Правда всегда становится явью или долгожданный отпуск

Просторное помещение в тёмных тонах с высоким потолком, увитым клетками с летучими мышами, располагалось на этаже отдела Магического Правопорядка, как и десятки других помещений, необходимых для той же цели — обучения юных авроров. Одна комната представляла собой кабинет со Шкафами Боггарта. Другая была необходима для практики стрельбы из оружия — там хранились мишени, луки, стрелы, арбалеты. Третья располагалась ближе к концу этажа для отточки навыков. Ещё одну, по просьбе Гарри Поттера, три года назад оборудовали под тренажёрный зал. Та комната, в которой оказались новоиспеченные мракоборцы, была больше любой на этом этаже. Вдали перед сотней стульев, расставленных по пять в ряд, расположились немного помятые мишени, парящие в нескольких метрах от пола; стояли металлические столы с разнообразным оружием — с пистолетами, тренировочными магическими ружьями, луками с колчанами ядовитых стрел. На крючках висели волшебные сети. Новоиспеченные авроры переговаривались между собой, ожидая начала мероприятия. За месяц голой теории они изголодались по практике — руки тянулись к палочкам. Ведь так они себе представляли эту профессию — бесконечные вылазки, налеты на опасных существ и тонна практики. Главный аврор Поттер, в черной рубашке с закатанными рукавами, переговаривался с аврором Уизли и аврором Паркинсон. Бедра каждого сковывала массивная портупея из драконьей кожи с огнестрельным магловским оружием. Палочки были в руках. — А чего мы ждём? — спросил утомленный ожиданием Роберт Эш у Эндрю Хэйли, уже присевшего на уши громко смеющейся светловолосой красотке. — Вроде Грейнджер, если не ошибаюсь. Задерживается у министра. — Та самая? — вклинилась девушка с переднего ряда, короткие волосы которой были цвета вороньего крыла. Она повела бровью, усмехаясь. — Говорят, что в газетах многое перевирают. На самом деле она в разы красивее. А характер настолько взрывной, что можно ее сравнить с Макгонагалл или Тонкс. — Вряд ли она настолько хороша, что сможет переплюнуть ту красотку из буфета. Даже жалко, что не обратил внимание на ее лицо. Роберт закатил глаза на игру бровями лучшего друга. Всего месяц назад они прошли официальный отбор по нормативам, а он уже ищет, с кем обсудить свой новый статус за непристойностями. Лучший друг — самая большая проблема, с которой Роберт сталкивался за семь лет обучения. — Все в сборе, можем начинать, — прогремел голос старшего аврора, и гул прекратился. Повисший грохот тишины разбивал писк существ над головами и приглушенный заклинанием стук каблуков по керамической черной плитке. Со стороны собравшихся кураторов деревянную дверь прикрывала опоздавшая волшебница, поправляющая юбку. — Думаю, представлять вам никого не нужно. Перед тем как собраться здесь, вы должны были изучить нас вдоль и поперёк. — И услышать наши имена во время обучения, по меньшей мере, сотню раз. Надеюсь, вас уже от них тошнит, — улыбнулась Гермиона, пристраиваясь рядом с Драко. Немного волнительно видеть перед собой столько голов, которых нужно будет многому научить. Если бы Гермиона после восьмого курса осталась в Хогвартсе в качестве профессора, её бы невзлюбили за дотошность и излишнюю тягу к доведению всего до идеала. Грейнджер не спорила с этим и даже смеялась над шутками друзей. Но «доводить все до идеала» на практике по указанию Поттера была только рада. «В рейдах они могут полагаться только на Мерлина и на себя, — говорил аврор каждый раз. — Мерлин уже мёртв. Выводы должны сделать сами». — Сегодня ничего сложного не будет, — Гарри слегка расслабился, вылавливая заинтересованные взгляды уставших от теории бедняг. Парень уселся на край поднимающейся вверх сцены для показных экзаменов. — Есть два часа, чтобы вы получше узнали нас, а мы — вас. — Практика — штука сложная, хотя после Зелий со Снейпом это кажется не таким тяжёлым