Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Мерт становился крепче. Теперь он мог легко сидеть, свешивать ноги с кровати, и ему не нужно было, чтобы медсестра нервно крутилась у него за спиной. Его правая рука все еще была зафиксирована в жестком фиксаторе, мышцы атрофировались и истончились, но это не имело значения. Остальные части тела были удивительно живыми — он был в ясном уме и снова жаждал жизнь. Больше всего он жаждал Мину. Она приходила каждый день, иногда дважды, садилась рядом с ним на узкой больничной койке. Он обнимал ее лицо левой рукой, прослеживая изящный изгиб ее щеки, небольшую впадину под ухом, где быстро и нежно бился ее пульс. — Я не могу передать, как хорошо снова дышать рядом с тобой, — прошептал он однажды днем, прикоснувшись губами к ее виску. — Я боялся, что тебя не будет рядом, когда я проснусь. Что я просто видел тебя во сне. — Это не сон, — прошептала она в ответ, хотя ее улыбка выглядела странно грустной. Он не хотел грусти. Он хотел ее. Его губы нашли ее губы, сначала медленно, наслаждаясь вкусом — теплым, слегка сладким, возможно, от апельсинового сока, который она пила. Затем он углубил поцелуй, приподняв ее подбородок, и его язык скользнул по ее языку долгим, жадным движением, вызвав у нее небольшой взволнованный вздох. Она ответила на поцелуй почти яростно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь к нему, пока их дыхание не стало учащенным. Когда они наконец разъединились, они тяжело дышали, прижавшись лбами друг к другу. Но позже, когда они сидели, а ее голова лежала на его плече, его ум стал более ясным, и он начал замечать, что ее ответы никогда не совпадали. — Сколько весил ребенок, когда родился? — внезапно спросил он. Мина моргнула, ее ресницы затрепетали. — Чуть меньше трех килограммов. Идеальный маленький человечек. — Но на прошлой неделе ты сказала 2,8. Это не… это не меньше трех. Это почти ровно три. Она замялась на секунду слишком долго. — Ты же знаешь, как все было расплывчато тогда. Я сама почти ничего не помню, так как была полностью поглощена беспокойством о тебе. Его желудок слегка скрутило. Но было мило, как она прижалась к нему. Как она все еще позволяла ему прикасаться к ней, как будто она была создана для него. Они лежали вместе на кровати, ее ладонь лежала на его груди, ее теплое дыхание касалось его шеи. Его рука блуждала по ее бедру, большой палец рисовал нежные дуги, наслаждаясь ее легким дрожанием. Но вопрос все еще сидел в нем, как заноза. — Покажи мне фотографию, — тихо сказал он. — Только одну. Я хочу увидеть лицо своего сына. Пожалуйста. Мина замерла. Ее рука лежала на его груди, больше не гладя ее. — Мерт… — Только одну фотографию. У тебя наверняка уже сотни. Покажи мне его. Ее глаза блестели, но в них было что-то напряженное и скованное. — Это сложно. Он… ты же знаешь, как он слаб. Мы стараемся ограничить его контакты с внешним миром… — Фотография не приносит микробов, Мина, — его голос повысился, став резче, чем он хотел. — Почему ты не хочешь мне показать? Она сглотнула, открыла рот, как будто хотела что-то объяснить, но слова не выходили. В этот момент в дверях появилась его мать, бледная как полотно. — Мерт? Они хотели бы тебя немного вывести на свежий воздух. В сад, как они сказали. Ты так хорошо себя