Suppose This Is True (Предположим, это правда)

К тому времени, когда Мерт полностью пришел в себя на третий день, мир за окном больницы вращался гораздо быстрее, чем он мог себе представить. Для него время все еще текло как патока. Жалюзи были наполовину закрыты, пропуская бледный зимний свет, который заставлял все вокруг казаться более медленным и приглушенным. Его нога пульсировала тупой болью, забинтованная и скованная под тяжелым одеялом. Он не видел своего телефона. Ему это было не нужно. Мина рассказала ему все — ну, почти все. Она не отходила от него больше чем на несколько часов, витала рядом как призрак с безмолвной решимостью, которая и согревала, и разбивала ему сердце. В ту первую ночь, когда он не вернулся домой, она звонила ему так часто, что в его журнале вызовов, вероятно, было с дюжину пропущенных уведомлений. Наконец, один из прибывших на место происшествия полицейских ответил на звонок и довольно резко сообщил ей о стрельбе и о том, в какую больницу его доставили. Это была вся информация, которую они ей предоставили. Мерт ничего из этого не помнил. В один момент он был у заднего входа в ресторан, а в следующий — все вокруг стало кроваво-красным и замерло. Теперь его палату охраняли два полицейских, тихо стоявшие на противоположных концах коридора с выражением лица между скукой и мрачностью. Когда наконец вошла первая пара следователей, их вопросы оказались удивительно банальными. Помнит ли он, кто в него стрелял? Знает ли он кого-нибудь, кто мог бы питать к нему злобу? Заметил ли он что-нибудь странное ранее в тот день? — Нет, — ответил Мерт, его голос все еще был хриплым. — Я ничего не видел. Только вспышку. И боль. Они что-то записывали в блокноты, едва поднимая головы. Он задался вопросом, верят ли они ему. Мерт не знал ни одного врага, по крайней мере, такого, который был бы, достаточно смел, чтобы стрелять в него. Но это было до того, как мир начал разваливаться на части. — Они сказали, что это твоя собственная ошибка спасла тебе жизнь, — сказала когда те двое ушли Мина. — Ты случайно активировал сигнализацию. Точнее не ввел код. Благодаря этому охрана прибыла быстро… И там были камеры. Они засняли момент как ты подошел к бару и потом потерял сознание. Она сделала паузу. — Они также сказали, что ты потерял много крови. Слишком много. Мерт закрыл глаза. Последствия травмы все еще давали о себе знать, но теперь к ним прибавилось еще и горькое чувство беспомощности. — А моя мама? — осторожно спросил он. — Она знает? Мина кивнула, колеблясь, прежде чем ответить. — Я побоялась ей сказать, — призналась она. — Я думала, что если она услышит все сразу, особенно пока ты не пришел в сознание с ней может что-то случиться… Он знал, что это правда. Сердце его матери было слабым уже много лет. — И.… что ты сделала? — Я позвонила твоей и своей матери, попросила приехать к нам, — тихо сказала Мина. — Я думала, что будет лучше если мама Гюлер не останется одной. Но я позвонила твоему брату. Он не успевал прилететь. И мама предложила взять ее на выездную экскурсию от консерватории. В основном, чтобы отвлечь ее. Чтобы она не узнала новости. Глаза Мерта расширились от эмоций. — Она согласилась? Мина кивнула. — Да, классическая музыка и свежий воздух. В новостях о тебе пока ничего не знают. Точнее не знают, что там был ты. — А кларнетист тоже там? — спросил Мерт с улыбкой. — Да, думаю только ради него она и