ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Автобус, в котором ехал Жон, оказался именно таким, какими их показывают в старых фильмах ужасов — из тех, где случайный попутчик оказывается маньяком, а само транспортное средство разваливается на первом же повороте. Это было дребезжащее нагромождение железа, которое когда-то, в лучшую эпоху, было выкрашено в голубой цвет. Теперь же борта покрывали рыжие пятна ржавчины, похожие на лишайник. Внутри пахло целым букетом сомнительных ароматов: едким дизельным выхлопом, застарелым потом десятков пассажиров и чем-то неуловимо кислым, отчего во рту появлялся металлический привкус. Жон сидел у окна, стараясь дышать через раз. Сиденье под ним жалобно вскрикивало при каждой кочке, а протёртая до жёлтого поролона обивка колола бедро через джинсы. Он прижал лоб к холодному стеклу, наблюдая, как его прошлая жизнь уменьшается в зеркале заднего вида. Сначала исчезли знакомые кирпичные многоэтажки, потом — центральный парк, где он еще неделю назад гулял с друзьями, обсуждая планы на лето. Затем промелькнула та самая заправка, где он неизменно покупал газировку перед школой. А дальше... дальше началось «нигде». Бесконечные поля, перемежающиеся чахлыми перелесками, и редкие, словно испуганные цивилизацией, фермерские хозяйства. — Первый раз за город, парень? — раздался густой, как патока, бас. Жон вздрогнул и оторвался от созерцания пейзажа. Водитель — монументальный мужчина с тройным подбородком, пышными усами щеточкой и засаленной фуражкой, съехавшей на самый затылок — наблюдал за ним через зеркало над лобовым стеклом. — Э-э, нет, — Жон неловко поправил лямку рюкзака, лежащего на соседнем сиденье. — Просто... ну, в этом направлении я еду впервые. Здесь всё такое... просторное. Водитель хмыкнул, и этот звук больше походил на рокот неисправного двигателя. — Просторное, скажешь тоже. Пустое оно, вот и всё. К Сови едешь? Или к Мише? Учти, Миша сейчас не в духе, у него трактор накрылся. — К Аркам, — Жон выпрямил спину, стараясь придать голосу солидности. — То есть, это теперь моя ферма. Бабушкино наследство. Автобус резко вильнул, объезжая выбоину, и водитель присвистнул так громко, что у Жона заложило ухо. — Так ты, значит, тот самый внук? — он обернулся на секунду, окинув Жона оценивающим взглядом, отчего парню стало неуютно под слоями своей городской одежды. — Тея про тебя поминала. Жон, кажись? — Да, Жон Арк. — Ну, бывай, Жон, — водитель с силой крутанул огромную «баранку», возвращая машину в колею. — Ферма там знатная была в свое время. Но запущенная теперь — жуть. Тея последние года три уже совсем не тянула. Земля, парень, она ведь как баба капризная: любовь требует и рук крепких. А у неё ни сил, ни здоровья под конец не осталось. Только характер. — Я справлюсь, — бодро, как ему показалось, ответил Жон. Хотя внутри, где-то в районе желудка, свернулся холодный скользкий узел сомнения. — Я читал руководства. У меня есть план. — Справишься, ага, — водитель усмехнулся, и его плечи затряслись в беззвучном смехе. — Все так говорят поначалу. Вон, прошлый год один городской мажор тоже приехал — бороду отрастил, сапоги за миллион купил, хотел «эко-продукт» выращивать. Через три месяца сбежал, сверкая пятками. Сказал, Гримм его окончательно задрали. — Гримм? — Жон нахмурился. — Я думал, это просто... ну, страшилки для туристов. В новостях говорят, что границы патрулируются. — В новостях много чего говорят, — водитель сплюнул в открытое окно. — А ты думал, тут как в парке аттракционов? Это окраина, считай, дикие земли. Они тут не живут стаями, слава Оуму, но шастают регулярно. Тени в лесах, шорохи по ночам. Бабка твоя умела с ними ладить, знала, когда притихинуть, а когда и оружие достать. Женщина была — кремень. Чистая сталь. Ты в неё, надеюсь, пошёл? Жон почувствовал, как краснеют кончики ушей. — Не знаю, — честно признался он. — Я на неё вообще похож? Водитель снова глянул в зеркало, прищурившись. — Глаза такие же. Упрямые. И челюсть... такая же квадратная, когда злишься. Ну, посмотрим, что из тебя выйдет — хлеб или навоз. Дальше ехали в молчании, прерываемом только лязгом коробки передач. Жон незаметно для себя задремал, убаюканный монотонной качкой. Ему снилось что-то светлое и тёплое, пока реальность не ворвалась в сон хриплым криком: — Эй, фермер! Приехали! Твоя остановка! Жон подскочил, едва не ударившись головой о полку. Он в панике схватил рюкзак, зажал под мышкой толстую книгу "101 совет начинающему фермеру" и вывалился из открывшейся двери прямо на пыльную обочину. Автобус с облегченным вздохом фыркнул облаком вонючего дыма и тут же тронулся, оставляя парня в тишине, которая показалась ему оглушительной. — Счастливо, Арк! — донеслось из окна вместе с последним клубом выхлопа. — И коз береги! Они там злые, как бывшие жёны! Жон машинально помахал рукой вслед уходящему помятому борту, пока тот не скрылся за поворотом, оставив после себя лишь оседающее облако рыжей пыли. Он остался один. Тишина здесь была не такой, как в городе ночью. Она была живой. Жон огляделся, чувствуя себя песчинкой в море зелени и земли. Дорога — узкая, избитая временем и дождями — убегала вдаль. Справа раскинулось поле, заросшее бурьяном и какими-то колючими кустами почти в рост человека. Слева начинался лес — древний, густой, с переплетенными корнями и кронами, которые, казалось, перешептывались, обсуждая нового гостя. А впереди, на небольшом пригорке, возвышалось то, ради чего он проделал этот путь. — Ну, здравствуй, наследство, — негромко произнес Жон. Его голос прозвучал слабо и жалко в этой пустоте. — Выглядит... ну, честно говоря, как локация, где в фильмах находят первый труп. Он поправил лямки, которые уже начали натирать плечи, и зашагал к дому.

