Suppose This Is True (Предположим, это правда)

Мерт никогда не думал, что он из тех, кто ценит домашний уют. Но в последнее время это было все, чего он хотел. Не в сентиментальном смысле. Не в виде фантазий о выглаженных простынях и идеальных утренних церемониях. А в виде реальной, живой версии — где одеяла всегда слегка сбиты с кровати, в раковине стоят несовместимые по размеру кружки, а ее заколки разбросаны по столешнице в ванной, как крошки хлеба. Где ее шампунь нежно благоухал цветочным ароматом, а ее голос наполнял дом не потому, что она пела, а потому, что она была рядом. В закоулках все еще оставались тени. Страхи, которые возникали в плохие ночи. Призраки пожара. Комы. Селин. Каждого момента, когда любовь едва не была разрушена насилием прошлого. Но теперь эти призраки стали тише. Они ждали дальше, на краю комнаты. А Мина вернулась к себе — вернее, не вернулась. Она возросла. Эволюционировала. Обрела свет, который не дрожал на ветру. Мерту нравилось делать с ней все. Но больше всего он любил — абсурдно, почти до смешного — ничего не делать с ней. Такое ничего, когда время замедлялось до состояния сиропа. Когда они могли лежать в постели после завтрака, переплетенные конечностями и небрежными разговорами, дрейфуя между сном, сексом и тишиной. Когда часы исчезали, и никому из них не было до этого дела. Они достигли той стадии любви, которая наступает после выживания. После того, как миновала опасность. После сеансов терапии. После шепчущих признаний и дрожащих, неуверенных попыток близости, которые вновь расцвели упрямыми, благодарными корнями. Они пришли к чему-то цельному. И, Боже, Мерт обожал это. Он растянулся на животе на кровати, под ним были теплые простыни, его обнаженная кожа освещалась утренним светом, проникающим сквозь занавески. Снаружи город уже стонал в предвкушении Нового года. На улице было шумно: устанавливали украшения, дети визжали в куртках, уличные торговцы продавали жареные каштаны из дымных тележек. Внутри дома слабо пахло сосной и каким-то маслом, которым Мина натерла новую деревянную мебель. Мерт перевернулся на спину и вздохнул — не от усталости, а от глубокого удовлетворения и ленности. Он покрутил плечами и потянулся, как кошка, закинув руки за голову, и просто слушал. Мина где-то разговаривала по телефону — вероятно, босиком ходила по гостиной, болтая со своей мамой или сестрой. Ее голос то повышался, то понижался, она была оживлена. Не напряжена, не сдержанна. Просто оживленно болтала. Он слышал смех. Ему в очередной раз пришло в голову, как сильно он любит этот звук. Не только потому, что это был ее голос, но и потому, что он снова был свободным. Не обремененным. Освобожденным от страха. Мина была не единственной, кто исцелялся. Но то, как она вложила всю душу в то, чтобы этот дом стал настоящим домом, а этот сезон — праздником, вызывало у Мерта тихое восхищение. Сначала он беспокоился. Вся эта энергия, украшения, бесконечные списки дел — он боялся, что это реакция. Мания. Реакция на травму. Он даже позвонил ее терапевту, чтобы спросить, стараясь не нарушить ее конфиденциальность, но нуждаясь в совете. Но доктор просто сказал со спокойствием, которому Мерт завидовал: «Она возвращает себе себя. Позвольте ей это сделать. Это полезно». И он так и сделал. Он позволил ей покупать гирлянды, запасаться ароматическими свечами и заполнять свободную комнату коробками с украшениями, собранными с чердака ее семьи. Он позволил ей выбрать новый обеденный гарнитур — тщательно подобранный дубовый с тканевыми стульями, которые она назвала «подходящими для званых обедов». Он даже позволил ей таскать его по хозяйственным магазинам, указывая на цвета подушек с точностью интерьерного дизайнера. Все это