занятием, — хохотнул Рональд, опускаясь за ним вслед. Послышались одобрительные смешки. — Нас брали без этого всего, — обвел взглядом помещение, — потому что мы спасали мир. Не знаю, повезло вам в этом плане или нет. Встречаемся два или три раза в неделю, зависит от настроения мистера Поттера. Три года подряд. Когда разочарованные вздохи, которые каждый раз вызывали у старших волшебников ехидные улыбки, прекратили сотрясать воздух, Рон продолжил: — Думаю, вы можете начинать нас терроризировать вопросами. Паркинсон, разгладив юбку, спускающуюся ниже колена (Мерлин, как же она завидовала Грейнджер), уселась рядом с Гарри. Когда на край сцены опустились их уставшие задницы, в руках уже покоились планшетки, а пальцы были заняты перьями с бесконечным чернилами, юноши и девушки оживились. — Мистер Бирмунд. Чему нас могут научить Пожиратели смерти? — первым выкрикнул очень смелый бритоголовый юноша со шрамом над левой бровью. Голос его звучал осуждающе и воинственно. — Сарказму и оптимизму. Без этого вы здесь протянете ноги, — хмыкнул Малфой, ничуть не расстроенный этим вопросом. К черту это все, их здесь не жалуют — разноцветные глаза скользят по лицам с неодобрением. Однако других идиотов, согласных на это, им не дадут ни при каких обстоятельствах. — Как правильно пользоваться Черной магией, чтобы вас не посадили и не приговорили к поцелую дементора, — добавила к блестящему ответу друга Паркинсон. — Но если вы будете пренебрегать правилами, вылетите отсюда как пробки из старых бутылок эльфийского вина, — добавил Корнер, и был абсолютно прав. Многое не приветствуется в их деле, причём зря. Пытать озлобленных членов тролльского ополчения куда приятнее, чем слушать мат на неизвестном языке, пока они ползут под конвоем. — Анжела Ког. А правда, что вы варили оборотное зелье уже на втором курсе без разрешения профессоров? Нам об этом рассказывали старшекурсники. Как вас не выгнали? — Смотри-ка, с козырей зашла, будет моей любимицей, — усмехнулся Малфой, глядя на скромно улыбающуюся ему с первого ряда колдунью с красными волосами. — Да, это правда, — Гермиона тоже ей улыбнулась, пихнув Драко в бок локтем. — Вероятнее всего, профессор Дамблдор знал об этом, но посчитал, что я достаточно наказана. — Тебе шла шерстка, Грейнджер, — шепнул ей на ухо Малфой, за что получил вторую порцию. Драко пытался понять, что ему дороже: собственные ребра или сарказм, который попадает в яблочко, пока она уязвима. Так прошли следующие полтора часа их встречи. Отовсюду сыпались разные вопросы, корректные или не очень. Волшебники старались отвечать на все, делая кое-какие пометки. Так они составляли собственную характеристику на учеников. Кто-то был зажат, кто-то чересчур открыт, кто-то отрешен. Когда время было на исходе, раздался очередной вопрос: — Эндрю Хэйли. Как вы будете нас учить стрельбе, если сами попали в реанимацию от ранений? — спросил он, разглядывая красивые упругие кудри, стянутые в пучок. Парень заметил, что под стеклом очков сверкнули глаза. — Насколько я помню, советы по стрельбе даете Вы и мистер Гольдштейн. Можно ли быть уверенным, что вы научите попадать по мишеням? Как-то не очень верится. Гермиона ничего не ответила на вопрос. Вместо этого она поднялась со своего места и подошла к столу с оружием. Взмахнула палочкой, и в ряд выстроились мишени на разных уровнях. В ладони удобно разместился пистолет. Прохлада железного корпуса давно не опоясывала пальцы. В груди поселилось слегка забытое ощущение власти, контроля над ситуацией. Как она будет их учить, не сумев увернуться от выстрелов? Легко. Отточенными движениями Гермиона перезарядила магазин, произвела проверку и потянула затвор так, чтобы это видели новички. Всё по инструкции. Так, как когда-то учил отец и учил Сириус. Убедившись, что оружие готово, девушка навела дуло на спокойно парящие мишени и с невозмутимым видом прицелилась в одну