***

Чем ближе Жон подходил к ферме, тем отчетливее понимал: фотографии в документах на наследство были сделаны лет двадцать назад. Минимум. Дом когда-то был гордостью округи, но сейчас напоминал дряхлого старика, забытого всеми. Зеленая краска на стенах облупилась и свисала лохмотьями, обнажая серую, иссушенную солнцем древесину. Крыльцо опасно просело на правый бок, словно дом пытался присесть в реверансе, да так и застрял. Окна были целы, но покрыты таким слоем вековой грязи, что разглядеть что-то внутри было невозможно. Справа от дома возвышался амбар. Огромный, почерневший от влаги, с проваленной крышей, из дыры в которой торчали обломки стропил, похожие на ребра павшего животного. Рядом — сарай поменьше, который держался на добром слове и паре ржавых подпорок. — А-ша-леть, — выдохнул Жон, останавливаясь перед ступенями. — Бабушка, ты явно была сторонницей минимализма в ремонте. Он осторожно поднялся на крыльцо. Каждая половица отозвалась протяжным, тоскливым скрипом, как будто дом жаловался на тяжесть его шагов. Жон достал ключ. Огромный, из тяжелого темного металла, с замысловатой бородкой — такие, наверное, ковали еще во времена великой войны. Замок не поддавался. Жон пыхтел, дергал ручку, смачно выругался и, наконец, применив прием «надави и поверни», услышал заветный щелчок. Дверь отворилась с таким скрежетом, что у Жона мурашки пробежали по спине. В лицо ударил запах — сложный, многослойный коктейль из пыли, старой бумаги и сухих трав. Он переступил порог и замер в прихожей. Здесь царил полумрак. Нащупав выключатель, Жон щелкнул им без особой надежды, но — о чудо! — под потолком тускло загорелась одинокая лампочка, окутанная слоями паутины. Обстановка была аскетичной: вешалка с пустыми, кривыми крючками, разбитое зеркало, в котором Жон увидел свое бледное отражение, и пара резиновых сапог в углу, превратившихся в два пыльных кокона. — Так, кухня, — пробормотал он, толкая дверь слева. Кухня оказалась неожиданно живой. В центре стоял массивный дубовый стол, за которым, казалось, могла обедать целая дружина. Большая печь из белого кирпича доминировала в пространстве. Рядом примостилась праховая плита — чудо техники прошлого поколения. Очень древнего поколения. Жон подошел к буфету и приоткрыл дверцу. Ряды банок с мутным содержимым смотрели на него, как экспонаты в кунсткамере. — Огурцы... помидоры... что-то серое... — он поморщился. — Бабушка, ты была очень запасливой. Но я, пожалуй, начну со своих запасов. Жизнь мне еще дорога. Гостиная встретила его старым диваном, который, судя по виду, помнил еще первых поселенцев. На журнальном столике лежала забытая вязаная салфетка, а в углу грустил пузатый телевизор. На стенах висели фотографии. Жон долго рассматривал их, касаясь пальцами рамок. Вот бабушка Тея — молодая, красивая, с такой же упрямой челюстью, как у него. Вот его отец, еще совсем мальчишка, сжимает в руках какую-то деревянную саблю. — Мы вернулись, — тихо сказал он фотографиям. Обход завершился проверкой коммуникаций. Вода из крана сначала выплюнула струю рыжей жижи, но вскоре зашумела чистым потоком. Электричество мигало, но держалось. Это вселяло робкую надежду. Жон сел за кухонный стол и открыл свою книгу. На форзаце, размашистым, твердым почерком было написано: «Кто читает — тот молодец. Кто делает — тот ещё молодец. А кто не сдаётся — тот Арк. Держись, внучек. Земля любит упрямых. Твоя бабка Тея.» У него защипало в носу. Он погладил старые чернила и прошептал: — Буду держаться. Обещаю.