чувствуешь, пора. Он посмотрел на обеих женщин. Мина все еще держала его за руку, сжимая ее слишком сильно. — Ты тоже пойдешь? — спросил он, вдруг почувствовав неуверенность. — Конечно, — ответила она слишком бодрым голосом. — Всегда. Они везли его по коридорам, на которые он раньше обращал лишь половину внимания, Мина шла рядом с ним, а его мать — следом. Солнце проникало через высокие окна, рисуя золотые полосы на полу. На мгновение он позволил ему согреть себя и почувствовал, как его надежды снова возродились. Может быть, они наконец-то везут его к сыну. Может быть, все уклончивые ответы были просто потому, что они хотели сделать ему сюрприз. Но вместо сада они свернули в другой коридор. Медсестра слегка постучала в дверь и открыла ее. Внутри был простой кабинет — стол, два стула, окно, приоткрытое, чтобы впустить весенний воздух. Мужчина за столом встал, когда они вошли. Он был широкоплечим, с добрыми глазами, на нем не было белого халата, только мягкая голубая рубашка. — Мерт, — сказал он любезно. — Я доктор Джем. Давайте присядем и поговорим? У Мерта в животе образовался холодный комок. Он взглянул на Мину. Ее рука все еще была в его руке, но ее костяшки были белыми. — Это не сад, — пробормотал он. — Нет, Мерт, — тихо сказал доктор. — Это не сад. Я здесь, потому что все очень заботятся о вас. И потому что нам нужно прояснить некоторые вещи, которые были… запутаны после вашей травмы. У Мерта пересохло во рту. Сердце забилось так сильно, что заныли ребра. — Что это? Мина, скажи ему… скажи ему, что ты моя жена. Скажи ему, что у нас есть сын. Скажи ему, что мы были счастливы… Он трясся, поворачивая голову к ней. Ее глаза мгновенно наполнились слезами, которые потекли по щекам. — Мне так жаль, Мерт, — прошептала она. Ее голос полностью сломался. — Я никогда не хотела тебя причинить боль. Мы были друзьями, помнишь? Просто коллегами, которые… — Нет, — Его голос прозвучал как хриплый крик. Он попытался встать, но ноги запутались, фиксатор на его руке вызывал резкую боль в плече. Мина и его мать протянули к нему руки, осторожно удерживая его. Голос доктора звучал низко и терпеливо. — Ты получил тяжелую черепно-мозговую травму, Мерт. Это привело к так называемому синдрому конфабуляции. Твой разум пытался исцелиться, создавая воспоминания, которые казались более безопасными и счастливыми. Но они не были реальными. Мина не твоя жена. У тебя нет ребенка. Я знаю, что это невыносимо, но пора вернуться к нам. Дыхание Мерта застряло в груди. Стены как будто пошатнулись. Рука Мины все еще сжимала его руку, но теперь он мог видеть, как осторожно она это делала, как она напрягалась каждый раз, когда он прикасался к ней. Из него вырвался рыдание, резкое и хриплое. — Нет, нет, пожалуйста — вы все лжете, вы лгали с самого начала… Руки его матери обхватили его лицо. Ее слезы капали на его щеки, смешиваясь с его собственными. — Мы любим тебя, сынок, — прошептала она. — Очень сильно. Но ты должен увидеть правду сейчас. Пожалуйста, вернись к нам. Мерт отчаянно посмотрел на Мину. Даже сквозь слезы она улыбнулась ему дрожащей улыбкой и в последний раз прижалась губами к его лбу. И тогда все рухнуло. Все. Прекрасная хрупкая мечта, которую он лелеял, разбилась в его груди, оставив после себя только острые обломки.

