Она вздохнула, прижавшись к нему, невинная, доверчивая, не осознавая той бездны, в которую сворачивалась. И все же он держал ее так, словно она была единственным источником нежности в мире, построенном из камня. Волосы Миртл рассыпались по его груди, словно бледная карта, которую он выучил на ощупь. Он чувствовал трепет ее сердца под своей ладонью — спокойный, глупый и совершенно его. Долгое мгновение царила тишина. Затем Том провел кончиком пальца по ямочке на ее шее, словно проверяя на языке имя. «Однажды, — сказал он тихо, как обещание, и холодно, — я убью своего отца». Эта фраза обрушилась на комнату, как камень. Пальцы Миртл замерли. Тихий, довольный вздох, вырвавшийся из ее уст, сменился резким вздохом. Он никогда раньше ничего подобного не говорил, тем более вслух, и то, как это повисло в воздухе, небрежно и чудовищно, заставило кровь прилить к ее коже. «Что?» — ее голос был тонким, недоверчивым. «Том, ты не можешь…» Она замолчала, прикрыв рот руками, словно пытаясь подавить мысль, которую эти слова позволили ей высказать. Он смотрел на неё тем нечитаемым взглядом, который у него был, когда он записывал реакции, словно самым интересным в мире было то, как она воспринимает информацию. «Конечно, могу», — мягко поправил он. «Сделаю. Однажды. Это будет сделано». Глаза Миртл наполнились слезами. «Но это убийство», — прошептала она, словно проверяя вкус этого слова во рту. «Том, это неправильно, ужасно. Люди попадают в Азкабан. Они…» Её фразы затихли, дрожа. Образ тюрьмы для ведьм и колдунов казался ей таким же окончательным и ужасным, как сама смерть. «Тебе не нужно этого делать», — сказала она с пылом, её маленькие ручки сжали его грудь. «Ты… ты ведь наверняка лучше него. Тебе не нужно опускаться до этого, верно? Тебе не нужно быть…» Она искала подходящее слово и нашла его отвратительным и резким на языке: «убийцей». На мгновение Том позволил ей умолять его, позволил стыду в ее голосе обрушиться на него, словно вода. Наступил почти нежный момент, когда его челюсть смягчилась, и что-то, возможно, сожаление, коснулось его лица. Он поднял руку и откинул ее волосы назад, этот жест был отработанным и интимным. «И все же, — тихо произнес он, — некоторые вещи необходимы». «Необходимы?» Повторение превратилось из ужаса в вопрос. «Необходимы для кого? Для тебя? Для мести? Это ничего не изменит». Ее глаза сияли от ужаса и были совершенно искренними. Она понятия не имела о его личных двигателях, о том, насколько это необходимо для его ярости, что его отец будет не единственным. Она знала лишь, что убийство — это бездна, на которую она не может смотреть без страха. Он наблюдал, как она пытается отговорить себя от ужаса, как ее маленькое тело словно сжимается, когда она погружается в эту опасную мысль. На мгновение вспыхнуло что-то вроде нетерпения. Её слабость, нравоучения тех, кто указывал ему, кем он может быть, а кем нет. Затем его голос изменился на уговаривающий, насыщенный, невероятно нежный. «Ты не понимаешь», — пробормотал он. «Я никогда не просил быть маленьким. Я не буду маленьким. Ты хочешь, чтобы я был маленьким, дорогая?» Он смотрел ей в глаза, позволяя свету Комнаты отражаться от уголков его глаз. «Или ты хочешь, чтобы я был великим? Достаточно сильным, чтобы ничто не могло тебя коснуться? Какое обещание добрее?» Ее мир сузился до этого вопроса, словно до единственной двери. Она так сильно хотела поверить ему. Больше всего на свете хотела чувствовать себя в безопасности под бременем всего, что он предлагал. «Я хочу тебя», — выдохнула она. «Но не…» Она почти поверила, что сможет сказать «не так», но слова подвели ее. Любовь, как она поняла, упрощала этику выживания. Если он обещал безопасность, если он окутывал ее уверенностью, как она могла отказаться? Он позволил ей поверить, что