заставляло ее светиться от счастья. Поэтому он уступил. Даже сейчас он надеялся, что она не войдет и не попросит его перетащить что-нибудь тяжелое или собрать центральную композицию с оленями. Он хотел побездельничать. Только сегодня. Он уже собирался позвать ее — чтобы заманить обратно в спальню — когда матрас рядом с ним сдвинулся. Мина появилась с тихим смехом и холодными ногами, бросила телефон на тумбочку и с грацией сонной львицы плюхнулась лицом вниз на кровать. Она драматично застонала, затем перевернулась на бок и прижалась к нему, прижав щеку к его груди, а одно бедро уже перекинув через его. — Она влюбилась, — пробормотала Мина без предисловий. Мерт моргнул, глядя на нее. — Кто? — Моя сестра, — сказала она, слегка приглушая голос. — В того кларнетиста. Они уже целовались в коридоре. Честно говоря, я впечатлена их скоростью. Нам потребовалось больше времени чтобы сойтись. А тут один совместный отыгранный концерт и все. Мерт улыбнулся, откинув волосы с ее лба намеренно пропуская колкость. — Разве она не говорила, что он странный? — Она так говорит обо всех. Но, судя по всему, он играет Баха как бог и разбирается в кофе. Мерт усмехнулся. — Ты завидуешь. — Только из-за Баха, вот мы не может сыграть дуэтом Баха или Моцарта, — она наклонила голову и посмотрела на него. — Ты знаешь, как тебе повезло? Я все утро слушала, как мне говорят, что мы «вдохновляющая» пара». — А мы такие? — сказал он, подняв бровь. — Вдохновляющие? Она закатила глаза. — Да, так и есть. Он на первом курсе, она все еще в школе. Мама уверенна что она нахваталась у меня. Это она еще не знает что мы всего лишь два лентяя, которые притворяются, что умеют складывать простыни с резинкой. — Я не притворяюсь, — гордо сказал Мерт. — Я принял поражение. Но твоей маме больше нравлюсь я, да? Она снова засмеялась — ярко и беззаботно — и что-то в Мерте снова растаяло. Он нежно обхватил ее лицо ладонями и притянул к себе для поцелуя — медленного, теплого, приветственного и требующего. Она ответила без колебаний, скользя рукой по его животу. Затем он перекатил ее на себя, легко переместив на свою грудь, и позволил своим рукам исследовать знакомые изгибы ее бедер под рубашкой. Его намерения были очевидны. Мина подняла брови, притворяясь серьезной. — Это то, что делают вдохновляющие пары? — Только наилучшие, — пробормотал Мерт, уже снова целуя ее, на этот раз глубже. Она полностью устроилась на нем, ее смех сменился придыханием, ее ноги обхватили его бедра, как будто это было самой естественной вещью в мире. И так оно и было. Ее волосы коснулись его лица, мягкие и слегка заряженные статическим электричеством от того, что она валялась по простыням. Мерт инстинктивно провел руками по ее бедрам, не задумываясь, просто следуя ее теплу. — Твоя сестра и кларнетист, да? Думаешь нам уже можно с ним знакомиться? — спросил он, прижавшись к ее подбородку и целуя уголок ее рта. Мина фыркнула, легко и с придыханием. — Не порти мне настроение. Я наконец-то могу посплетничать, не будучи трагической фигурой в семье. — Ты никогда не была трагической фигурой, — сказал он, и это прозвучало резче, чем он хотел. Она коснулась его носа своим. — Хорошо. Тогда заткнись и поцелуй меня. Он не колебался. Их губы снова соединились — медленно, затем глубже, и оба растаяли в этом поцелуе. Ее руки уперлись в его грудь, пальцы широко расставлены, как будто она хотела почувствовать его дыхание под своими ладонями. Когда она сдвинула бедра, тепло между ее ног полностью прижалось к нему, и он почувствовал ощутимую влажность. Это заставило его затаить дыхание. Она явно почувствовала его эрекцию, потому что ее улыбка смягчилась, и она намеренно качнулась один раз. Это ощущение — ее тепло, скользящее