ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Дом Арков стоял на окраине небольшого городка, затерявшегося в получасе езды от шумного Вейла. Двухэтажный, ладный, но уже тронутый временем, с деревянными стенами, потемневшими от дождей, и скрипучими половицами, которые помнили поступь нескольких поколений. Он выглядел точно так же, как когда его срубил своими мозолистыми руками прадед Жона — точно такой же надежный и немного усталый. Вокруг раскинулись поля, которые сейчас мирно дремали в сумерках, фруктовый сад, где наливались соком яблоки, несколько заросших сорняками теплиц и вечно полупустой сарай, где обитали три ленивых, но хитрых козла и куры с настолько скверным характером, что даже дворовой пес предпочитал с ними не связываться. Внутри пахло пирогами с капустой, нагретым за день деревом и легкой, едва уловимой затхлостью — тем особенным запахом, который бывает только в старых домах, где прожило много людей, где каждый угол хранит чью-то историю. За большим, покрытым царапинами и следами от горячих кастрюль столом на кухне собралась вся семья. Отец, Джонатан Арк, сидел во главе стола. Крупный мужчина с тяжелыми, натруженными руками и усталым, но бесконечно добрым лицом, изрезанным морщинами. Он молчал, как обычно, предпочитая слушать, а не говорить, и только задумчиво постукивал указательным пальцем по столешнице, выдавая свое внутреннее напряжение. Мать, Эмилия Арк, хлопотала у раскаленной плиты, то и дело оглядываясь на рассевшихся по местам детей. В ее взгляде читалось сложное, но хорошо знакомое всем детям выражение: смесь бесконечной любви и усталой иронии, которое можно было бы озвучить как «я вас всех родила, я вас всех и переживу, хотя вы меня в гроб загоните». Семь сестер — от двадцати четырех до двенадцати лет — разместились кто где. Старшая, Аметист, уже вышедшая замуж за местного ополченца, устало откинулась на спинку стула, прижимая к груди новорожденного сына и машинально покачивая его. Сафрон, вечно зависающая в телефоне, даже сейчас не отрывала взгляда от экрана, быстро листая ленту новостей большим пальцем. Флёр, самая тихая и задумчивая из всех, сосредоточенно вязала, и спицы мелькали в ее руках с гипнотической скоростью. Остальные сестры переговаривались вполголоса, то и дело бросая быстрые, любопытные взгляды на близнецов — Жона и Жанну. Близнецы сидели рядом, представляя собой разительный контраст. Жанна — подтянутая, напряженная, как струна, с горящими нетерпением глазами, в спортивном костюме, готовая сорваться с места в любой момент, словно внутри нее работал двигатель. Жон — напротив, расслабленно развалился на стуле, укутанный в растянутый свитер с оленями, с кружкой остывшего чая в руках и отсутствующим взглядом человека, который больше всего на свете мечтает только об одном: чтобы его оставили в покое и не дергали по пустякам. — Ну что, — начал Джонатан, когда затянувшаяся тишина стала совсем уж тяжелой и давящей. — Все в сборе. Значит, пора говорить. Он полез во внутренний карман своей старой куртки, достал сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги, аккуратно развернул его и разгладил ладонью на столе. — Завещание бабушки Теи. В комнате повисла абсолютная тишина. Даже младенец на руках Аметист перестал хныкать и засопел, словно почувствовав важность момента. — Она оставила нам свою ферму. «Кленовый Угол». Кто не знает — это в паре часов езды отсюда, у самого Запретного леса. Земли там много, дом, по словам соседей, еще крепкий, хозяйство... — он запнулся, подбирая слова, — ну, какое есть. Запущенное, в общем. Эмилия нахмурилась, вытирая руки о фартук и подходя ближе к столу: — Та самая ферма, где она последние десять лет жила совсем одна? Я думала, она её давно забросила, сил же не было. — Не забросила, — Джонатан устало вздохнул и потер переносицу. — Но сил поддерживать порядок уже, видно, не было. Трактор, говорят, в сарае стоит, поля заросли чертополохом, скотины не осталось. Но земля там — хорошая. Чернозём, предгорья, ручей с чистой водой рядом. Сафрон наконец-то оторвалась от телефона и подняла