поехала, — ответила она с такой же улыбкой. — А Дженк? — Он пытается добраться сюда. Он вылетел из Лос-Анджелеса, но застрял в Лондоне — говорят, из-за шторма. Он в ярости, что еще не здесь. Но как только он приедет, он привезет ее сюда. Надеюсь тебе будет лучше к тому времени. Не хочу что бы она перепугалась. Мерт сдавило горло. — Ты не должна была нести все это в одиночку. Мина посмотрела ему в глаза. — Мне, пришлось. Пока ты не пришёл в себя, больше не кому было. Между ними воцарилась тишина, тяжелая, но теплая. Она сдвинулась на стуле и снова взяла его за руку. — Я не хотела, чтобы она видела тебя таким. С аппаратами, кровью, проводами. Я надеялась… что к тому времени, как прилетит Дженк тебя выпишут, но врач сказал что тебе тут еще неделю быть. Она сжала его пальцы. Мерт посмотрел на нее, и за его усталостью промелькнуло нечто похожее на благоговейный трепет. — Ты продумала все. — Я не думала, совсем, — прошептала она. — Я просто… не могла тебя потерять. Мина. Она была единственной, кто поддерживал его. Но и она была измотана. Все еще бледная, с хриплым голосом, ее движения стали более медленными и осторожными. Она почти не спала на раскладной кровати рядом с ним, ночью сворачиваясь калачиком под тонким больничным пледом. Как-то днем он застал ее стоящей у окна больницы, смотрящей, как снег падает на город. — Ты винишь себя, — сказал он, не спрашивая. Она обернулась, испуганная, с виноватым лицом. — Я не должна была говорить тебе в ту ночь. Я не должна была… для тебя это была больная тема. Наверное, я уже тысячу раз пожалела, что решилась на это. — Мина, — он протянул руку, и она сразу же взяла ее. — Это не твоя вина. Меня могли подстрелить в любой день. — Но это было в ту ночь, — ее голос дрогнул. — Если бы я не… Мерт ты ведь мог умереть. Он мягко притянул ее к себе. — Мы не будем так себя вести. Никаких «если бы». Ты сказала мне правду. Это все, что ты сделала. Если уж пошло на это, это мне не стоило убегать из дома как истеричка. Мина не сдержала улыбку и наклонилась, и слегка прислонилась головой к его груди. Его сердцебиение, хотя и замедленное, было сильным. Успокаивающим. — Мы могли потерять друг друга, — прошептала она. — Но мы не потеряли. Мерт вздохнул. — Давай поговорим обо всем. Но не здесь. Не с врачами, врывающимися каждые десять минут. Поговорим дома. Мина кивнула. — Хорошо. Несмотря на травму, между ними что-то изменилось. Появилась мягкость. Отрезвляющая близость. Как будто теперь они жили с осознанием того, что в любой момент могут быть разлучены друг с другом. Спокойствие длилось не долго. Общественности стало известно в кого стреляли и Мерт в очередной раз стал сенсацией. Подарки прибывали волнами — букеты, слишком большие для его палаты, подарочные корзины от коллег, сообщения поддержки от поклонников и даже странное неподписанное письмо с дрожащим почерком, в котором было написано просто: «Надеюсь, ты обретешь покой». Но именно тихое присутствие Мины, ее рука на его щеке, ее губы, касающиеся его виска в темноте, удерживали самые страшные кошмары. И когда наконец прибыла его мать, Мерт приготовился к худшему, но Мина сотворила свое волшебство. Каким-то образом его мать вошла в комнату не в панике, а с безмолвным достоинством. Она села рядом с ним, взяла его за руку, затем наклонилась и без слов прижалась щекой к его щеке. Пришла даже мать Мины. Она обняла его — неловко, формально, — но все же обняла.