она делает выбор. Он позволил ей дотянуться до него дрожащими руками. «Ты должна доверять мне», — сказал он мягко, как благословение. «Доверять тому, что я знаю меру того, что должно быть сделано». Миртл кивнула, потому что именно так поступило её сердце, оно сжалось в его руках, словно признание. «Я тебе доверяю», — прошептала она, хотя это слово оставило лёгкую, виноватую боль в горле. Он наклонился, поцеловал уголок её губ, затем лоб, в последовательности, почти отеческой по своей нежности. «Прости. Я просто… боюсь, потому что не хочу тебя потерять. Я не хочу, чтобы тебя забрали. Заперли в Азкабане, или…» Она задохнулась на последнем слове, глаза её были влажными и умоляющими. «Я лучше умру, чем потеряю тебя». Губы Тома изогнулись в нечто, что было почти смехом. Мягким, недоверчивым, наполовину забавляющим от самой мысли, наполовину от её мелодрамы. «Азкабан?» — повторил он, словно само звучание этого названия было детской игрушкой. Затем он посмотрел на неё, на то, как она прикусила губу, как свет лампы дрожал на её ресницах. На мгновение в нем промелькнул юмор. Мысль о том, что она считала его таким глупцом, погрязшим в мелких рисках. «Ты думаешь, меня поймают?» — сказал он тихим и холодным голосом. «Ты думаешь, я из тех, кто оставляет свою судьбу в чужих руках? В мрачных камерах и на растерзание дементорам?» Он наклонился вперед, пока их лбы почти не соприкоснулись. «Нет, Уоррен. Меня не поймают». «Но… разве они не этим и занимаются? Ловят людей?» У нее перехватило дыхание. Он улыбнулся, не той дружелюбной улыбкой, которую он использовал для всего мира, а той, что закрывалась, словно ловушка. «Есть много способов стать чем-то большим, чем просто жизнью», — сказал он, словно называя истину, которую все почему-то упустили. «Сделать себя выше закона, выше наказания, выше мелких расплат тех, кто хочет тебя связать. Сделать себя… неприкасаемым». Слово вырвалось мягким, но абсолютным. Она сглотнула, и он притянул ее к себе так близко, что она почувствовала его постоянное тепло, словно одно лишь его присутствие было доказательством. «Я буду достаточно умён, — наконец произнёс он, бархатный голос окутал сталь. — Умнее тех, кто считает себя мудрыми. Я соберу всё, что придаёт вес имени. Секреты, союзников, вещи, более древние, чем страх. Я свяжу себя с тем, чего другие не видят. Я сделаю так, чтобы ни стук в огромную дверь, ни звон цепей никогда не нашли меня там, где я не хочу быть». Лицо Миртл выражало одновременно первобытную преданность и зарождающееся понимание. «Но… я в этом замешана?» — спросила она, одновременно тихая и свирепая. «Конечно». Он поцеловал уголок её губ, затем середину лба, приписывая эти слова себе. «Я всё устрою. Чтобы тебе никогда не приходилось бояться потерять меня. Чтобы ты могла спать без призраков у тебя за плечами и без шёпота замка у окна. Чтобы тебе никогда не приходилось гадать, кто обнимет тебя, когда мир станет жестоким». Она прижалась ближе, облегчение, любовь и немного ужаса сплелись воедино. «Я…» — начала она, затем замолчала, голос ее дрожал, когда она призналась в правде, которую заставила себя скрывать. «Я хочу этого. Я хочу тебя». Рука Тома скользнула по ее волосам, и на мгновение, лишь на мгновение, мужчина в нем, который думал об империях и наследии, позволил себе ощутить простую правду ее желания. Это была опасная сладость. В наступившей тишине, когда она успокоилась, и в комнате воцарилась тишина, его мысли стали холоднее и яснее. Обещания полезны не только для утешения. Они могут стать основой неизбежности. Слова могут сделать выбор реальным. Если он произносил это вслух, если говорил о том, что сделает себя неприкасаемым, что переживет одну-единственную жизнь, эта мысль застревала, как уголек. Она разгоралась, пока не становилась чем-то, что