***

Очнуться от действия успокоительного было все равно что продираться пальцами сквозь горячую смолу. Тело Мерта было свинцовым, во рту ощущался привкус металла, а мысли плыли вразнобой, сталкиваясь друг с другом, как дрейфующие ветки. Даже дышать приходилось с трудом, каждый подъем ребер сопровождался тупым жжением. Медсестры двигались вокруг него с преувеличенной осторожностью, перешептываясь друг с другом, как будто он мог разбиться вдребезги. Они возились с его линиями и скобами, слегка перекладывали его на свежие простыни, приглаживали влажные волосы на лбу. Одна из них легонько похлопала его по щеке, словно проверяя, не проскочит ли искра гнева или вспышки. Им не стоило беспокоиться. Мерт был спокоен как никогда. А может, это было и не спокойствие — просто измученная пустота внутри него, где сгорели все неистовые желания. Он не слушал ни их голосов, ни слезливых молитв матери, стоявшей у его постели. Вошел врач, заглянул в карты, задал осторожные вопросы, призванные оценить его ум. Мерт почти не поднимал на него глаз. Сейчас все это не имело значения. Он лежал и смотрел туда, куда случайно падал его взгляд, медленно моргая на тени на потолке и пытаясь понять, как его собственный разум, который всегда казался ему таким твердым, таким уверенным, мог предать его так безжалостно. Как он мог так полностью поверить в этот мир? Как он не знал, что это иллюзия? Как губы Мины были такими настоящими на вкус, как ее смех так идеально обволакивал его сердце, если все это было чем-то, созданным из поврежденных нейронов и отчаянной тоски? Он почувствовал, как горячие слезы скатываются по вискам и собираются в волосах. Он позволил им вытечь. К тому времени, когда больница затихла на ночь, он приготовился к долгим часам пустых размышлений. Он уже слишком хорошо знал этот распорядок: скоро пройдут последние медсестры, свет потухнет до резервных лампочек, и в этом конце коридора наступит тишина. Дежурная медсестра пришла, как и ожидалось, отрегулировала поток в его капельнице, приглушила лампу над головой до слабой золотистой дымки и вышла. Затем дверь снова скрипнула. Мерт повернул голову и на мгновение подумал, что у него галлюцинации. Мина стояла там, заслоняя силуэт от света из коридора, нервно сжимая руки. Часы посещения давно закончились. У нее не было причин находиться здесь. Он резко отвернулся, с мучительной осторожностью перекатился на левый бок, показав ей только скобу и широкую линию плеча. Он не хотел, чтобы она видела его лицо, не хотел ее жалости. Где-то внутри он все еще пылал от унижения и стыда. Но она не уходила. Он услышал ее мягкие шаги, а затем крошечный стук соскальзывающих туфель. Постель прогнулась под ее осторожным весом. Мгновение спустя Мина легла позади него, перекинув руку через его талию так, словно это было самым естественным делом на свете. Ее тело слегка прижалось к его телу, ее дыхание согревало его шею. Он напрягся, глаза горели. Он хотел сказать ей, чтобы она прекратила — что теперь он знает, знает, что все это фарс, что ему не нужен этот акт милосердия. Но слова застряли в горле. Вместо этого он начал плакать — беззвучными, содрогающимися слезами, которые сотрясали его избитые ребра. Он почувствовал, что Мина тоже начинает плакать. Ее щека прижалась к его шее, горячие слезы впитывались в халат. Ее рука сжалась, притягивая его ближе. — Прости меня, — наконец прошептала она, и голос ее распался на осколки. — Я никогда не хотела обманывать тебя. Я просто… я не знала, чем еще можно помочь. Когда позвонила твоя мама, я испугалась за тебя. Я читала о нападении в новостях — оно было повсюду. А потом она попросила приехать, когда я приехала она сказала что ты считаешь меня своей женой и врачи хотят кое-что проверить. Как я могла отказать? Ты всегда был мне дорог. Ее дыхание дрогнуло и она всхлипнула. — Я писала твоей матери несколько недель, узнавала как у тебя дела. Надеялась, что ты очнешься, что с тобой все будет в порядке. А потом ты очнулся, и ты так сильно в верил что я твоя жена. Врачи думали, что твой разум исцелится сам, если они позволят ему. Они думали, что «Мина» — всего лишь символ, некий собранный воедино образ, а не я. Просто женщина с моим именем. Они хотели понаблюдать — как долго это продлится, насколько близко твой придуманный мир совпадет с реальным. Ее рука скользнула вверх, пальцы коснулись хрупкого пульса на его горле. — Все верили что как только ты увидишь меня, ты подумаешь что тебя навестила бывшая партнёрша по съемкам. Даже твои друзья, поэтому они там были в тот день. Но ты не хотел этого делать. Ты сразу признал меня своей женой и я не могла разрушить твой мир. А потом это стало опасно. Врачи сказали мне остановиться. Говорили мне что бы я не приходила так часто, что это во вред тебе. Клянусь я бы спала на полу у твоей кровати если тебе это помогло бы. Я должна была остановиться. Но Боже, Мерт, я так боялась, что это может сделать с тобой. Он не ответил. Не мог. Лишь лежал, позволяя ее словам разрывать его на части. Мина уткнулась лицом в его плечо, плечи ее дрожали. — Я не жалею, что приехала. Ни разу. Даже вот так. Ты всегда был так добр ко мне, такой хороший друг. Я хотела быть для тебя всем, что нужно, так долго, как только смогу. Ее губы нашли чувствительное место под его ухом и прижались к нему мягкими, трепетными поцелуями. Это был не дружеский поцелуй. Он был голодным, горестным и виноватым одновременно, мокрым от ее слез. Ее прикосновения тоже не были дружескими. Мерт издал прерывистый звук и с неловкой осторожностью перекатился так, что Мина оказалась прижатой к его груди. Его рука обхватила ее голову, прижимая ближе. Ему было уже все равно, что было правдой. Ему просто нужно было почувствовать ее рядом, теплую и настоящую, хотя бы на одну ночь. Она позволила ему. Они позволили друг другу. Они пролежали так несколько часов, Мина перекинула ногу через его ногу, ее дыхание обжигало его ключицу. В какой-то момент она провалилась в беспокойный сон, ее тело слабо подрагивало от слабых вздохов. Мерт лежал без сна, вглядываясь в темноту, ощущая каждый ее вздох, словно маленький хрупкий подарок. Когда на рассвете вошла медсестра и удивилась, увидев их вместе, Мерт посмотрел на спутанные волосы Мины, а затем поднял взгляд к потолку. — Уходи, — прошептал он низким и вкрадчивым голосом. Мина вздрогнула, глаза ее расширились от горечи. Но он больше не смотрел на нее. Она осторожно соскользнула с кровати, дрожащими руками подобрала туфли и ушла, не сказав больше ни слова. Он не смотрел, как она уходит. Он лишь лежал, тихо смахивая слезы с волос, и оплакивал жизнь, такую яркую и реальную, что можно было поклясться, что он ее прожил.

***

После того как Мина ушла тем утром — после того как он сказал ей, чтобы она уходила, голос был ровным и пустым, как высушенная шелуха, — Мерт еще долго лежал без движения. Он смотрел, как по стене ползет пятно бледного солнечного света, прислушивался к тихому шуршанию больничной жизни за дверью. На этот раз слез не было. Его тело было слишком истощено, разум слишком измучен. Должно быть, он то погружался в сон, то отключался, потому что, когда дверь наконец снова щелкнула, комната изменилась. Послеполуденный свет, более мягкий и золотистый, проникал сквозь жалюзи. Двое мужчин вошли внутрь, их ботинки осторожно стучали по линолеуму. Оба были в костюмах, с простыми темными галстуками, с серьезными выражениями лиц, по которым можно было сразу догадаться, кто они. — Господин Языджыоглу? — мягко сказал тот, что повыше, показывая значок. — Я инспектор Гёкай, а это сержант Дуран. Извините, что потревожили ваш покой, но нам нужно обсудить инцидент, произошедший в вашем доме. Горло Мерта словно наждаком натерли. Он слабо кивнул. Они сидели в почтительном отдалении, положив блокноты на колени. Глаза Гёкая были добрыми, но в то же время пристальными. Он осторожно начал объяснять, что они собрали воедино. Человек, который попросил у Мерта прикурить той ночью, — он показался ему новым соседом — был частью организованной банды грабителей. Они неделями обшаривали районы, подобные этому. Они намеренно повреждали механизмы, чтобы владельцам домов приходилось выходить из машин, создавая уязвимые моменты. — Вот почему