по нему — лишило его всех мыслей, которые у него еще оставались. — Черт, — прошептал он. — Ты опять ходишь по дому без белья. — Мм, — промурлыкала она, дразня его, хотя дрожь в ее голосе выдавала, как остро она это чувствовала. — Это жалоба? Мерт, промолчал и медленно поднял подол ее рубашки, наблюдая, как она сантиметр за сантиметром поднимается по ее телу. Она лениво подняла руки, позволяя ему снять рубашку, и ее обнаженная кожа запылала в мягком дневном свете. Она не позировала и не выгибалась театрально — просто сидела, обхватив его ногами, чувствуя себя комфортно и уверенно, как это бывает только с девушками, которых любят глубоко и безоговорочно. Он провел рукой по ее бедру, а затем направил ее между ее ног. Когда его пальцы нашли там ее, они встретили влажное тепло, которое уже скопилось там. Она резко вдохнула, но не остановила его — она наклонилась к его прикосновению, прищурив глаза. — Ты уже…— начал он. — Да, — прошептала она, покраснев. — Я проснулась такой, а ты все спал и спал. Это признание сжало что-то в его груди — желание и нежность переплелись воедино. Он касался ее медленными, ровными движениями, распределяя влагу пальцами. Она двигалась вместе с ним, слегка покачивая бедрами, и едва заметная дрожь пробегала по ее телу. Ее глаза закрылись, и пальцы слегка сжались на его ребрах. Когда она дышала неровными маленькими вздохами — ее тело расслаблялось, открывалось — она просунула руку между ними, обхватила его и направила его в себя. Без спешки. Просто уверенно. Она опустилась на него одним плавным, уверенным движением, ее тело приняло его влажным скольжением, от которого они оба одновременно выдохнули. Сначала он почувствовал тепло, затем плотное сжатие вокруг себя, идеальное, знакомое давление, которое почти лишило его сил. — Боже, — пробормотал он, сжимая ее бедра. Мина выдохнула дрожащим дыханием, полностью опустившись на него, их бедра сошлись. — Просто… останься так на секунду. И он так и сделал. Он медленно поглаживал ее талию, пока она приспосабливалась к нему, чувствуя, как ее мышцы вокруг него дрожат, как она слегка потягивается, как непроизвольно сжимается, от чего его пульс участился. Ее возбуждение ослабло вокруг него, тепло ее влажности обволакивало его там, где их тела соприкасались. Затем она начала двигаться. Не резко — просто в ровном, интимном ритме, перенося вес вперед и назад, покачивая бедрами в такт его движениям. Ее руки скользнули по его груди, пальцы коснулись его горла, затем нежно запутались в его волосах, когда она наклонилась, чтобы снова поцеловать его. Их тела двигались вместе естественно, без лишней хореографии или спешки. Звук ее дыхания смешивался с мягким скрипом матраса и слабым влажным звуком столкновения их тел — настоящим, близким, без стеснения. Она слегка наклонилась вперед, прижав свою грудь к его, и Мерт обхватил ее снизу, ее мягкий вес идеально ложился в его ладони. Ее соски коснулись его кожи, вызвав дрожь по всему телу. Голос Мины звучал у его уха, ее дыхание было теплым. — Мне нравится, когда ты так делаешь. Он наклонил голову, чтобы поцеловать ее шею. — Я знаю. В ответ она крепко обхватила его, невольно напрягая мышцы, от чего он застонал, прижавшись к ее плечу. Ее ритм ускорился. Медленные, скользящие движения почти вытаскивали его, а затем вновь погружали обратно, каждый толчок становился все более плавным, влажным, отчетливым. Внутри них нарастало давление — насыщенное, теплое, властное. Ее бедра двигались в медленном ритме, извлекая мягкий, влажный звук с места соединения их тел. Он поднимал бедра, чтобы соответствовать ее темпу, отвечая ей снизу. Она тихо задыхалась, задерживая дыхание каждый раз, когда он погружался в нее глубже. Ее руки снова уперлись