***

К тому времени, когда Мерт покинул больницу, Стамбул уже гудел от слухов и спекуляций. Это событие назвали «покушением на жизнь», «целенаправленным нападением на любимого актера». Но у Мерта не осталось сил ни на заголовки, ни на толпу журналистов, собравшихся у входа в больницу, как приливная волна. Полиция предусмотрела это, разместив офицеров по периметру и выведя его через задний вход, в сопровождении автомобилей охраны с тонированными стеклами. Поездка домой прошла тихо. Мина сидела рядом с ним, ее маленькая рука сжимала его запястье, как будто это была его спасательная веревка — как будто она боялась, что, если отпустит, он снова исчезнет. Мерт ничего не говорил; его тело было вялым от обезболивающих, но мысли мчались быстрее, чем когда-либо. Нога ритмично пульсировала под бинтами, но его мучила не боль, а надвигающееся давление всего, что ждало его за воротами дома. Дом, когда-то бывший его убежищем, теперь напоминал зону боевых действий, наполненную эмоциями и посетителями. То же самое пространство, которое всего несколько недель назад было наполнено смехом, украшениями и звоном бокалов во время новогоднего торжества, теперь было наполнено напряжением, близостью трагедии. Он все еще был прикован к постели, но поток гостей почти не уменьшался. Люди приходили волнами — родственники, заботливые друзья, соседи, приносящие суп и добрые пожелания. Все они носили на лицах одну и ту же улыбку с поджатыми губами, которая говорила: «Слава Богу, что все обошлось». Мерт не был неблагодарным, но каждый разговор казался ему повторением одной и той же нудной беседы. Все хотели узнать кровавые подробности — что произошло, что он помнит, как он себя чувствует сейчас — и каждый раз он давал им одни и те же тихие ответы, пока его голос не стал онемевшим, а улыбка — натянутой. Мина не отходила от него ни на шаг. Она взяла на себя роль медсестры, хозяйки и эмоционального щита. Каждое утро она меняла ему повязки с точностью человека, который научился этому по необходимости, а не по желанию. Когда она впервые сняла марлю, обнажив темную линию швов, ее руки слегка дрожали. Он увидел, как она побледнела лицо, а стало нежно зеленого цвета, и осторожно коснулся ее щеки. — Ты не обязана этим заниматься, — прошептал он. — Давай позвоним той медсестре что нам рекомендовали. — Я этого хочу, — просто ответила она, откидывая его волосы назад с такой любовью, что его грудь болела сильнее, чем рана. Она готовила еду, которую сама почти не трогала, отвечала на звонки продюсеров и менеджеров и перехватывала фанатов, которые каким-то образом находили дорогу к их порогу. Мерт видел темные круги под ее глазами, моменты, когда она сидела рядом с ним и слишком долго смотрела в окно. Она почти потеряла его — и это было видно. Однажды он попытался настоять, чтобы она спала в гостевой комнате, просто чтобы как следует отдохнуть, но Мина рассмеялась, сухо и недоверчиво. — Ты думаешь, я смогу заснуть, не слыша твоего дыхания рядом со мной? — прошептала она. — Нет, Мерт. Мне нужно знать, что ты здесь. Тем не менее, сначала она устроилась на краю кровати, боясь потревожить его, боясь причинить ему боль. Только когда он притянул ее к себе, игнорируя боль в ноге, она наконец расслабилась, прижавшись к его груди. Они лежали так, окутанные тишиной, до рассвета. На третий день пришли Бурак и Лейла. Они принесли домашнее печенье, открытки с пожеланиями выздоровления от племянницы и остались настолько долго, что подняли Мерту настроение. Затем пришел Джан. Один. Он пришел без подарков, без тепла, только с напряженной осанкой и опущенными глазами. Он коротко переговорил с Бураком, кивнул Мине и не остался на ужин. Когда Мерт попытался спросить, как поживает его дочь, Джан только улыбнулся. — Все еще выздоравливает от гриппа, — сказал он, прежде чем попрощаться. Вот и все. Никаких разговоров наедине. Никаких