ваши ворота заклинило, — сказал инспектор. — Они подманивали вас. Ваша ошибка заключалась в том, что вы думали, что здесь только один. Второй уже был в гараже, когда вы отвернулись. У Мерта перехватило дух. Они показали ему фотографии с места преступления — искореженные остатки двери гаража, грязные отпечатки ботинок, разбитая лампа в гостиной. Фотографии его кошек, пойманных в соседском дворе несколько дней спустя, испуганных и грязных. — А с вашей соседкой, госпожой Рабией, очень повезло. Она нашла одну из ваших кошек на своем крыльце и решила вернуть ее. Именно тогда она увидела, что ваша входная дверь приоткрыта, и вызвала скорую помощь. Иначе, учитывая ваши травмы… Мерт тяжело сглотнул. Во рту было кисло. Когда его спросили, может ли он опознать мужчин на фотографиях, он сделал это со странной холодной точностью. Да, это был тот, кто попросил прикурить. Да, это было лицо, которое расплылось в его памяти за мгновение до того, как боль пронзила череп. Они сердечно поблагодарили его. Сказали, что его почти наверняка вызовут для дачи показаний, когда он окрепнет. И оставили ему визитку. Когда за ними закрылась дверь, Мерт лежал и трясся. Не от страха. Его трясло от темной, кипящей ярости, что чья-то жадность разрушила все — даже если часть этого «всего» оказалась не более чем отчаянными иллюзиями поврежденного разума. Время шло, хотя поначалу ему казалось, что он не давал ему разрешения. Через несколько недель он покинул больницу в инвалидном кресле, худой и бледный, с правой рукой, по-прежнему практически бесполезной. Скобы больше не было, ее заменила плотная черная повязка, в которой он выглядел почти нормально, если не замечать, как бережно он ее держит. Мать бесконечно суетилась вокруг него, украшала дом цветами, оставляла на плите блюда, которые он не пробовал. Реабилитация стала осью его дней. Три раза в неделю Мерт посещал амбулаторный центр, где терапевты направляли его на медленную, оттачивающую работу — крошечные сжатия рук, вращения запястья, болезненные растяжки, от которых он иногда потел через рубашку. Он также посещал психиатра. Спокойная женщина с мягкими карими глазами, которая никогда не вздрагивала, как бы резко он ни говорил. Кабинет терапии был светлым и странно домашним, больше похожим на чью-то любимую гостиную, чем на клинику. Широкое окно выходило во двор, где кто-то посадил веселые горшки с геранью. Иногда на подоконник садился маленький воробей и деловито клевал носом. Мерт обнаружил, что ищет этого воробья каждый раз, когда приходит сюда. Это было что-то цельное, обычное — он ел семена, распушивал перья и снова улетал. Это было далеко от фантомов, которые все еще толпились в уголках его мыслей. Доктор Эсин спокойно ждала, пока он устроится в кресле напротив нее, обнимая свою ослабевшую руку. Сначала они говорили о пустяках: о том, как он спит, удалось ли ему пройти еще один квартал во время послеобеденной прогулки, об упрямой скованности в пальцах. Но постепенно, неизбежно, все возвращалось к ним. К жизни, которую он так прекрасно выстроил внутри своего избитого черепа. — Вы так много рассказывали мне о ней, — сказала доктор Эсин как-то днем, ее голос был достаточно мягким, чтобы сделать слова менее резкими. — О том, как она смотрела на вам, как заботилась, даже о том, как ругалась с вами из-за мелочей — слишком громкой музыки, забытого колпачка зубной пасты. Мерт издал слабый, хрипловатый смешок, который быстро угас. — Да, — сказал он наконец. — Все это было так естественно. Так буднично. Как будто мы были вместе всегда. Я никогда не сомневался в этом. — Как вы думаете, почему ваш разум выбрал именно ее? Лицо Мины, я имею в виду. Из всех людей, с которыми вы работали, знали, встречали? Он заколебался. Посмотрел на герань, на то место, куда иногда приземлялся воробей. — Она была добра ко мне, — медленно сказал он. — Не в большом смысле. Просто… всегда была настоящей. Она не суетилась по поводу того, кто более знаменит, у кого больше интервью. Она смеялась над моими глупыми шутками. Помню, однажды на съемках она принесла мне ужасный растворимый кофе, потому что