из красных точек. Её сосредоточенный профиль могли видеть как друзья, так и не успевающие понимать, что происходит, мракоборцы. Прошло несколько секунд, прежде чем мишени начали неприятно двигаться вверх-вниз, усложняя задачу. В этой тишине слышался писк сверху и шорох рассекаемого мишенями воздуха. Однако до слуха Гермионы доносился лишь щелчок механизма. Выстрелила, стремительно нажимая на курок. После каждого удара переходила к следующей мишени. Раскаты выстрелов распространялись по залу, заставляя передергивать плечами. Комната наполнились запахом пороха. Грейнджер каких-то пару минут назад была хрупкой девушкой, не заботящейся в этот день о «приличности» юбки, о косых взглядах и о длине шпильки. Человек, который никогда не читал газет и не встречался с этой девушкой лично, вряд ли бы смог определить, насколько крепок стержень внутри неё. Когда Гермиона попала в «яблочко» 7 раз подряд, слегка напрягаясь от количества зрителей и ощущая дрожь от отдачи, удивленные восклики послышались со стороны юных авроров. Держалась Грейнджер уверенно, старалась не дёргать плечами от шума, все свое внимание концентрируя на движении красных точек. С дюжину секунд назад прогремел последний выстрел, а она только опустила оружие, выдыхая. Переполнял триумф. Кровь приливала к помнящим все отточенные движения рукам. Было легко. Будто все проблемы исчезли после оглушительных выстрелов. — Пока вы не научитесь держать оружие так же, ни один из вас не посмеет упрекнуть кого-либо из присутствующих в чем-либо, — голос, словно восьмой выстрел, проник пулей в сердца, заставив каждого содрогнуться. Её гордость не была задета. Просто хотелось преподать урок, насколько коротким в такие моменты должен быть язык. Короче её юбки, прости, Господи. — Совсем забыл, что она так умеет, — восторженно, как в первый раз, протянул Уизли, не отрывая взгляда от сдувающей пряди со лба Гермионы. — Она, видимо, тоже, раз не прострелила тебе яйца после клятвы. Драко усмехнулся. Внутри гордость играла с восхищением. После этого Малфой, кажется, стал уважать её ещё больше. Изящная девушка, таящая в своей душе столько нежности и любви, сейчас выдала невероятный результат. Семь из семи. Черт возьми, с того момента Грейнджер стала стрелять в разы лучше. Драко знал, какую часть своего упорства Гермиона оставила в том помещении, когда взялась за оружие через месяц после больницы, поэтому восхищался её силой так, как не восхищаться никто другой. — Не имеет значения, кто какое прошлое имеет и кто на чьей стороне сражался. Ваша главная задача — понять, что мы теперь в одной лодке, и запомнить очень важную вещь: на ближайшие три года ваш лучший друг — дисциплина. Грейнджер сделала акцент на последнем слове, кидая взгляд на Эндрю. Этот акт невиданного хамства волшебница случайно застала сегодня за обедом. И сейчас надеялась увидеть раскаяние на его лице. Но парень лишь растянул губы в усмешке. — Хочу напомнить, — Гермиона расхаживала по свободной площадке, сложив руки на груди, — что вы не в школе. Здесь нет деления на факультеты, однако схема та же: если вы топите себя, то тянете за собой других. — Ваша кровь, ваша родословная, ваши школьные отметки более не имеют никакого значения, — продолжил Гарри, поддерживая её. — Думаю, такой инструктаж уже проводился, Тонкс в том числе. Чем дольше будете думать, что вам все дозволено, тем страшнее откликнется ваше тело на жёсткие нагрузки. Самоуверенное закатывание глаз, высокомерное приподнимание бровей выдавало курсантов, которые имели особые достижения и особое положение. Как Гарри показалось, большая часть таких старательный ребят выпустилась именно со Слизерина. Усмешки колдунов кричали: «У нас с дисциплиной проблем нет». Но Поттер прочитал характеристику каждого. И с этим согласен не был. — Выпускники Слизерина должны заучить эти слова как молитву, — Драко неспешно встал, помогая подняться