извинений. Ничего. После его ухода Мерт посмотрел на Мину с тяжелым вздохом. — Я не могу сейчас разбираться с его загонами. Мина кивнула, протягивая руку к нетронутому чаю на боковом столике. — Он как-то странно избегает тебя, думаю дело не только в ресторане. — Возможно, — сказал Мерт, не слабый от лекарств. — Но у меня нет сил разбираться с этим и желания тоже. На следующее утро Мерт позвонил своему поверенному и передал ему полные полномочия по представлению его интересов. Ресторан, теперь опечатанный полицией, стал символом всего, что вышло из-под его контроля — его разорванной дружбы с Джаном, криминальных запутанностей, нападения. Ему нужно было дистанцироваться, чтобы исцелить и свое тело, и свою карьеру. С каждым днем в доме становилось все тише. Гостей становилось все меньше. Мать Мины звонила каждый день, чтобы узнать, как дела. Поздно ночью, когда Мина стояла на коленях рядом с кроватью, чтобы перед сном обработать его рану, ее руки были неожиданно твердыми, он заметил, что она смотрит на что-то на тумбочке. — Что это? — тихо спросил он. Она замялась. Затем, слегка улыбнувшись, взяла коробку с кольцом, которую нашла, когда меняла постельное белье. Мерт моргнул. — Ты нашла его? — Ну ты дал мне достаточно четкие инструкции, где искать его, — поддразнила она, и ее голос был мягче, чем в последние дни. — Я помнила как ты просил меня найти его, но когда мы вернулись домой совсем из головы вылетело. — Я думал, что была галлюцинация, — сказал он, смущенно улыбаясь. Он взял у нее коробочку и открыл ее с особой осторожностью. Затем, игнорируя боль в ноге, он повернулся к ней лицом, держа кольцо между ними. — Я не планировал этот момент таким, Мина. Я хотел свечи, может быть, скрипку, играющую где-то вдали, и все такое. — Я предпочитаю так, — сказала она, и ее глаза засияли. — Я сделаю предложение как положено, — сказал он, надевая кольцо на ее палец. — Когда я смогу стоять на обеих ногах, и когда ты не будешь вытирать с меня кровь. — А пока? — А пока носи его. Как обещание. Она наклонилась, прислонившись лбом к его лбу. — Я обещаю быть с тобой всегда. — Я тоже.

***

Мерт отдыхал на диване, накрывшись одеялом больше по привычке, чем по необходимости. Лучи солнца падали на пол узкой полосой. Мина была на кухне и двигалась осторожно, как будто сам звук мог его потревожить, когда его телефон завибрировал на столе. Одного только неизвестного номера было достаточно, чтобы пространство комнаты сжалось. Помощник прокурора попросил разрешения навестить его дома в тот же день, сославшись на нерешенные моменты в его предыдущих показаниях и его состояние здоровья как причину, по которой они не могут вызвать его в суд. Мерт согласился при условии, что визит будет кратким и закрытым. Мина сразу заметила изменения в нем. Она прекратила то, что делала, слушала, не слушая, и когда он ей рассказал, без колебаний приступила к действиям — отменила визиты, позвонила его матери, убрала в доме, пока не остались только они двое. Следователи прибыли ближе к вечеру. Они вели себя с профессиональной сдержанностью, сняли пальто, приняли воду, которую не пили, и с нарочитой точностью расселись вокруг обеденного стола. Старший, зоркий следователь по уголовным делам мало говорил, но постоянно наблюдал. Мерт оставался сидеть, несмотря на напряжение. Мина сначала оставалась рядом, но потом, когда ее попросили, удалилась, задержавшись лишь на мгновение, чтобы посмотреть ему в глаза, прежде чем покинуть комнату. Допрос длился гораздо дольше, чем он ожидал. Они во всех деталях реконструировали день стрельбы: его передвижения, распорядок дня в ресторане, кто имел доступ к ключам, предыдущие взломы, системы безопасности, обращение с наличными деньгами. Они снова и снова возвращались к одним и тем же моментам, проверяя их на наличие несоответствий. Они расспрашивали его о Джане — его финансах, его