я ворчал, что мне нечего пить. Она так гордилась этим. Он сглотнул. — Думаю, мой разум… принял ее лицо. Ее мягкость. Потому что я так сильно этого хотел. Еще в ночь нападения, я увидел девушку похожую на нее, я даже думал что это она. Я вспоминал про нее в тот вечер и … и превратил ее в нечто большее. Доктор Эсин кивнула. — Не только ее. Весь мир, который вы построили. — Да, — его голос стал грубее. — Дом. Ребенок. То, что она всегда была рядом, каждый раз, когда я оборачивался. Даже когда я уходил на работу в том сне, она все равно была в центре. Мы никогда не беспокоились о счетах или расписании. Нам не нужно было помнить о продуктах. Я даже не могу вспомнить, как я ел. Или как чистил зубы. Все было подчинено ей. Нам. Наступила долгая тишина, в которой тикали только маленькие часы на столе. — Это самое показательное, Мерт, — мягко сказал Эсин. — Это было достаточно близко к реальности, чтобы успокаивать, но совсем не реально. Не так, как жизнь на самом деле — грязно, неудобно, голодно, устало. Твой разум создал идеальную капсулу. Потому что он знал, что именно это успокоит вас, вы были близки к гибели и ваш разум спасался как мог. Позже, дома, Мерт сидел за кухонным столом, положив котов на колени. Он снова подумал о том, что во всех этих ярких сценах — нежное утро, игривый полдень в саду, голова Мины на его плече — никогда не было стирки. Никогда не было посуды, сложенной в раковину. Никогда Мина не срывалась на нем за то, что он забыл вызвать водопроводчика или оплатить счет. В том сне она была бесконечно терпелива, бесконечно тепла, бесконечно рядом. Мина никогда не покидала его, словно посвятила себя ему, не было дурных настроений, страха и боли. Это была гармония. Именно этого он жаждал больше всего на свете. Не просто жена. Семью. Надежная, постоянная орбита, которую ничто и никогда не сможет разрушить. Он опустил голову на сложенные руки и уставился на потертую поверхность стола. Странным образом его успокаивали мелкие царапины — от пакетов с продуктами, от небрежно брошенных ключей. Они были доказательством чего-то реального. Доказательство жизни, которая не растворилась под действием седативных препаратов и спокойных объяснений психиатра. Иногда она все еще снилась ему. Ее смех, ее рот на его губах, крошечные руки сына, которых никогда не существовало, сжимающие его палец. Он просыпался со слезами на щеках, шепча слова, предназначенные для тех, кто никогда не был рядом, чтобы услышать их. Но мало-помалу, когда он сидел на терапии, когда заставлял себя пройти еще один квартал, когда сворачивался калачиком на диване с Афи и Зетом и смотрел дешевые старые фильмы, он чувствовал, как снова начинает строить что-то настоящее. Может быть, это будет более одиноко. Может быть, оно всегда будет болеть в тех местах, где когда-то его обволакивала идеальная иллюзия. Но оно будет его.

***

Симге могла бы выжать воду из камня, если бы это сулило большую выгоду. Мерт заново учился этому в течение нескольких месяцев после выписки. Она позаботилась о том, чтобы он был везде: телевидение, радио, глянцевые журналы уик-энда. Новые фотосессии в тщательно продуманном стиле грубого кэжуала, интервью, в которых говорилось о его «вдохновляющей стойкости», передачи, в которых зловещие сцены с места преступления сопровождались тихой фортепианной музыкой и крупным планом его заживающей руки. Люди с удовольствием принимали это. Его почтовый ящик наполнился предложениями. Его имя снова вертелось у всех на языке — но теперь с каким-то особым благоговением. Казалось, каждый хотел приобщиться к его истории, оказаться достаточно близко, чтобы уловить ту хрупкую человеческую грацию, благодаря которой ему удалось выжить. Бывшие коллеги присылали цветы, старые друзья по съемочной площадке оставляли длинные бессвязные голосовые записки. Однажды вечером Эркан даже появился у его двери с едой на вынос и ухмылкой, отказываясь уходить, пока Мерт не рассмеется хотя бы три раза. Но только не Мина. Вокруг нее царила негласная, нерушимая тишина. Даже его мать старательно обходила ее имя стороной. Однажды, вскоре после его