удивленные глаза: — Пап, ты хочешь сказать, что кто-то из нас должен туда поехать? И жить там? — Бабушка хотела, чтобы ферма не пропала, не досталась чужим людям. Она оставила её вам. Всем. Но с одним условием. Эмилия обернулась от плиты, и в ее глазах мелькнуло понимание: — Тот, кто согласится работать на ней, получает землю и все обязанности по её обработке. Так она и нотариусу сказала. Чтобы дело не простаивало. На кухне снова повисла тишина. Только слышно было, как тикают старые часы на стене да потрескивает фитиль в лампе, которую зажгли для уюта. Жанна резко выпрямилась, и ее глаза вспыхнули еще ярче: — Я поступаю в Бикон. Через месяц. — Знаем, дочка, — Джонатан кивнул ей с легкой грустной улыбкой. — Твой путь ясен, тут без вариантов. И он перевел тяжелый, вопросительный взгляд на Жона. Жон, чувствуя, как взгляды всех семи сестер и родителей скрещиваются на нем, поежился. Он допил одним глотком остывший чай, с громким стуком поставил кружку на стол и пожал плечами с показным равнодушием: — А что я? Я вообще-то никуда не поступаю. — Вот именно! — тут же вставила Флёр, даже не отрываясь от вязания, но в ее тихом голосе чувствовалась сталь. — Ты единственный здесь, кто ничем конкретным не занят. — Я занят! — Жон даже привстал от возмущения, его щеки порозовели. — Я... ну... я читаю классику. Играю в стратегии, развиваю мышление. Помогаю по дому. — Ты читаешь комиксы про супергероев и играешь в стрелялки, — уточнила Аметист с мягкой, но безжалостной улыбкой старшей сестры. — И помогаешь только тогда, когда мама попросит раз пять, повышая голос. — Это неправда! — Жон покраснел уже до корней волос. — Я, между прочим, вчера дрова колол! — Три чурки, — напомнила Эмилия, стоя у плиты и даже не оборачиваясь, но в ее голосе слышалась усмешка. — И то только потому, что я тебя очень убедительно попросила. Три раза. Жанна, сидевшая рядом, вдруг положила теплую ладонь на плечо брата и слегка сжала его: — Эй, не слушай ты их. Ты помогаешь всем, чем можешь. Правда. Жон с благодарностью и надеждой посмотрел на сестру, на ее поддержку: — Спасибо, сестрёнка. Хоть кто-то в этой семье в меня верит. — Я серьёзно, — Жанна широко и ободряюще улыбнулась. — Ты упрямый, как баран. А в жизни это главное качество. Джонатан деликатно кашлянул в кулак, привлекая внимание к себе: — Жон, речь сейчас не о том, ленивый ты или нет. Вопрос стоит ребром: готов ли ты взвалить на себя такую ответственность? Ферма — это тебе не игрушки. Это работа от зари до зари, без выходных, без праздников, без отпроситься по болезни. Это долги, налоги и кипы документов. И Гримм, которые, как ты знаешь, постоянно шастают по округе из леса. Жон замер. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется его собственное сердце. Все взгляды были прикованы к нему. Семья ждала ответа. Перед его мысленным взором вдруг возникла бабушка Тея. Как она сидела на резном деревянном крыльце той самой фермы, когда они с Жанной были совсем мелкими и приезжали погостить на лето. Как рассказывала про своих коз, которых знала по именам, про урожаи тыкв размером с колесо, про то, что земля — это единственное, что никогда не предаст, в отличие от людей. Как гоняла их с Жанной по огороду с мокрой тряпкой, заставляя полоть ненавистные грядки, приговаривая: "Нечего прохлаждаться, руки не для скуки даны!". — Я справлюсь, — выпалил он, и сам удивился той неожиданной уверенности, которая прозвучала в его голосе. — У меня же есть гайды. В интернете сейчас вообще всё написано. Посадил, полил, удобрил, собрал. Что там сложного? Технология же. Эмилия фыркнула так выразительно, что даже младенец вздрогнул: — Гайды, он говорит. Ты хоть раз в своей жизни картошку в землю сажал? Не в теории, а на практике? — Ну... — Жон замялся. — Теоретически — да. Я видео смотрел. Там дядька такой все понятно объясняет. — Теоретически, — Эмилия закатила глаза к потолку и всплеснула руками. — Господи Боже мой, за что ж мне это наказание?! Джонатан властно поднял руку, призывая всех к тишине: — Тишина в доме! Жон, я спрашиваю тебя серьезно, как мужчина