в его грудь, голова слегка откинулась назад. Ее волосы рассыпались каскадом, и Мерт поднял руки, чтобы обхватить ее талию, направляя ее движения, пока ее бедра дрожали вокруг него. Он чувствовал, как она близка к кульминации — изменение ее дыхания, ощущение тесноты вокруг него, то, как ее бедра потеряли опору. Он обнял ее за спину и прижал к себе, помогая ей пережить пик наслаждения. Ее оргазм был тихим, но интенсивным — ее дыхание прерывалось, бедра сжимались вокруг него, она дрожала и тихо стонала, прижимаясь к его плечу. Он держал ее, чувствуя каждое сокращение ее тела вокруг себя. И это ощущение — ее сжатие, ее тепло, ее влажность, покрывающая его — тоже довело его до предела. Его разрядка сопровождалась тихим, беспомощным стоном, его тело напряглось под ней, когда он излился в ее тепло, пульс бился сильнее, чем он ожидал. После этого они остались в объятиях друг друга, все еще соединенные, ее грудь прижалась к его груди, ее ноги слегка дрожали на его бедрах. Волосы Мины щекотали его щеку, а ее дыхание было теплым и медленным, касаясь его кожи. Никто из них не говорил. Им это было не нужно. В комнате царила тихая, удовлетворенная теплота двух людей, у которых было все. Мина слегка сдвинулась, все еще лежа на нем, прислонившись щекой к его груди, а его руки лениво гладили ее спину. — Твоя сестра и кларнетист, — наконец произнес Мерт, все еще дыша неровно. — Что мы думаем? Она тихо рассмеялась, прижавшись к его коже. — Он не ты, как бы божественно, он не играл на своем кларнете. Он поцеловал ее в макушку. — Хорошо. И она снова устроилась на нем, как будто это было именно то место, где ей и положено быть.

***

Как бы Мерт ни сопротивлялся этой идее, Мина была непреклонна. Как всегда, она была мягка в своих подходах, но неумолима в исполнении — ее энергия, словно бархатный смерч, захлестнула дом, расписание, сам ритм их жизни. Он наивно полагал, что ее вихрь энергии утихнет после ремонта дома, после первых партий доставленной мебели и безумных заказов в Интернете. Он думал, что это просто фаза — привычное восстановление после травмы, после слишком многих дней, проведенных в своем собственном мире. Но произошло обратное. Дом теперь был полон жизни. Более того, он был переполнен. Его когда-то тихое уединенное убежище превратилось в теплый, гудящий организм, наполненный голосами, шагами и нервным шепотом, который всегда предшествовал семейным собраниям. Его мать была на кухне и смеялась с мамой Мины над заправками для салата. Двоюродные братья спорили о выборе плейлиста в прихожей. Кто-то громко просил зарядку для телефона. Другой спорил о рассадке гостей. И где-то посреди всего этого Мина процветала. Она верила, что этот праздник — этот вечер — был последним шагом. Что собрание двух семей для празднования Нового года скрепит разорванные края их общей жизни. Их семьи держались на дистанции во время ее выздоровления, и теперь она хотела воссоединения, единения, созидания. А Мерт? Мерт хотел сбежать в заснеженное шале в горах, где они были бы только вдвоем, с потрескивающим камином и ароматным вином, дымящимся в кружках. Он представлял себе это с романтическим чувством тоски — тихое счастье. Мирное. Уединенное. В дали от лишних глаз. Но как он мог отказать Мине? Как он мог даже пожелать этого? Он был тем, кто видел ее в самом тяжелом состоянии — сжавшуюся в темноте, дрожащую, уверенную, что она никогда больше не пойдет в магазин и не выйдет на улицу. Теперь она управляла этим домом как женщина, одержимая целью и радостью. И если ее счастье означало терпеть дом, заполненный до краев родственниками, то так тому и быть. Он обнаружил, что улыбается, даже когда пытался уйти в их спальню, чтобы на несколько минут побыть в тишине. В