нейт диаз

Дверь в номер была приоткрыта, и Арсений сначала подумал, что это просто сквозняк, что он сейчас толкнёт её, закроет и пойдёт к себе, но когда он уже хотел повернуть обратно, он услышал какой-то звук, похожий на то, как что-то тяжёлое падает на пол, и он всё-таки толкнул дверь и вошёл, и первое, что он увидел, это Позова, который сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в стену, а рядом с ним валялась бутылка, наполовину пустая, и ещё одна, пустая, лежала под кроватью. В номере было темно, потому что шторы были задёрнуты, и только свет из коридора падал на его лицо, делая его ещё бледнее. — Дверь была открыта, — сказал Арсений, потому что надо было что-то сказать, потому что стоять и молчать было ещё хуже. Позов не обернулся, не пошевелился, только ответил, и голос его был ровным, спокойным, таким спокойным, что это было страшнее, чем если бы он кричал, потому что когда человек кричит, он хотя бы что-то чувствует, а когда он говорит таким голосом, это значит, что он уже прошёл через крик, через боль, через всё, и теперь ему просто всё равно: — Да, я знаю, я специально её открыл, чтобы ты зашёл, или чтобы кто-нибудь зашёл, или чтобы она просто была открыта, чтобы не сидеть в этой дурацкой закрытой коробке, где я уже третий час смотрю в стену и пытаюсь понять, зачем я вообще сюда приехал, зачем я вообще куда-то еду, зачем я вообще что-то делаю. — Ты в порядке? — спросил Арсений, и это был самый тупой вопрос, который он мог задать, потому что Позов был не в порядке, это было очевидно, и Арсений это знал, но не знал, что ещё сказать, потому что все слова, которые были у него, были неправильными, и он боялся, что если скажет что-то не то, то Позов просто встанет и уйдёт, или выгонит его, или сделает что-то, что нельзя будет отмотать. — В порядке? — переспросил Позов, и он засмеялся, но смех этот был таким, что Арсений не знал, смеётся он или плачет, или пытается сделать и то и другое одновременно, и это было страшно, потому что Позов никогда не смеялся так, он вообще редко смеялся в последнее время, а если и смеялся, то это был смех для сцены, для зрителей, для галочки, а тут он смеялся так, будто что-то сломалось у него внутри и он не знал, как это починить. — Да, конечно, я в полном порядке, я сижу на полу в чужом номере в чужом городе, я пью уже третий час, у меня сегодня была истерика, когда я пытался позвонить детям и не смог говорить, потому что у меня голос сорвался, и я просто слушал, как они говорят «папа, папа», а я не мог ответить, потому что если бы я ответил, то они бы услышали, что со мной что-то не так, а я не хочу, чтобы они знали, что со мной что-то не так, может, им будет легче без меня, может, им будет легче, если я просто исчезну, и тогда им не придётся объяснять, почему их папа стал таким, почему их папа не может с ними разговаривать, почему их папа пьёт, почему их папа принимает таблетки, почему их папа… Он замолчал, замолчал так резко, будто кто-то выключил звук, и Арсений стоял и смотрел на него, и не знал, что делать, потому что Позов никогда не говорил так много, никогда не говорил о детях, никогда не говорил о том, что чувствует, он вообще никогда не говорил о чувствах, и сейчас, когда он говорил, это было похоже на то, как если бы прорвало плотину, и всё, что он копил в себе полгода, всё, что он прятал за улыбками, за шутками, за алкоголем, за таблетками, всё это выплёскивалось наружу, и Арсений не знал, как это остановить, и не знал, надо ли это останавливать, потому что, может, Позову нужно было это сказать, может, ему нужно было, чтобы кто-то услышал, чтобы кто-то был рядом, чтобы кто-то просто стоял и слушал, и не пытался его спасти, не пытался сказать, что всё будет хорошо, потому что всё не будет хорошо, и они оба это знали. — Дима, — сказал Арсений, и он сделал шаг вперёд, и Позов поднял голову и посмотрел на него, и в его глазах было что-то, чего Арсений никогда не видел, не злость, не боль, а какая-то дикая, животная паника, как у человека, который проснулся и понял, что он не знает, где