мужчину. Ты это говоришь на полном серьезе? Жон выпрямился на стуле, насколько ему позволяла его привычка сутулиться, и расправил плечи: — Да. Серьёзно. Я не хочу быть Охотником, как Жанна. Я не хочу в этот ваш шумный Вейл. Я хочу... ну, земной труд, понимаете? Чтобы тихо, спокойно, предсказуемо. Своя еда на столе, свежий воздух, птички поют. И чтобы никто в душу не лез и не учил жить. — Тихо и спокойно, — эхом повторила Аметист, и в ее голосе зазвенел сарказм. — На ферме, куда каждый день из лесу Гримм могут выйти? Там же даже стен нормальных нет. — А что Гримм? — Жон храбрился, хотя внутри у него все похолодело от одной этой мысли. — Буду отпугивать, как все. Там же заборы вокруг поселка, патрули охотников ходят. И потом, у бабушки же как-то получалось там выживать. — У бабушки была аура, — спокойно, но веско напомнил Джонатан — И боевое копье, спрятанное под половицей. И стальной характер, который любому Гримм фору даст. — У меня тоже есть характер! — Жон надулся, чувствуя, что они загнали его в угол, но отступать было уже поздно. Все сидящие за столом переглянулись между собой. В этих взглядах читалось сомнение, смешанное с надеждой. Эмилия подошла к сыну, отодвинула стоящую рядом Флёр и тяжело опустилась на стул рядом с Жоном. Она взяла его за руку, сжала в своих теплых, шершавых ладонях: — Сынок, ты точно уверен? Мы не шутим тут. Там придется пахать. В прямом смысле этого слова. С утра до ночи, в дождь, в снег и в жару. — Мам, я все понимаю. — Жон посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде впервые не было обычной расслабленности. — Я не боюсь работы. Честно. Просто... ну, я правда не знал, чем мне заняться в жизни. А тут — дело. Настоящее, мужское дело. Может, оно и правда мое? Эмилия тяжело вздохнула, но в глазах у нее потеплело. Она погладила его по мягким, чуть всклокоченным волосам: — Ты у меня хороший сын, Жон. Просто ленивый немного, как все подростки. — Не немного, а клинический случай, — вставила Далия, младшая из сестер, и хихикнула. — Цыц, мелкота! — шикнула на нее мать, но беззлобно. — Жон, если ты решил ехать, мы тебя поддержим. Деньгами помочь не сможем — у нас самих ни гроша лишнего. Но советом, делом, молитвой — всегда пожалуйста. Жанна решительно кивнула, и ее короткий хвостик подпрыгнул: — И я. Если что — сразу пиши, звони в любое время. Я примчусь на всех парах. — Ты в Биконе будешь учиться, — напомнил Жон, чувствуя укол совести. — Там знаешь, какая нагрузка? Тебе не до фермы будет. — Найду время, хоть ночью прилечу. Я же сестра, — просто сказала Жанна, и от этой простоты у Жона защипало в глазах. Жон улыбнулся ей. Впервые за этот долгий, мучительный вечер — искренне, тепло, по-родному. Джонатан решительно подвинул шуршащий лист завещания через стол к сыну: — Значит, решено. Жон Арк, наследник «Кленового Угла». Распишись вот здесь и здесь, где галочки. Жон взял протянутую отцом ручку, дешевую, с погрызенным колпачком, и посмотрел на завещание. Много непонятных юридических терминов, цифр в скобках, подписей свидетелей. Но главное он уловил: теперь этот клочок земли с покосившимся домом и заросшими полями — его законная ответственность. Его крест. Он старательно вывел свою подпись на всех указанных строках, поставил размашистую закорючку и отложил ручку в сторону, словно она обжигала пальцы. — Ну вот и всё, — Аметист с кряхтением поднялась из-за стола, поправляя сползающего на руках малыша. — Поздравляю, фермер. Когда планируешь выдвигаться? — Завтра, — выпалил Жон, чтобы не передумать. — Чего время тянуть? — Завтра?! — Аяна, самая эмоциональная из сестер, выпучила глаза так, что они стали похожи на два блюдца. — Ты вещи-то хоть собрать успеешь? — А что там собирать? — Жон беспечно махнул рукой. — Документы, телефон, планшет с зарядкой. Там же все есть, бабушкино. — Там есть пустой дом, в котором уже год никто не жил, — ледяным тоном напомнила Флёр, не прекращая вязать. — Пыль толщиной в палец, холод, как в погребе, и полчища голодных мышей. И между прочим, там нет интернета. — В смысле, нет интернета?! — Жон побледнел