углу гостиной сверкала елка — нелепая, слишком идеальная ель, которую Мина кропотливо украсила, веточка за веточкой. Ее энтузиазм заразил его мать, которая теперь делилась своими секретами выпечки, как драгоценной монетой, и даже пожурила Мерта за отказ надеть кремовый костюм, Мина желала вечеринку с дресс-кодом. — Лучше меня застрелите, чем я надену кремовый костюм. Мина отмахнулась, бормоча что-то о «его патологической боязни светлых и нейтральных тонов». В конце концов она отказалась от мечты о кремовом ансамбле — «ради эстетики, Мерт, а не ради традиций» — и сказала всем просто хорошо выглядеть. С этим он мог смирится. Тем не менее, он еще не переоделся. Он лежал на кровати в повседневной одежде, глядя в потолок, пока вокруг него кипела жизнь, когда вдруг в его памяти всплыло воспоминание о гала-вечере — незапланированное, но не неуместное.

***

Тот вечер стал поворотным моментом для них, но особенно для Мины. Люди вспоминают такие моменты, когда оглядываются на путь исцеления и говорят: вот здесь. Вот здесь все изменилось. Все началось незаметно. Мина все стояла дома, в платье, с полу-распущенными волосами, держа в руке пару сережек и нерешительно кусая губу. Все еще сомневаясь. Мерт наблюдал за ней несколько минут, прежде чем она его заметила. — Ты будешь самой красивой там, — просто сказал он, вкладывая в эти слова всю свою душу. Она посмотрела ему в глаза и, не улыбаясь, кивнула. Это был взгляд женщины, которая до жути боится сделать что-то страшное, — и все равно решает это сделать. Когда она появилась полностью готовой, через некоторое время, он искренне забыл дышать. Изумрудное бархатное платье облегало ее. Не обтягивающее, не вызывающее — просто идеальное. Одновременно величественное и мягкое. Ее волосы были уложены в элегантную прическу, которую он не помнил как называется, но ему и не нужно было. Он знал только, что не хотел, чтобы кто-то другой смотрел на нее так, как он. И все же… они будут. И они смотрели. На гала-вечере камеры защелкали в тот момент, когда они вышли из машины. Волна света, вопросы, блестящие платья, точеные плечи. Мерт крепко держал ее за руку, ни разу не отпуская, несмотря на то, что многие помощники на красной ковровой дорожке жестикулировали, предлагая сфотографироваться по отдельности. Они вошли вместе. Люди глазели. Конечно же, глазели. Ее не видели на публике с момента нападения, а их присутствие было подтверждено только в тот же день. Это должно было быть скромное зимнее мероприятие, но их появление превратило его в сенсацию. Он ожидал, что Мина испугается шума, вспышек, приближающихся людей. Но вместо этого она стояла прямо, взяла его под локоть и улыбнулась спокойной, фотогеничной улыбкой, как профессионал, которым она всегда была. Ее тело было неподвижно. Дыхание ровное. И Мерт понял, с тупой болью в груди, что никогда в жизни не был так горд за нее. Журналисты кружились вокруг. В основном они были осторожны. Было задано несколько неуместных вопросов — «Когда свадьба?» «Вы думаете, что общая травма сблизила вас?» — но Мина с достоинством уклонилась от ответов. Они ответили вместе, неопределенно, но тепло. «Мы счастливы. Мы живем вместе, уже некоторое время. Мы не торопимся». И вот так, пресса ухватилась за что-то безобидное. Спекуляции о свадьбе. Пустяки. На следующий день колонки сплетен запестрели фотографиями, на которых они стояли в лучах яркого света, ее рука лежала на его лацкане, и оба смеялись над какой-то случайно услышанной шуткой. Это была победа. Маленькая, но настоящая. И это придало Мине энергии — в последующие дни она стала более расслабленной, а ее желание организовать новогоднюю вечеринку переросло из одной ночи, когда она вернула себе контроль над ситуацией.