нельзя было игнорировать. Он не объяснял, что имел в виду. Он не мог. Объяснения превращаются в детали, а детали опасны. Планы, когда их описывают, привлекают любопытство и невнимательность. Вместо этого он свел намерение к единому обету самому себе. Он будет достаточно велик, достаточно хитер, достаточно ужасен, чтобы ничто, ни цепи, ни закон, ни время, не смогли отнять его у нее. Он будет последним, чего ей когда-либо нужно бояться. И когда Миртл вздохнула, прижавшись к нему, полностью поверив ему, он позволил обману остаться теплым и совершенным между ними. Он построит все, что ему предстоит построить. Он научится всему, чему должен научиться. Он станет бессмертным. На данный момент этого было достаточно. Он снова поцеловал её, тихо и окончательно, и отвернул лицо в темноту, где всё ещё ждал остальной мир, не подозревая, что его охватило тайное, ужасное решение . В старой аудитории, которую рыцари теперь использовали в качестве места встреч, слегка пахло пылью и чернилами, воздух был пропитан дымом от факелов. Слизеринцы сидели, как обычно, в своей ленивой позе, сигареты слабо тлели в полумраке, стаканы с огненным виски были наполовину пусты. Том вошел последним, его шаг был размеренным, последовавшая за ним тишина — инстинктивной. Он позволил тишине затянуться, ощущая тяжесть своего присутствия, прежде чем заговорить. «Дамблдор снова слишком близко подкрадывается». Его голос был тихим, но слова пронзали, как стекло. «Этот человек постоянно смотрит на меня с подозрением. Это раздражает». «Пусть смотрит. Он никогда ничего не докажет. Старый дурак слишком много времени проводит в своих книгах», — усмехнулась Лестранж, острая ухмылка под светом факела. «Не знаю», — сухо пробормотал Малфой, — «он умнее Слизнорта, и ты это знаешь». Взгляд Тома скользнул по ним, наконец остановившись на Нотте. «Я видел, как он с тобой разговаривал». Нотт выпрямился, уголки его губ были плотно сжаты. «Да, но только то, что он проявил особый интерес к происходящему. Он также хотел узнать о моих интересах. Он не назвал твоего имени, Том. Но он приближается». В глазах Тома загорелся огонь, когда он склонил голову. «Хорошо. Это то, что я хотел подтвердить». Наступила пауза. Затем, плавно, почти небрежно, он добавил: «Возможно, пора переложить вину на кого-то другого». «Назойливый гриффиндорец?» Лестранж поднял брови. Том на мгновение оставил вопрос без ответа, наслаждаясь их вниманием. Затем, едва заметно изогнув губы, он подтвердил: «Да, Рубеус Хагрид». «Полувеликан?» Малфой закатил глаза. «У него все еще есть Акомантула, — продолжил Том. — Он любит опасных существ. Достаточно глуп, чтобы пронести одну в замок. Он хранит ее в подземельях». Его тон был спокойным, бесстрастным, словно он представлял решенное уравнение. «Все, что потребуется, — это правильное предположение, правильное открытие. Дамблдор отвернется от нас, от меня». «Прекрасно. Все и так знают, что у этого болвана нет мозгов. Они поверят», — усмехнулся Лестранж, довольный. Взгляд Тома стал более острым. «Они не просто поверят. Они поблагодарят нас за то, что мы это увидели». На мгновение удовлетворение окутало группу, словно дым. Затем Орион Блэк поерзал на стуле, выдыхая. Четыре головы повернулись. Орион потушил сигарету о стол, губы изогнулись в сухой улыбке. «Этим летом я собираюсь сделать предложение Вальбурге. Семьи слишком долго тянули. И как только это будет скреплено…» Он развел руками, изображая драматизм. «Мое время будет не моим». «Ради Мерлина, Блэк. Уже отдаешь свой поводок женщине? Скажи мне, что ты хотя бы сохранишь решимость». Лестранж рассмеялся. «Вальбурга достаточно умна, чтобы съесть его заживо», — пробормотал Малфой, ухмыляясь. «Возможно, нам стоит начать планировать его похороны, а не похороны Хагрида». Орион поднял брови, в