так резко, что веснушки на его носу проступили ярче. — Как это — нет?! — А ты думал, в такой глуши вышки сотовой связи стоят на каждом столбу? — усмехнулась Эмилия, уперев руки в бока. — Там связь только на крыльце ловит, и то если руку вверх поднять и на одной ноге постоять. И то не факт. Жон сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает липкий страх. Гайды... его любимые гайды на ютубе... без интернета они станут бесполезны. — Ничего страшного, — бодро заявила Жанна, заметив его панику. — Я тебе книжку подарю на прощание. "101 совет начинающему фермеру". Там вообще все расписано. С картинками. — Книжку? — Жон скривился так, словно ему предложили съесть лимон. — В смысле, бумажную, что ли? — А ты что, читать разучился за лето? — Ну... я просто привык с телефона читать. На бегу. А тут сидеть, листать... Все, кто был на кухне, дружно расхохотались. Даже суровый Джонатан позволил себе легкую улыбку. Эмилия хлопнула в ладоши, разгоняя веселье: — Так, хватит зубоскалить. Давайте уже ужинать наконец! Завтра Жону в дорогу, надо ему силы набраться как следует. Она с грохотом водрузила на стол огромную, еще дымящуюся чугунную кастрюлю с картошкой, щедро политой маслом и посыпанной укропом, миску с хрустящими солеными огурцами и тарелку с запеченным мясом, от которого шел умопомрачительный аромат. Семья оживилась, задвигала стульями, потянулась к еде, наполнив кухню привычным шумом и звоном вилок. Жон сидел и молча смотрел на них. На отца, который, не говоря ни слова, своей большой рукой наложил ему полную тарелку с горкой. На мать, которая суетилась, подкладывая добавку всем, особенно ему. На сестер, которые весело переругивались и то и дело прыскали от смеха. На Жанну, сидящую рядом и пихающую его локтем в бок. — Не дрейфь, братик, — шепнула она ему на ухо, когда он взялся за вилку. — Ты справишься. Ты у нас упрямый, как наша бабушка. Еще всех там удивишь. — Ага, — буркнул Жон, но в голосе уже не было обреченности. — Упрямый идиот. — Это одно и то же, — философски заметила Жанна и откусила огурец. Он фыркнул, но не смог сдержать улыбку.

***

После ужина, когда все наконец разошлись по комнатам, Жон выскользнул на крыльцо. Стояла прохладная, бархатная ночь. Где-то далеко внизу мерцали и переливались огни спящего города, похожие на россыпь упавших звезд. Над головой, в темном, чистом небе, сияли мириады звезд — таких ярких и близких, каких в городе не увидишь, только в детстве, в гостях у бабушки. Он глубоко вздохнул, втягивая прохладный воздух, пахнущий скошенной травой и ночными цветами. Сзади бесшумно подошла Жанна и встала рядом, опершись плечом о перила. — Не спится? — Не знаю. — Жон пожал плечами. — Волнуюсь, наверное. Странно все это. — Это нормально. — Жанна тоже смотрела на звезды. — Я тоже боюсь поступать в Бикон. — Серьезно? — Жон удивленно повернул голову. — Ты же всегда такая уверенная. Как танк. Я думал, ты вообще не знаешь, что такое страх. — Снаружи — да, броня, — Жанна усмехнулась. — А внутри — такой мандраж, что аж зубы стучат. Но это всегда так. Это проходит, когда начинаешь дело, окунаешься в него с головой. Главное — первый шаг сделать, перебороть себя. Жон внимательно посмотрел на сестру, на ее профиль, освещенный тусклым светом из окна: — Жанн, а ты правда веришь, что у меня там получится? Не врешь мне для поддержки? — Правда. — Жанна повернулась и обняла его за плечи, притянув к себе. — Ты не герой, Жон. Ты просто хороший, нормальный человек. А это, знаешь ли, важнее, чем умение махать мечом. — Спасибо. — Он уткнулся носом ей в плечо. — Не за что. И вот, держи. Она сунула ему в руки что-то тяжелое и прямоугольное. Жон опустил глаза. Это была книга. Толстая, потрепанная до такой степени, что обложка была подклеена скотчем в нескольких местах, с выцветшими буквами на обложке: "101 совет начинающему фермеру. Издание 5-е, дополненное". — Это бабушкина, — тихо пояснила Жанна. — Я нашла ее сегодня в коробке с ее вещами на чердаке. Там вообще все написано. Как пахать, когда сеять, как за скотиной ухаживать, как с чиновниками бороться. Она