Пэнси. — Держать вас никто не собирается. И мириться с наплевательским отношением тоже. Те, кто сейчас на речь старшего аврора закатил глаза, в понедельник узнают, что отсутствие сдержанности и уважения наказуемо. Это вам не лекция старины Биннса. С возмущениями юные авроры разошлись. Зал опустел, и обрывки недовольных фраз больше не сотрясали воздух. Гнездо никто никому греть не будет. И им надо к этому привыкать. — Ты говорил слизеринцам об уважении? — удивился Уизли, когда они вновь уселись на сцену, выдыхая. От вопросов голова шла кругом. В стороне лежали планшетки с исписанными листами. — Это что-то новенькое. — Когда-нибудь до рыжего дойдёт, что я уважаю не только себя? — с губ слетел риторический вопрос. Малфой притянул бутылку с водой, опускаясь рядом с Гермионой. Пэнси погасила пару ламп, отчего на комнату обрушился приятный полумрак. Каждый благодарил Мерлина, что рабочий день через пару часов подойдёт к концу. Гермиона в предвкушении ожидала последней минуты, чтобы оказаться на уютной кухне Драко. Гарри думал о Пэнси, с которой будет пить чай перед камином в своей квартире. Блейз мечтал очутиться за столиком в любимом ресторане рядом с Джинни. А Тео… просто вспоминал горящие глаза Дафны, и сладкая улыбка растеклась патокой по лицу. Черт, Уизли сейчас действительно впал в ступор. Среди всех этих растянувшихся в блаженных улыбках волшебников один Рон был угрюм. В кабинете авроров, почти опустевшем полчаса назад, горела единственная лампа, спасавшая оставшегося в одиночестве волшебника от поглощающей тьмы. Майкл все никак не мог разобраться с перегоревшим светильником. Энтони, лампа которого была сдвинута на самый край стопками с бумагами, по старинке пользовался Люмосом. Гарри и Пэнси, уходя, всегда тушили основной свет. Рон прикрыл глаза, откинувшись на спинку удобного офисного кресла. В ладони устроился гранёный стакан с янтарным виски. Мертвая тишина оглушала. Уизли проводил до каминов оттаявшую от обиды Лаванду, на обратном пути встречая в почти безлюдном атриуме Драко и Гермиону. Девушка над чем-то громко и беззаботно смеялась, не обращая внимания на взгляды оборачивающихся волшебников, спешащих домой. Малфой помогал надеть ей светлое пальто. Отчего-то Рон сам улыбнулся, рассматривая их спины. Вспышка неожиданной радости внезапно ввела его в лёгкое оцепенение. То же приятное чувство, что касалось кончиков пальцев каждый раз, когда он будучи маленьким мальчиком оказывался рядом с друзьями, покалывало конечности. Рон скользнул по сцепленным в замок рукам, обратил внимание, что она, совершенно не стесняясь других волшебников, ненадолго остановилась, чтобы поцеловать Драко в губы. Он мягко приобнял Гермиону за талию и притянул к себе. А потом чмокнул в нос и что-то шепнул, склонившись к её лицу, отчего девушка вновь засмеялась, упираясь лбом в чёрное пальто. Уизли наблюдал за ними со стороны, ощущая, как тело сковывает знакомая ревность и не менее знакомое разочарование, проходящее рваной раной по душе. Дробь воспоминаний вызвала мурашки: Рон вспомнил её руки, тёплые объятия, искреннюю улыбку и горящие глаза. Черт возьми, сладкое искушение пронзило мечом его сердце. Как в Выручай-комнате, когда он впервые попробовал на вкус её мягкие губы, пока Гарри возмущенно восклицал что-то про войну и сердце заходилось страхом, что это, может быть, последние секунды его жизни. Аврор вернулся ко вчерашним размышлениям. Его тревожило, что мысль о Лаванде не откликается в сердце уже некоторое время. Что на это он мог сказать Браун и, прежде всего, самому себе? Что хочет разойтись, ведь не видит с ней будущего. К этому выводу он пришёл вчера, пока Астория дремала на его плече. А какую ещё можно назвать причину? Она же её потребует. Рон тяжело вздохнул. Все происходит слишком удачно для краха: отношения разрушаются в тот момент, когда Гермиона становится счастлива и он это видит своими