***

И вот они были здесь. Его дом преобразился. Столы были накрыты тарелками и сияющими столовыми приборами, стулья были идеально выровнены, подсвечники уже мерцали маленькими теплыми огоньками. В воздухе витал аромат корицы, жареной утки и чего-то шоколадного. А Мина — где-то в этом хаосе — все еще не была переодета. Он услышал ее, прежде чем увидел. — И я сказала твоему кузену, что если он еще раз попытается поставить пиво рядом с десертами, я вышвырну его в сад, — заявила она. Мерт улыбнулся, лежа на кровати. Затем он поднял глаза и увидел ее стоящей в дверном проеме — еще не элегантную хозяйку, а Мину в своей стихии: в домашнем костюме, с волосами накрученными на массивных бигудях, в домашних тапочках, вооруженную рулеткой в одной руке и подозрением в глазах. — Ты даже не начинал переодеваться? — обвиняюще спросила она, входя, как генерал, осматривающий войска. — Мерт, что ты делаешь? Я послала тебя сюда двадцать минут назад. — Переживаю эмоциональный флэшбэк, — сказал он, устраиваясь поудобнее на кровати. — Конечно, переживаешь, сейчас ведь самое время, — она подошла, разглядывая его домашнюю рубашку, как будто она лично ее оскорбила. — Ты решил остаться в этом? — Я думал, это будет празднично, — слабо оправдался он. — Ты сказала никакого черного, а эта рубашка синяя. Мина произнесла неопределенный звук. Затем, вместо того чтобы продолжать допрос, она протянула руку. — Давай, — сказала она, смягчив голос. — Мы почти накрыли на стол. Мне нужно, чтобы ты встал и хотя бы притворился полезным. Он поднял бровь. — Я полезен. — Лежа — нет. Но эта фраза не была сказана с укором. Она была теплой, дразнящей. Она едва сдерживала улыбку. И он мог это видеть — по изгибу уголка ее рта, по небольшому наклону головы. Она хотела, чтобы он подыграл ей. Поэтому он взял ее за руку. И вместо того, чтобы сопротивляться, Мерт позволил ей притвориться, что она поднимает его, добавляя драматический вес, пока она пыхтела от преувеличенных усилий. — Ты самый несговорчивый мужчина в этом доме, — сказала она ворчливо между притворными стонами. — Я единственный мужчина в этом доме, — поправил он, позволяя ей поднять его на ноги. Как только он встал, он внезапно крепко обнял ее — обхватил руками, прижался к ее плечу. Она замерла на полсекунды, затем расслабилась, ее пальцы скользнули по его шее. Внизу слышались голоса. Стук столовых приборов. Смех, раздающийся эхом по лестнице. Но здесь, в этой комнате, были только они двое — пойманные в момент тишины перед тем, как семейная суматоха наполнит вечер. — Я скучал по этому, — прошептал он. Она слегка отстранилась, подняв глаза. — По чему? — По этому. По тебе. Пока все снова не стало шумным. Мина не ответила. Она просто встала на цыпочки, поцеловала его в щеку и еще на мгновение прижалась к нему. Мерт еще на мгновение прижал ее к себе, вдыхая ее запах. Даже в бигудях и домашнем костюме она пахла теплой ванилью и тем парфюмом, которым она нанесла за ушами, когда была слишком занята, чтобы полностью собраться. Он чувствовал, как ее сердце бьется у его груди — быстро, возбужденно, живо. Он поцеловал ее в макушку. Затем его губы медленно скользнули вниз — по лбу, виску, мягкому месту под ухом. — Мерт… — Ее голос дрожал, но не от протеста. Он улыбнулся, прижавшись к ее коже. — Мм? — Ты должен переодеться, — прошептала она, сжимая его плечи пальцами. — Я переодеваюсь, — пробормотал он, целуя