там даже пометки свои оставила, на полях. Жон благоговейно открыл книгу. Страницы пожелтели и пахли стариной и сухими травами. На первой странице корявым, но четким бабушкиным почерком было выведено синими чернилами: «Кто читает — тот молодец. Кто делает — тот вдвойне молодец. А кто не сдаётся и идет до конца — тот настоящий Арк. Держись, внучек (или внучка, без разницы). Земля любит упрямых. Твоя бабка Тея». У Жона предательски защипало в глазах, и он быстро заморгал, чтобы скрыть предательскую влагу. — Бабушка... — выдохнул он, прижимая книгу к груди. — Она всегда верила, что кто-то из нас продолжит ее дело, — прошептала Жанна, и в ее голосе тоже послышалась хрипотца. — Я не могу — у меня своя дорога, помахать кулаками тянет. А ты... ты теперь, считай, за двоих Арков будешь работать. — Постараюсь, — твердо сказал Жон. — Я знаю. Они постояли еще немного, молча, глядя на бесконечное звездное небо, чувствуя тепло друг друга. Потом Жанна, зевнув, чмокнула брата в щеку и ушла в дом спать. А Жон остался на крыльце. Он сел на ступеньку, включил тусклый фонарик на телефоне и начал листать книгу, вчитываясь в бабушкины заметки на полях: «не жадничай с водой», «козам сено только сухое», «сосед слева — ворюга, забор чини». Он думал о том, что ждет его завтра, и сердце колотилось где-то в горле. Страшно? Очень. Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем сомнений, лени и юношеских страхов, зарождалось новое, незнакомое, но теплое чувство. Чувство, что он, Жон Арк, наконец-то нашел то самое место, которое должен занять в этом мире.

Утро следующего дня.

Жон стоял на автобусной остановке с видавшим виды рюкзаком за плечами, набитым до отказа, и заветной книгой в руке. Рядом столпилась вся его большая семья. Мать обнимала его так крепко и долго, что, казалось, вот-вот хрустнут ребра. Отец молча, но крепко, по-мужски, пожал руку, задержав ладонь в своей на секунду дольше обычного. Сёстры по очереди чмокали его в колючую от утреннего бритья щеку и наперебой давали напутствия. — Не забывай есть горячее, не питайся всухомятку! — Звони, как только доедешь, не теряйся! — Если Гримм увидишь — сразу беги в подвал и сиди там тихо! — Если козы начнут бодаться — бодай их в ответ, они наглость любят! Жанна подошла последней. В ее глазах блестели слезы, которые она отчаянно пыталась скрыть за улыбкой. — Держись там, братик. Я скоро приеду проведать, как ты тут. — Ты же в Биконе будешь учиться, — напомнил Жон. — Найду время, сбегу ночью. Я же сестра, — повторила она, и они крепко обнялись. Из-за поворота показался автобус. Старый, дребезжащий, с облупившейся голубой краской на боках и мутными стеклами. Двери открылись с протяжным, жалобным скрипом, будто автобус тоже не хотел никуда ехать. — Ну, я пошёл, — сказал Жон, поправляя лямку рюкзака. — Счастливо, фермер! — заорали сёстры хором. — Сынок, береги себя! — мать отчаянно махала носовым платком, вытирая слезы. Отец просто кивнул. Этого короткого кивка было достаточно, чтобы Жон понял: отец гордится им. Жон забрался в автобус, нашел свободное место у окна, рядом с водителем, который равнодушно жевал пирожок. Автобус, чихнув двигателем, тронулся. Он обернулся и прижался лицом к стеклу. Семья все еще стояла на остановке и махала ему вслед. Жанна махала выше всех, с улыбкой до ушей, хотя по щекам уже текли слезы. Мать промокала глаза платком. Отец задумчиво смотрел вслед уезжающему автобусу, засунув руки в карманы штанов. — Ну, — сказал Жон сам себе, отворачиваясь от окна. — Или пан, или пропал. Третьего не дано. Он открыл книгу на первой странице и прочитал бабушкины слова, уже выученные наизусть: «Держись, внучек. Земля любит упрямых». — Буду держаться, бабушка, — пообещал он шепотом, погладив пальцем корявые буквы. — Обещаю. Автобус, подпрыгивая на ухабах, увозил его в новую, неизвестную жизнь. Туда, где его ждали заросшие поля, драчливые козы, скрипучий дом и бесконечные, как ему казалось, приключения. Жон еще не знал, что его ждет на самом деле. Совсем не знал. Но одно он знал точно: Он справится. Потому что он Арк.