его взгляде мелькнуло веселье. «Наслаждайся смехом, пока он длится, Малфой. Твой старик, наверное, хочет внуков еще до того, как ты закончишь учебу». Лестранж радостно ахнула, обрадовавшись колкости. Нотт лишь закатил глаза, что-то пробормотав о приоритетах. Том наблюдал за ними с легкой отстраненностью, позволяя их смеху утихнуть, прежде чем резко прервать его своим голосом. «Довольно». Слово прозвучало тяжело, заглушив смех. Его взгляд скользнул к Ориону. «Твоя личная жизнь — это твое дело. Но не принимай ее за побег. Рыцари — это не школьный клуб, который можно отложить, когда появится что-то более удобное. Ты связан здесь». Улыбка Ориона слегка померкла, и Том позволил тишине сделать свое дело. Наконец, голос Тома снова понизился. «Теперь будем действовать осторожно. Зверь хорошо нам послужил, но мы не будем разыгрывать все карты сразу. Мы будем сеять подозрения там, где они лучше всего нас защитят». Его глаза сверкали холодным и уверенным блеском. «А когда придёт момент, Хагрид станет идеальной жертвой». Остальные кивнули, одни с готовностью, другие с осторожностью, но никто не осмелился ему возразить. Встреча рыцарей подходила к концу, в их голосах все еще слышались полунасмешки по поводу Ориона и Вальбурги. Лестранж закурил еще одну сигарету, Малфой лениво играл со своим перстнем, а Нотт расставлял на израненном столе между ними богато украшенную шахматную доску. «Ты еще не уходишь, да?» — спросил Нотт, указывая на резные фигуры. «Останься на раунд. Мне нужен противник, который не считает, что слоны ходят боком». «Слоны, ходящие боком, — это изобретение Лестранжа», — протянул Малфой. «Только потому, что я был пьян», — парировал Икар с ухмылкой. Они рассмеялись, легко и непринужденно, так, как смеются мальчишки, слишком уверенные в своих именах и судьбе. Том сунул палочку обратно в рукав, уже наполовину повернув ее к двери. «Не сегодня вечером». Его тон был мягким, окончательным. «У меня дела». «Дела», — повторил Лестранж, ухмыляясь. «Ради Мерлина, Риддл. У тебя всегда есть „дело“. Девушка где-то спрятана, не так ли?» Губы Тома слегка изогнулись в улыбке, но он не поддался на провокацию. Малфой откинулся назад, ухмыляясь. «Если это не девушка, то это еще один из его… проектов. Однажды ты в них утонешь». «Лучше утонуть в амбициях, чем в скуке», — плавно ответил Том, уже держа руку на ручке. «Боже, спаси нас от преданности нашего Господа своим целям», — рассмеялся Орион, покачав головой, хотя в его смехе не было и следа страсти. «Тогда продолжай», — вздохнул Нотт, аккуратно расставляя пешки. «Мы будем здесь, ждать, пока ты вспомнишь, что тебе все еще семнадцать». Том позволил им подколоть его. Он лишь один раз опустил голову, тень улыбки резко прорезала его лицо, и он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Смех позади него приглушился, заглушаемый каменными коридорами. Впереди тихо и темно простирался замок, воздух становился прохладнее по мере того, как он спускался к башне Равенкло и ее подземельям. Серая Леди бродила у арочного окна западной башни, бледная в тусклом свете. Она всегда была словно наполовину здесь, ее взгляд был устремлен внутрь, словно она прислушивалась к векам, которые никто другой не мог услышать. Том стоял в тени, пока она не заметила его, ее глаза сузились и стали настороженными. «Ты часто возвращаешься», — пробормотала Елена. «Слишком часто». «Мне интересно, что ты знаешь», — плавно ответил Том, выходя на свет. «Мудрость — редкое явление, а у тебя ее столетия». Он почти галантно склонил голову. «Ты бы предпочла, чтобы я ее растратил?» Она нахмурилась, но ее молчание не было отказом. Он сделал паузу, прежде чем снова заговорить, его голос был полон убежденности. «Ты знаешь о наследии. О том, как имя живет или гниет. Имя твоей матери на каждом