стабильности, возможных долгов. Мерт отрицал, что знает что-либо, кроме обычных проблем. Когда в картину вошла Селин, атмосфера изменилась. Они спросили о характере их отношений, как они начались, как закончились и было ли какое-то пересечение между ее проблемами с законом и его бизнесом. Мерт отрицал какую-либо связь. К моменту завершения допроса у него разболелась голова, а раненая нога горела глубокой, настойчивой болью. Он внимательно прочитал письменное резюме, осознавая, насколько мало оно напоминало жизнь — лишенное эмоций, сведенное к последовательности событий. Он подписал его без комментариев. Они встали. Один из детективов прочистил горло. — Нам понадобятся на некоторое время оставить ваш телефон и вашу машину. Мерт моргнул. — Зачем? — Стандартная процедура, — мягко сказал помощник прокурора. — Это не конфискация. Это временно. Все улики с места преступления у нас, даже ваша одежда в которой вы были. — И я не могу разговаривать с прессой, — сказал Мерт ровным тоном. — Да, пока расследование не будет закрыто. Наступила тщательно выверенная пауза. — Вам следует подумать о привлечении адвоката, — добавил помощник прокурора. — Просто для безопасности. Дверь за ними закрылась, и в комнате стало легче. Через мгновение Мина вернулась с конвертом в руках. — Они дали мне это, — сказала она. Мерт взял его, нахмурившись. — Что это? Она не ответила сразу. Ее лицо побледнело, но оставалось невозмутимым, как стекло под давлением. — Они отложили суд, — наконец сказала она. — Тот, на котором я должна была давать показания против Селин. Он резко посмотрел на нее. — Они сказали, почему? — Нет. Это слово прозвучало резче, чем следовало бы.

***

Плитка была холодной. Он остро ощущал ее сквозь тонкие носки. Это должно было что-то значить — то, что он снова мог чувствовать холод, это ощущение вернулось, что его нога больше не пульсировала постоянно. Три недели назад он не мог стоять на ногах, не чувствуя жгучей боли. Теперь это было больше похоже на тупое покалывание в бедре, иногда грызущее, но терпимое. Но не боль выбивала его из колеи. Это было зеркало. У мужчины, отраженного в нем, были впалые щеки, ввалившиеся глаза, хромота, которую он ненавидел, и тело, находящееся на полпути между выздоровлением и неудачей. Он выглядел старше. Не театрально, не поэтично и не обветшалым — просто использованным. Обжитым. Мина вошла следом за ним, ее отражение было едва заметно в запотевшем стекле. Сначала она ничего не сказала. Просто встала рядом с ним. Присутствовала, молча, деликатно. Он уже понял, что это был ее дар, когда он был особенно уязвим — не исправлять, не принуждать, а просто присутствовать. Быть единственным, кто не требовал от него вести себя так, будто с ним все в порядке. Она протянула руку и включила воду. Вверх повалил пар. Он схватился за край раковины, пока она проверяла температуру запястьем. Она ничего не сказала. Она увеличила температуру на несколько градусов. Затем повернулась к нему. — Ты готов? — спросила она. Он не был готов. Но все равно кивнул. Она помогла ему раздеться. Она делала это и раньше — в больнице, что в этот раз, что в времена когда он считал ее своей женой, по утрам, когда одеваться самому было все равно что строить дом голыми руками. Но сейчас все было по-другому. Интимный в том смысле, который он не мог классифицировать — еще не сексуальный, не медицинский, просто близкий. Полотенце упало на пол. Он ненавидел то, как двигался — насколько осторожным ему приходилось быть, как неестественно смещался его вес, чтобы не травмировать левую ногу. Мина не дрогнула. Она взяла его за руку и направила, но не как человека, который разваливается на части, а как человека, которому она доверяет пройти сквозь огонь и вернуться. Сесть было непросто. Она поддерживала его, пока он сначала сгибал здоровую ногу. Затем она осторожно приподняла вторую ногу обеими руками — шрам на