линию ее подбородка. — В лучшее настроение. Она фыркнула. — Ты невыносим. — А ты прекрасна, — пробормотал он, скользя руками по ее спине, а затем засунув одну из них под подол ее домашней кофты. Его пальцы коснулись обнаженной кожи — теплой, гладкой — и он почувствовал, как она задрожала. — Мерт… — предупредила она, но ее голос уже выдавал ее. Он двигался медленно, обдуманно, позволяя своей руке скользнуть немного выше, касаясь изгиба под ее грудью. Только края. Достаточно, чтобы заставить ее затаить дыхание. Он поднял другую руку, коснулся ее через ткань — нежно, дразняще. Она задыхалась — мягкий, невольный звук, который проник прямо в его сердце. Мерт улыбнулся. — Я люблю этот звук. — Мерт, — повторила она, теперь уже более твердым тоном, но не отстраняясь. Ее щеки покраснели, и она схватила его за запястье. — Не начинай. Он наклонил голову, улыбнувшись ей той виноватой ухмылкой, которая, как он знал, всегда ее распаляла. — Не начинать? Я едва разогрелся. Она бросила на него гневный взгляд, но в нем не было никакой ярости. Он воспользовался моментом — наклонился и поцеловал ее ключицу, а затем впадину между ключицами. Она снова тихо выдохнула, сжимая пальцами его рубашку. Он притянул ее ближе к себе за талию, прижался к ней, и его губы поднялись вверх, пока не нашли ее губы — но вместо того, чтобы поцеловать ее в губы, он медленно поцеловал уголок ее рта, затем щеку, а потом снова за ухо. Его губы зависли над вырезом ее домашней кофточки. Легким движением пальцев он обнажил одно плечо. Он опустил губы, целуя обнаженную кожу. Нежно. Мягко. Опасно. — Мерт… — её дыхание сбилось. — Пожалуйста, не делай этого. Он улыбнулся, прижавшись к ее плечу. — Не делать чего? — Не делай этого сейчас. Он провел большим пальцем по ее соску под тонкой тканью — маленьким, медленным кругом — и она издала звук, который едва был слышен, больше похожий на вздох, чем на голос. — Мерт. Она снова схватила его за запястье — на этот раз с большей решимостью. Он поднял голову и встретил ее широко раскрытые, взволнованные глаза. — Я скучал по тебе. — Мы буквально вчера ночью занимались сексом, — сказала она, возмущенная. — И? — возразил он, снова наклонившись, как будто собираясь поцеловать ее в плечо. Она шлепнула его по плечу. — И. перестань! Боже, ты неисправим. Он рассмеялся низким, теплым смехом. — Да ладно, мы можем по-быстрому. — ПО-БЫСТРОМУ? — прошипела она, выпучив глаза. — Моя мама буквально внизу, Мерт! — И что? — поддразнил он. —И что? — она жестикулировала неистово. — Половина моей семьи за этой стеной! И твоя! А другая половина прибудет через тридцать минут! Я не буду… Я никогда, ни в этой жизни, ни в следующей… — она ткнула пальцем ему в грудь. …не буду заниматься с тобой быстрым сексом, пока моя мама в кухне чистит гранаты! Мерт задохнулся от смеха, почти согнувшись пополам. — Все из-за гранатов? Серьезно? — Да, гранатов! — резко ответила она, выйдя из себя. — И мой отец скоро будет здесь, и моя мама все услышит, и я умру на месте и буду потом преследовать тебя вечно. Он приподнял ее подбородок с кривой улыбкой. — Ты будешь преследовать меня? — Каждую ночь. — Мм сексуально. — Мерт! Он снова рассмеялся, затем притянул ее к себе, крепко обняв, пока ее возмущение постепенно не растаяло в приглушенном хихиканье у его плеча. — Я серьезно, — пробормотала она, уткнувшись в его рубашку. — Перестань пытаться меня соблазнять. Нам