находится, и не помнит, как сюда попал, и не понимает, что происходит, и не может ничего с этим сделать, и Арсений испугался, потому что он никогда не видел Позова таким, он видел его уставшим, видел его пьяным, видел его злым, но таким он его никогда не видел. — Знаешь, что я хочу сделать? — спросил Позов, и голос его дрожал, и руки дрожали, и Арсений видел, как он сжимает кулаки, как ногти впиваются в ладони, как он пытается удержать себя, чтобы не развалиться на части прямо здесь, на этом полу, в этом чужом номере, в этом чужом городе, где нет никого, кто мог бы его собрать. — Я хочу встать и уйти, я хочу выйти из этого номера, выйти из этого отеля, выйти на улицу и пойти куда глаза глядят, и не останавливаться, и не возвращаться, и не думать о том, что я оставляю, не думать о том, что я делаю, не думать о том, что будет, потому что если я начну думать, я сойду с ума, — Дима тихо засмеялся и протёр руками лицо, — Да я уже схожу с ума. И я не знаю, что с этим делать, я не знаю, как с этим жить, я не знаю, как быть, я не знаю, кто я, я не знаю, почему ты здесь, почему ты смотришь на меня, почему ты не уходишь, почему ты… Он замолчал, потому что у него перехватило дыхание, и он сидел, тяжело дыша, и Арсений смотрел на него, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как его руки дрожат, как он не знает, что сказать, потому что все слова, которые были у него, казались пустыми, неправильными, ненужными, потому что никакие слова не могли сделать то, что нужно, никакие слова не могли вернуть Позова в ту жизнь, где он был счастлив, и Арсений хотел что-то сказать, хотел сделать что-то, но не знал что, и стоял и смотрел, и чувствовал, как его собственное тело становится чужим, как его собственные мысли путаются, как он не знает, что делать, и это было страшно, потому что он всегда знал, что делать, он всегда был спокойным и рассудительным, а сейчас он не знал, и он боялся, что если сделает что-то не то, то всё станет только хуже, и он не сможет этого исправить, и Позов уйдёт, или сломается, или сделает что-то, что нельзя будет отмотать, и Арсений не сможет себе этого простить, и он будет думать об этом всю жизнь, о том, как он стоял и смотрел, и ничего не делал, и ничего не сказал, и ничего не смог. — Я не знаю, почему я здесь, — Он хотел взять слова обратно, но было поздно. — Ты знаешь, — сказал Позов, и он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни злости, ни горечи, — А хочу, чтобы ты развернулся и ушёл, чтобы ты оставил меня здесь, одного, так бы я наконец понял, что я один. Он говорил, и его голос становился всё тише, и руки дрожали, и лицо было белым, и глаза были опухшими, и Арсений смотрел на него и не узнавал, потому что это был не тот Позов, который выходил на сцену и шутил, и не тот Позов, который пил кофе в гримёрке и молчал, и не тот Позов, который лежал на верхней полке и смотрел в потолок, это был кто-то другой, кто-то, кого Арсений никогда не видел, кто-то, кто кричал от боли, которую нельзя было вылечить таблетками, и Арсений не знал, что делать, и не знал, что сказать, и стоял и смотрел, и чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, и как его руки дрожат. — Ты не справляешься, — сказал Арсений, и он сделал шаг, и сел на пол рядом с Позовым, и тот не отодвинулся, он просто сидел и смотрел в стену, тяжело дыша, и Арсений сидел рядом, смотрел на него. И когда Позов наклонился и уронил голову ему на плечо, Арсений не пошевелился, не обнял, не сказал ничего, он просто сидел и чувствовал, как Позов дышит, как его плечо становится мокрым от слёз, которых он не видел, но чувствовал, и это было единственное, что имело значение сейчас, здесь, в этом чужом номере, в этом чужом городе, где они оба были чужими друг другу и сами себе, и где ничего не было, кроме этой минуты, когда можно было не притворяться, не играть роли, не делать вид, и просто быть, и Арсений сидел, смотрел в стену, и чувствовал, как Позов дышит, и думал о том, что завтра они улетят, и завтра всё вернётся на круги своя, и он снова будет смотреть и молчать.