***

Вечер наступил внезапно, как будто кто-то просто выключил свет в небе. Золото закатных холмов сменилось густыми чернильно-синими тенями. Жон вышел на крыльцо, надеясь поймать хоть крупицу цивилизации. Он достал телефон. Экран ярко осветил его лицо, но в углу горело безжалостное «Нет сети». Он поднял гаджет над головой — ничего. Залез на перила, рискуя сломать шею, вытянулся в струнку — ноль. Попробовал «мамин метод»: встал на левую ногу, поднял правую руку и затаил дыхание. На секунду мелькнула одна палочка связи, обнадеживающе пискнула и тут же испарилась. — Да чтоб тебя... — прорычал Жон, едва не свалившись с крыльца. — Флёр, ты как обычно права, интернета нет! Мне сейчас что? Голубиной почтой пользоваться? Он вернулся в дом. Тишина теперь казалась давящей, а холод начал пробираться под куртку. Деревянные стены, которые днем казались уютными, теперь нещадно сквозили. — Печка. Мне нужна печка, — скомандовал он себе. Он притащил охапку дров. Они были сухими и звонкими, за что он мысленно поблагодарил бабушку. Но когда Жон открыл тяжелую чугунную дверцу топки, его энтузиазм угас. В его книге было написано много про севооборот и кислотность почвы, но процесс розжига печи описывался фразой: «заложите топливо и подожгите». Жон засунул внутрь пару толстых поленьев. Чиркнул спичкой. Пламя облизало кору и погасло. Он попробовал еще раз, изведя пять спичек. Результат — ноль. — Ладно, нужен розжиг. Бумага! Он нашел в кладовке стопку старых газет, скомкал их в плотные шары, обложил дровами и поджег. Газета вспыхнула ярко, весело затрещала... и через минуту превратилась в пепел. Поленья даже не потеплели. — Ну же! Давай! Гори, ты, кусок дерева! — Жон уже стоял на коленях, его лицо было испачкано сажей, а пальцы дрожали. Следующие полчаса превратились в кошмар. Дым почему-то решил, что труба — это слишком скучно, и повалил в комнату. Жон кашлял, вытирал слезы и материл всех инженеров мира. Спички закончились. Дешевая зажигалка обжигала палец, а ветерок из топки задувал крохотный огонек каждый раз, когда Жон подносил его к бумаге. — Я умру здесь от холода, и меня найдут только весной, — простонал он, привалившись лбом к холодному кирпичу печи. И тут он вспомнил про кладовку. Там, в самом углу, стояли странные бутыли. Он рванул туда, подсвечивая себе угасающим экраном телефона. Хватал банки, нюхал — уксус, масло, снова уксус... И вот она. Большая бутыль мутного стекла без этикетки. Он откупорил пробку. В нос ударил такой резкий спиртовой дух, что у Жона перехватило дыхание. — О-о-о, — его глаза расширились. — Бабуля, кажется, ты гнала не только травяной чай. Это же чистый напалм! Он плеснул немного жидкости на дрова. Снова чиркнул зажигалкой, ожидая чего угодно.

ВУУУХ!

Огненный шар вырвался из топки, едва не спалив Жону брови. Он отпрянул, зацепился за лавку и с грохотом повалился на пол, больно ударившись затылком. Но когда он поднял голову, то увидел прекраснейшее зрелище в своей жизни: дрова ревели, охваченные жадным, сильным пламенем. Печь издала утробный гул, прогреваясь. — Есть! — заорал он в пустой дом, вскидывая кулаки. — Выкусите, Гриммы! Я победил печь! Я Арк! Спустя час в комнате стало по-настоящему тепло. Жон сидел на полу, привалившись к стене, и завороженно смотрел на пляшущие искры за дверцей. Его руки все еще немного дрожали, лицо было полосатым от сажи и пота, но внутри разливалось чувство первобытного триумфа. — Первый раунд за мной, — прошептал он, чувствуя, как веки тяжелеют. Он расстелил спальник прямо в гостиной, поближе к источнику тепла. Завтра будет новый день: борьба с бурьяном, осмотр амбара и попытки понять, как работают инструменты. Но сейчас он был просто счастлив. Ему снились бескрайние поля золотой пшеницы, новые тракторы и соседи, которые снимают шляпы при его появлении. Он не знал, что через четыре часа проснется от того, что его нос заледенел — печь прогорела, а концепция «подкладывания дров» еще не успела закрепиться в его юношеском мозгу. Но это будет потом. А пока — заслуженный сон победителя.