возвращения домой, она попыталась осторожно затронуть эту тему — не то чтобы недоброжелательно, просто желая развеять туман, который все еще держался вокруг него. Он взорвался. Слова были резкими, некрасивыми, постыдными. Как будто сама Мина — и настоящая, и воображаемая — провинилась перед ним. Видимо, его мать передала это их узкому кругу, потому что никто никогда больше не вспоминал о Мине. Только его психотерапевт был допущен на эту территорию, осторожно, медленными шагами, которые каждый раз причиняли боль. Тем временем реальность требовала своей платы. Состоялся суд, и Мерт дал показания, сидя в своем костюме и описывая ту долю секунды, когда все превратилось из рутины в ужас. Полиция была добра, прокуроры — мягки, но все равно это было похоже на медленное избиение. Его финансы были еще одним медленным кровотечением. Страховые компании спорили о пороге выплат, больничные счета складывались в аккуратные, угрожающие конверты. Его дом — разобранный до нитки ворами, а затем еще больше потрепанный в его собственной отчаянной борьбе за жизнь — нуждался в ремонте. Даже пол в гостиной пришлось заменить: багряное пятно, которое никак не удавалось отмыть, свидетельствовало о том, как близко он подошел к смерти. И все же он жил дальше. Или пытался. Его рука окрепла. Терапевты наконец разрешили ему водить машину. Иногда он отправлялся домой длинной дорогой, чтобы напомнить себе, что он все еще может решить повернуть налево или направо, все еще может выбрать, куда ехать. Он стал чаще заезжать к матери. С момента нападения она находилась под наблюдением кардиолога, и бутылочки с лекарствами заполонили ее аккуратную кухню. Это была та же самая старая квартира, в которой он вырос, стены все еще были теплыми от старого смеха и мелких ссор между братом и им. Они с братом умоляли ее переехать, предлагали новые шикарные комплексы с лифтами и охраной. Но она отказалась — слишком любила своих соседей, старушек в платках, которые продавали виноградные листья в пластиковых баночках и махали руками с потрескавшихся балконов. Поэтому они решили вложить деньги в ремонт, пока дом не засиял. В тот день он припарковался у дома, помахал бабушкам под тополями и поднялся по лестнице. У него, конечно, были ключи, но он все равно всегда звонил. Старая привычка. Когда его мать открыла дверь, ее лицо было растерянным. Немного испуганное, немного виноватое. На какой-то нелепый миг Мерт подумал — может, у нее есть мужчина? Эта мысль заставила его почти ухмыльнуться. Его отец умер более пятнадцати лет назад; разве она не заслуживает чего-то нового? Но она не прогнала его, а лишь неловко отступила в сторону, оправляя юбку. Он приготовился к тому, что она начнет его представлять, а из кухни выйдет какой-нибудь ухажер средних лет с кружкой чая. Вместо этого он услышал голос из гостиной, яркий, непринужденный, как будто ничего в мире не изменилось. — Суши принесли? Я тут умираю с голоду. Слова пронзили его насквозь, словно тонкий лед под ногами. Влекомый чем-то, что он не мог остановить, он вошел в гостиную. Там была Мина. В позе лотоса на мамином диване — том самом, который он выбрал после того, как протерлась обивка последнего, — в мягком спортивном костюме серого цвета, который делал ее невероятно юной. В руке у нее болтался пульт от телевизора. На кофейном столике было устроено небрежное пиршество: коробки с суши, ярко-оранжевая газировка, тающие соусы. Мерт замер на месте. Она подняла голову, глаза расширились, палочки наполовину поднесены ко рту. На секунду вся комната словно затаила дыхание, застыв в болезненной неподвижности. Он повернулся к матери, ожидая — требуя — объяснений. Но на ее лице не отразилось ничего, кроме той же напряженной беспомощности, которую он видел столько раз прежде. Это было слишком. Не говоря ни слова, даже не посмотрев толком, куда ведут его ноги, Мерт повернулся и вышел обратно. По коридору, по лестничной клетке, пропахшей вареным луком и полиролью для пола, в яркий полуденный воздух. Только добравшись до машины, он понял, что его руки так сильно дрожат, что он едва может вставить ключ в зажигание.