языке, а твое? Превратилось в шепот. В историю о призраках». Его глаза поднялись к ее глазам, заблестев. «Тебе никогда не хочется большего? Какого-нибудь оправдания тому, что с тобой сделали?» «Я достаточно долго носила в себе стыд. Я пыталась затмить её, и это меня убило. Нет никакого оправдания». Хелена напряглась. «Нет, — тихо и мягко сказал Том. — Может быть. Великое сокровище твоей матери было украдено её собственной дочерью, спрятано. Ты могла бы позволить ему сгнить вместе с тобой. Или…» Он сделал шаг ближе, его глаза загорелись. «Ты могла бы позволить мне сделать его ещё более великим, чем Ровена когда-либо мечтала. Использовать его, чтобы создать что-то долговечное. Что-то важное». «Более великое…? Ты же не уничтожишь его?» — её голос дрожал. «Не уничтожу, — мягко поправил Том. — Преобразую. Всё могущественное должно быть воссоздано. Твоя мать хранила знания. Я бы использовал их. Разве ты не хочешь, чтобы твоё неповиновение означало нечто большее, чем просто сожаление?» «Ты говоришь с такой уверенностью. Как будто уже знаешь, что бы ты сделала». Взгляд Хелены искал его, разрываясь между подозрением и глубокой болью старых ран. «Хочу». Его тон был железом, обёрнутым бархатом. «Я бы использовал это, чтобы стать чем-то большим, чем просто именем в книге. Больше, чем призраком, больше, чем шепотом. Бессмертным. Ты, Елена, больше не будешь известна только как воровка. Но как та, кто все исправила, кто передала свое наследие в руки того, кто достаточно силен, чтобы его нести». Тишина затянулась. Затем он намеренно смягчил голос, слегка наклонив клинок. «Ты очень добра к моей маленькой девочке из Равенкло. И она мне доверяет, знаешь. Она любит меня. Она верит в то, кем я стану. Даже она видит, что нет причин меня бояться». Выражение лица Серой Леди мелькнуло. Сомнение, нерешительность, но также и слабое, неохотное покорение. Ее взгляд задержался на нем, затуманенный, но пронзительный. «И все же она сама не может мне этого рассказать, правда?» Слова были мягкими, но с оттенком напряжения. «Каждый раз, когда я пытаюсь спросить о тебе, она запинается. Она спотыкается на твоем имени, словно слоги душат ее, и выглядит так, будто ей очень больно. Почему так, интересно?» Том не дрогнул. Он лишь позволил себе немного помолчать, его выражение лица было воплощением терпения. Затем он вздохнул, достаточно, чтобы прозвучать устало, словно он уже много раз повторял это объяснение. «Для нее так же хорошо, как и для меня», — тихо сказал он. «Она невинна. Слишком открыта. Я никогда не позволю ей нести бремя каждого шепота обо мне. Лучше, безопаснее, если она будет бороться с тем, что не может сказать. Безопаснее для нас обоих». Хелена, казалось, не была убеждена, и все же что-то вокруг нее изменилось. Наконец, ее плечи опустились. «Албанский волшебный лес», — прошептала она. «Полое дерево, глубоко в центре, где никто не ходит. Там я его спрятала. Я думала, никто его никогда не найдет. Я хотела, чтобы оно потерялось, было забыто. Но, возможно…» — она запнулась, ее глаза затуманились многовековой печалью. — «Возможно, оно никогда не принадлежало мне». Улыбка Тома была тихой, торжествующей. Он слегка склонил голову, скрывая блеск в глазах. «Ты поступила правильно». Когда он снова поднял взгляд, выражение его лица стало мягким, словно отточенная маска. «Ты придала своей боли смысл». Серая Леди отвернулась, слегка вздрогнув, словно уже пожалела о сказанных словах. Но Том знал лучше. Албания. Он не мог поехать туда сейчас, пока нет. Он все еще был привязан к этим каменным стенам, к движениям классов, к взглядам, которые следили за ним в коридорах. Но это слово застряло в его сознании, как гвоздь, вбитый насквозь. Потерянное сокровище Ровены Равенкло, украденное и спрятанное, а теперь шепчущееся ему на