его бедре, сморщенный и розовый, все еще был виден — и стала опускать его сантиметр за сантиметром. Его охватил жар. Он тихо застонал, но не от боли, а от избытка ощущений. Мина опустилась на колени рядом с ванной. Рукава ее блузки были закатаны до локтей. Волосы были небрежно стянуты в высокий пучок на макушке, несколько прядей выскользнули у ее шей как он любил. В ней не было ничего показушного, только сосредоточенность. Она смотрела на него так, словно он был настоящим. Не сломан. Не искалечен. Она окунула мочалку в воду и начала вытирать его. Она начала с его плеч, осторожно касаясь заживающей раны. Он чувствовал сквозь ткань ее руку, костяшки пальцев касались кожи. Ее прикосновение было твердым, но не навязчивым — такое прикосновение знакомое ему. Затем тщательно помыла ему голову. Он думал о том, что она делала для него. Не только о важных вещах — визитах в больницу, ссорах с врачами, часах, проведенных у его постели. А вот мелочи: подстригала ему ногти, когда он не мог наклониться вперед, запускала пальцы в его волосы, когда он был слишком измучен, чтобы говорить, запоминала расписание приёмов его лекарств. Он никогда не просил. Она никогда не ждала благодарности. Он вспомнил, как однажды, несколько недель назад, когда ему было совсем худо, она прошептала: «Если это то, чего мне стоит любить тебя, я все равно хочу тебя». Тогда он не знал, как ей поверить. Она провела мочалкой по его груди, вниз по рукам. Она двигалась медленно, останавливаясь то тут, то там сосредоточенно. У него сдавило горло от нежности к ней. Он не хотел плакать. Это было глупо. Затем ее рука скользнула ниже — ниже уровня воды. И все в нем затихло. Она отпустила мочалку. Ее ладонь заменила теперь мочалку. Она пальцами прошлась по его животу, затем по бедру — огибая поврежденное бедро, но не надавливая на него. Ее пальцы двигались осторожно, не из застенчивости, а для него. Она не боялась прикасаться к нему. Она боялась причинить ему боль. Это растрогало его больше чем что-либо другое. Он почувствовал, как твердеет под ее прикосновением. Быстро. Неизбежно. Его тело отреагировало так, как отреагировало бы тело любого мужчины в ванне с любимой женщиной. Жар разлился не только в паху, но и по груди, шее, ушам. Тут же вспыхнул стыд. Он попытался отодвинуться. — Мина, — прохрипел он. — Ты не обязана… Она наклонилась и поцеловала его в плечо. Затем на его шею. — Я знаю, что не обязана, — тихо сказала она. — Я просто хочу, я соскучилась по тебе. Ее рука снова задвигалась. Не из жалости, а от желание. Он видел это в ее глазах. Ее прикосновение было медленным. Уверенным в себе. Он застонал и откинул голову назад. Ее пальцы обхватили его под водой. Жар усиливал все — каждое прикосновение, каждый импульс ощущений, каждое подергивание. Он подумал, что может кончить только от того, что она не отводила взгляда. В этом-то и было дело. Она не сводила глаз с его лица. Наблюдая, как он разваливается на части. Другой рукой она провела по его груди, проводя пальцами по ребрам. Она наклонилась и поцеловала его, приоткрыв рот, медленно и обдуманно, и он ответил на поцелуй, вложив в него все, что у него было — желание, облегчение, извинение, благоговение. Он хотел что-то сказать, но не мог. Теперь ее рука плавно двигалась по нему, запястье слегка изгибалось при каждом поглаживании. Ее большой палец скользил по внутренней стороне, снова и снова, дразня сверхчувствительную головку. Он не мог сдержаться. Он сильно задрожал, застонав сквозь стиснутые зубы, и выплеснулся ей на руку, в воду. Его здоровую ногу свела судорога. Поврежденная онемела. Мышцы живота сладко сжимались. Он тяжело дышал. Мина поцеловала его в висок, когда он откинулся назад. И обняла его. Не слегка, а полностью. Обхватив руками его плечи, она прижалась всем телом к его груди, прижалась щекой к его щеке. — Ты не стал для меня менее мужественен, — прошептала