нужно проводить праздник. — Хорошо, — медленно сказал он, явно соврав. — Ты победила. — Тебе даже не стыдно. — Не-а. Она отступила на шаг, поправляя топ и гневно глядя на него — щеки покраснели, губы слегка припухли, глаза блестели. — Одевайся. Сейчас же. Мерт поднял обе руки в знак капитуляции. — Да, моя султанша. Но я бы предпочел раздеться. Мина бросила на него последний подозрительный взгляд, затем развернулась к двери. Она сделала всего три шага, когда его голос донесся до нее: — Чтобы ты знала… это ты начала. — Я не начинала, — бросила она через плечо. — Ты вошла в мою комнату в бигудях, — драматично произнес он. — Ты знаешь, как это действует на мужчину? Мина едва успела дойти до двери, как обернулась, скрестив руки и приподняв одну бровь. — Кстати, — сказала она, возвращаясь в комнату, — ты наденешь белую рубашку, которую я выбрала. А не эту мятую катастрофу. И темно синие брюки, на мне будет розовое платье, мы будем сочетаться. Мерт драматично застонал. — Она удобная. — Она ужасна, — ответила она. — И она не просто синяя, а иссиня синяя, почти черная. Она подошла к шкафу, как будто он принадлежал ей — что, честно говоря, в основном было правдой — вытащила из него отутюженную ею белую рубашку и бросила ее на кровать. Он драматично откинулся назад. — Я чувствую себя как офисный жиголо. Мина ухмыльнулась. Затем, как ни в чем не бывало, она наклонилась, поправила воротник его рубашки и сказала: — Перестань. Это не для тебя, — поддразнила она, смахнув с его груди пушинку. — Это для меня. Я хочу суетиться вокруг тебя на глазах у всех. Позволь мне немного повеселиться. Эти слова обрушились на него как тихая взрывная волна. Он замер. Что-то внутри него сжалось — не болезненно, но резко, как будто кто-то нашептывал по проводам его нервной системы. Он слышал эту фразу раньше. Во сне. Не просто похожую. Не просто близкую. Точно такую же. Она говорила это — та его Мина, жена, которой никогда не было. Тогда она была беременна, сияла и дразнила его, стоя на цыпочках и поправляя ему воротник. Тогда они праздновали его день рождения. Он был нетерпелив, а она смеялась и говорила: «Это не для тебя. Это для меня. Я хочу суетиться вокруг тебя на глазах у всех». Он улыбнулся во сне, как и сейчас, но в реальной жизни улыбка застряла в горле. Он медленно моргнул. — Мерт? — голос Мины вернул его в реальность. — Ты в порядке? Он прочистил горло и сел. — Да. Просто… что-то вспомнил. Она наклонила голову, не зная, не сказала ли она что-то не то. Но он уже встал и нежно притянул ее к себе, чтобы поцеловать — без притворства, без соблазнения. Просто из чувства. Ее руки нашли его грудь. — Ты снова ведешь себя странно. —Я в порядке, — пробормотал он. — Ты идеальна. Она подозрительно посмотрела на него. — Если это уловка, чтобы заставить меня передумать об одежде… — Нет, — пообещал он, проводя пальцем по ее подбородку. — Я надену все, что ты хочешь. Мина прищурила глаза, но улыбнулась. — Вот это уже больше нравится. Она в последний раз погладила его по щеке, затем развернулась на месте и, уходя, окликнула его: — Десять минут. Не опаздывай. Дверь мягко закрылась. Мерт долго стоял, глядя на пустую комнату, с рубашкой в руке, с сердцем, все еще колотящимся — не от вожделения, не от нервов, а от ощущения, что, возможно, женщина из его мечты… на самом деле никогда его не покидала. Или он никогда не покидал женщину из своей мечты?