хранение. Сегодня вечером и завтра это было недоступно, но всё равно это было его. Оставалось только время. Позже, в уединении своей комнаты в общежитии, он открыл дневник, подаренный ему Уорреном на день рождения. Кожа смягчилась от его постоянных прикосновений, страницы потемнели от его руки. Там, среди его аккуратных заметок, фрагментов ритуалов, набросков символов, списков потенциальных сосудов, он записал это своим четким, размеренным почерком. Диадема Равенкло. Спрятана в албанском лесу. Возможно в будущем. Чернила высохли резко, окончательно. Он задержал перо еще на мгновение, прежде чем закрыть книгу. Его большой палец почти рассеянно коснулся обложки, но глаза сияли тихим триумфом. Когда-нибудь, когда путь будет свободен, он пойдет. Он найдет его. Он сделает его своим. — К концу мая в больничном крыле царило напряженное ожидание. По коридорам доносились шепотки о первом применении обнадеживающего противоядия. Маргарет Крессуэлл, третьекурсница Гриффиндора, лежала неподвижно в своей постели, ее лицо было бледным и неподвижным, как и с февраля. Девушка с несчастливым талантом слишком громко болтать в коридорах, получившая наказания за подражание взмахам волшебной палочки профессора Мерритхаута, однажды споткнувшаяся и уронившая целую стопку книг с мраморной лестницы, к ярости мадам Скрибнер. Обычная. Забываемая. И все же теперь она была подопытным кроликом для спасения. Профессора собрались. Директор Диппет в своих длинных зеленых мантиях, с серьезным, но полным надежды видом. Дамблдор рядом с ним, с ясными глазами и сосредоточенным взглядом, сложив руки за спиной. Слагхорн тоже задержался, нетерпеливый, но нервный, пока мадам Берк старательно вливала в горло Маргарет дымящееся зелье из созревших мандрагор. Говорили, что эффект был почти мгновенным. Ее тело вздрогнуло, веки затрепетали, и вдруг она ахнула, вцепившись в простыни. Комната наполнилась облегчением. Но, видимо, когда Диппет наклонилась, голос ее, несомненно, был приглушенным, и вежливо спросила мисс Крессуэлл, что с ней случилось, лицо девочки исказилось от ужаса. Она заикалась, слезы навернулись на глаза, как она не помнит. «Просто что-то уродливое. Тяжелое. Как будто давило на меня, и ужасные глаза…» — вероятно, настаивал Дамблдор, и ее ответы мало утешали. Профессора обменялись обеспокоенными взглядами, Диппет выдавила из себя добрую улыбку и заверила ребенка, что теперь она в безопасности, что Хогвартс защитит ее. Но сомнение в комнате было ощутимым. Новости распространялись со скоростью света. Маргарет не спала, но её громкая болтовня исчезла, сменившись тихими, беспорядочными взглядами, вздрагиванием при каждом внезапном звуке. Некоторые одноклассники относились к ней нежно, направляя её шаги, тихо разговаривая с ней. Другие отстранялись, шепчась о проклятии грязнокровок. Замок становился всё теснее, всё более жестоким. Рыцари наблюдали со своего места за столом Слизерина. «Она выглядит наполовину призраком», — пробормотал Лестранж, прищурив глаза. «Лучше, чем когда-либо выглядела живой», — усмехнулся Малфой. Орион Блэк лишь покачал головой, бормоча что-то о том, что суеверия захватывают идиотов быстрее, чем распространяется огонь. Нотт, однако, выглядел задумчивым. «Слышишь, как они шепчут? „Проклятие грязнокровок“. На этот раз нам даже не пришлось самим распространять слухи. Замок сделал всю работу за нас». Том слушал без комментариев, его взгляд был прикован к девушке напротив. Маргарет Крессуэлл сидела среди своих соседок по дому, словно бледная тень самой себя, теребя манжету рукава и плотно сжав губы. Она уже не была ребенком, по-настоящему. Она была предостережением, живым доказательством того, что происходит с теми, у кого кровь заражена. И Том видел, как страх разливается от нее, словно круги на воде, касаясь