она. — Ты так же желанен для меня как и раньше. Он не ответил. Не сразу. Потому что в глубине души он боялся именно этого — не только сейчас, но и всегда. Что однажды она проснется тридцатипятилетней и сияющей, и поймет, что была привязана к мужчине, который кряхтит, когда вставал слишком быстро, морщился по утрам из-за боли в суставах, мужчина чей расцвет миновал раньше, чем начался ее. Но она была здесь. Не из-за чувства вины. Не по привычке. Мина наклонилась к нему, и ее теплое дыхание коснулось его щеки. Ее рука все еще медленно перебирала его влажные волосы. Ее голос был тихим, но уверенным — таким тоном, который не нужно было подчеркивать, чтобы он звучал правдиво. — Я ласкала тебя, — пробормотала она. — Я целовала тебя как любовника. Я обнимала тебя обеими руками — не потому, что тебе это было нужно только тебе. Потому что это было нужно и мне. Она помолчала, проводя пальцами по его подбородку. — Я сделала это не потому, что тебе больно, Мерт. Я не предлагаю это как индульгенцию или какой-то приз милосердия в память о старом тебе. Это для тебя. И я хочу тебя сейчас. Он с трудом сглотнул. Он не мог вымолвить ни слова. Его руки вцепились в край ванны, как будто это могло удержать его от того, чтобы снова не расклеиться. Она поцеловала его в висок, в щеку, а затем прижалась лбом к его лбу. — Ты заботился обо мне, когда я была не совсем здорова. Когда я была полна противоречий, ревности, страха и… Боже, ты оставался со мной несмотря на мои истерики. Терпел колкости мой мамы. Ты ждал, пока я обрету равновесие. Ты никогда не заставлял меня чувствовать себя ничтожеством из-за того, что я нуждалась в тебе, была привязана к тебе. Мерт ты полностью отказался от свой жизни на несколько месяцев ради меня. Ты помнишь это? Он медленно кивнул, закрыв глаза. — Ты был самым терпеливым мужчиной, которого я когда-либо встречала, — сказала она. — Даже когда я этого не заслуживала, и вела себя ужасно с тобой. Ты не давил на меня. Не пытался исправить меня. Ты просто был рядом, чтобы я могла к тебе вернуться. Ее голос понизился почти до шепота. — А теперь моя очередь, забоится о тебе. Ты думаешь, что слабость делает тебя менее мужественным? Ты думаешь, я хочу тебя меньше, потому что у тебя дрожат ноги, когда ты стоишь, или потому что ты не можешь притворяться прямо сейчас? Мерт… Она снова поцеловала его, долго и медленно. — Я хочу тебя, потому что ты все еще здесь. Потому что я видела тебя всего. И я все еще хочу всего этого. Его голос звучал хрипло и неуверенно. — Что, если я останусь таким на долгое время? Что, если позже все станет еще хуже? Я уже не… не так молод и вынослив как раньше. Она отстранилась, чтобы встретиться с ним взглядом. — Тогда я буду продолжать хотеть тебя по-другому. Ты мне не нужен вечно молодым. И прекрати пожалуйста комплексовать из-за нашей разницы в возрасте. Мне не нужно, чтобы ты был идеальным. Мне просто нужно, чтобы ты оставался моим. Навсегда. Ты мне на палец кольцо надел помнишь? Он тихо рассмеялся — звук был хриплым и уязвимым. — Иногда ты такая строгая. Она улыбнулась, снова проводя пальцами по его волосам. — Только для той части тебя, которая думает, что ты должен заслужить меня. Они оставались в таком положении довольно долго — согревающая вода, теплая кожа, медленный обмен дыханиями. Затем Мина, не дрогнув, сказала: — В этой жизни не будет так, чтобы я перестала хотеть тебя. Даже если ты будешь хромать вечно. Даже если тебе понадобится помощь, чтобы вылезти из ванны в течение следующих десяти лет. Даже если ты никогда больше не прикоснешься ко мне — хотя, Боже, я надеюсь, что ты это сделаешь. Она снова наклонилась и поцеловала его чуть пониже уха. — Ты мой. Ты всегда был моим. Ты просто не верил в это до конца. Он позволил себе поверить ей. Не потому, что это было легко. А потому, что у него не осталось причин сомневаться в ее преданности.