глазами. Лаванда все поймёт. Разрастётся скандал, несоизмеримый с волшебным пространством. Пора собраться с силами и сказать, что эта была лишь попытка что-то выстроить в погоне за счастьем, в спешном бегстве от боли. Попытка, которая разбилась о скалы истины. Пора признаться, что Гермиона нашла нужного человека, пока он вёл себя как ребёнок: пытался задеть её за живое, унизить и доказать свою мнимую значимость. Одновременно Рону удавалось сохранять глубоко в душе, за створками мыслей, ту тёплую, мягкую любовь к Гермионе и покрываться мурашками от тихой злости, напоминающей ненависть. Ненависти к её счастью. Уизли вновь начинало трясти от мысли, что Грейнджер выбрала не его, а человека, к которому он испытывает яркое презрение, разгорающееся злой, ядовитой искрой. Которого Рон презирал и презирает до сих пор за каждый поцелуй, за каждый пронзительный взгляд, за каждый шикарный букет и за каждую чёртову минуту, проведённую с ней. Гермиона была с тем, кто все разрушил. Кто барахтался на дне, пытаясь зацепиться за лестницу. Кажется, ещё больше Рон ненавидел Малфоя за то, что он смог зацепиться за край ступени и пробраться в жаркие объятия Гермионы. Боль, окутывающая его вчерашней ночью, вернулась. Рон оставался в атриуме, пока их не поглотили языки зеленого пламени. Прошло двадцать минут, а счастливый смех Гермионы до сих пор отскакивал от стенок сознания. Парень сжал стакан сильнее, пальцами свободной руки надавливая на прикрытые глаза до неприятных звездочек, семенящих в темноте. В очередном порыве гнева на самого себя Уизли смахнул со стола важные бумаги, едва не задев стакан с алкоголем, который был, отчасти, причиной этого состояния. Листы с текстом разлетелись по всему кабинету, путаясь, мешаясь, застилая пол ковром с мелким рисунком букв. Пару раз глубоко вдохнул, рассматривая в тусклом свете беспорядок. А после, уронив голову на сложенные руки, громко выругался. Злость сменила вина. Рон, вновь поддаваясь порыву, винил себя за измену, за каждое выкинутое в гневе слово. Винил себя за то, что ненавидел её счастье и не мог ничего с собой поделать. Ревность душила дьявольскими силками: Гермиона счастлива, отдает всю свою любовь человеку, который портил им жизнь, и не вспоминает про него. А он что? Что он, черт возьми, сейчас делает, пока она сидит на удобном диване с кружкой кофе перед камином в доме Малфоя и читает очередную старую книгу из его библиотеки, по привычке шевеля пальцами на ногах, чтобы быстрее согреться? Уизли поднялся со своего место, прячась в темени кабинета. Наедине со своими поступками, со своей ненавистью, со своим горящим мальчишеской любовью сердцем, которое некому было открыть, Рональд стоял посреди рабочего кабинета в темени с очередным стаканом, тяжело дыша. Алкоголь, от вкуса которого начинало воротить, нещадно обжигал горло. Накатывала тошнота. Рону был необходим совет друга, но вот остались ли у него на самом деле друзья? Уизли понимал, почему Гарри общался с ним сквозь зубы. Головой понимал, почему его единственный настоящий друг выбрал Гермиону. Но вот в сердце стучала детская обида. Этот акт раскаянии, акт признания собственных ошибок был не таким, каким Рон себе его представлял. Пелена злости растворялась. Уизли действительно оставался один. Он чувствовал себя беспомощным, ощущая привычную жгучую боль в груди, которая не давала покоя который день. Несколько ночей он думает об одном и том же. Посвящает этому вечера, рассыпаясь в осколках злости, повторяя одни и те же слова. Но что значили эти секунды радостного оцепенения в атриуме? Эти минуты сладких наблюдений за девушкой, которую он потерял? Так ли Рон ненавидел Гермиону за это безгранично счастье? Так ли Рон ненавидел Малфоя за то, что дарил ей его? Аврор сделал последний глоток. Стакан с громким стуком опустился на стол. Алкоголь заводил раздумья, к которым Рон не был готов, слишком далеко.