каждого стола, каждого шепота, каждого украдкой брошенного взгляда. Именно так, как он и задумал. В тот вечер Том внимательно наблюдал за Миртл. После того, как новость распространилась, она стала тише, ее обычная нервная болтовня сменилась хрупким шепотом. Позже, в нише библиотеки, куда Том притянул ее к себе, она наконец заговорила. «Она выглядела такой испуганной. Маргарет. Она почти не произнесла ни слова. Я не могу перестать думать… а что, если бы это была я?» Том подвинулся рядом с ней, с нарочитой легкостью откинувшись на спинку стула. «Это не ты», — просто сказал он. Его взгляд задержался на ее дрожащих руках. «Но, возможно, тебе следует задать правильный вопрос. Не «что, если», а «кто». «Кто?» — нахмурилась Миртл. Тон Тома был мягким, уговаривающим, словно он делился секретом. «Мы оба видели то, чего не видели другие. Странные вещи. Помнишь, перед зимой, ночью? Хагрид, крадущийся с чем-то, чего ему не следовало иметь?» «Это… паук». Ее глаза широко раскрылись, устремившись на него. «Акромантула», — подтвердил Том тихим, точным голосом. «Десятки глаз. Клыки, убивающие одним укусом. Они вырастают до чудовищных размеров, Уоррен, некоторые настолько большие, что могут проглотить человека целиком. И он прятал одного. В этом замке». «Но он бы не стал… Хагрид неуклюжий, но не жестокий». У Миртл перехватило дыхание. Том наклонился вперед, аккуратно сложив руки на столе. «Намерения не имеют значения. Такое существо разгуливает по Хогвартсу? Скажите мне, что оно не могло бы довести девушку до безумия. Скажите мне, что этих глаз было бы достаточно, чтобы окаменеть». Уоррен замялся, вспомнив дрожащее описание Маргарет. Уродливые, тяжелые и ужасные глаза. Ее грудь сжалась. Том наблюдал за ее лицом, за тем, как эта мысль закрепилась в нем. Он мягко, но твердо настаивал: «Ты сама это видела. Ты знаешь, что я, вероятно, прав». Но затем, словно цепляясь за ниточку, чтобы удержаться, маленькая девочка покачала головой. «Пауки ужасны, да, но… разве ты не помнишь, Том? Мы вместе изучали василисков. Они убивают и взглядом. Разве не может быть, что кто-то другой обнаружил Тайную комнату? Что она действительно там живет?» Слова прозвучали как камень. Взгляд Тома замер. На мгновение единственным звуком был скрежет пера откуда-то из глубины библиотеки. Медленно он протянул руку через стол, провел костяшками пальцев под ее подбородком, чтобы поднять ее лицо к себе. Его голос, когда он наконец прозвучал, был шелковистым и твердым. «Нет, — сказал он. — Это невозможно». У Миртл перехватило дыхание. «Есть один Наследник Слизерина, — продолжил Том, прожигая ее взглядом. — Только один. И это я. Я узнал об этом благодаря тебе, моя дорогая, разве мы не знаем, есть ли еще один?» «Я… я не хотел…» Ее губы приоткрылись, дрожа. «Я знаю, что ты имел в виду». Его большой палец нежно скользнул по линии её челюсти, смягчая нарастающий страх. «Но пусть легенды тебя не вводят в заблуждение. Ты слишком умна для этого». «Ты права. Прости. Я больше не буду об этом думать». Она быстро кивнула, чувствуя, как её охватывает стыд. Рука Тома задержалась ещё на мгновение, затем он откинулся назад и с намеренным спокойствием открыл лежащую перед ним книгу. «Молодец». Миртл опустила глаза на страницу, пытаясь проследить за словами. Но они расплывались. Где-то в груди все еще тянулось беспокойство. Испуганное описание Маргарет, старые записи, которые они с Томом изучали о змеях в темных местах, мысль о том, что, возможно, она затронула грань истины, слишком опасной, чтобы ее называть. Она сказала себе остановиться. Она сказала себе, что Том знает лучше всех, и она обязательно это заметит. Но когда он поцеловал ее в висок и вернулся к своей книге, взгляд Миртл задержался на странице, не читая, мысль все еще мелькала в глубине ее сознания.