ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Утро началось с того, что Жон проснулся за час до рассвета и не мог больше уснуть. Он лежал в своём спальнике (кровать он так и не собрал, потому что спальник казался ему более аутентичным, по-походному) и смотрел в потолок, на котором играли отблески уличного фонаря. Внутри всё зудело, вибрировало, переливалось через край от предвкушения. Сегодня был день, ради которого он торчал в банке, унижаясь перед кредитным инспектором и подписывая бумажки, от которых до сих пор подташнивало. Ради которого ругался с чиновниками в департаменте, доказывая, что его амбар имеет право быть синим. Ради которого терпел ежедневные козьи плевки (Бабка, конечно, уже почти своя, но свои тоже иногда плюются). Ради которого чинил трактор, обдирая костяшки и пополняя словарный запас новыми, непечатными выражениями. Сегодня он впервые засеет своё поле. — Своё поле, — прошептал Жон в темноту, пробуя слова на вкус. — Моё. Я. Засею. Спальник вдруг стал тесным и душным. Жон выпростал руки, откинул край и сел. Ноги сами нащупали штаны, валявшиеся с вечера на полу. Он натянул их, сунул ноги в сапоги и, не зажигая света, вышел на крыльцо. Встретил его утренний холод. Воздух был таким чистым и прозрачным, что, казалось, его можно пить. Восток только начинал светлеть — небо над горизонтом наливалось бледно-сиреневым, но звёзды всё ещё горели ярко и холодно, как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату. Где-то далеко, в лесу, ухал филин. Псы на соседних фермах молчали — спали ещё. Жон глубоко вдохнул, и лёгкие обожгло ледяной свежестью. Захотелось чихнуть, но он сдержался. — Сегодня всё начнётся, — подумал он, глядя на звёзды. — Пшеница, ячмень, овёс.Потом первые всходы — зелёные, тоненькие, смешные. Потом урожай. Потом деньги. Потом... ну, потом всё будет хорошо. Должно быть хорошо. Он спустился с крыльца, и под сапогами хрустнула галька. Козы в загоне зашевелились, услышав шаги. Бабка, конечно, сразу встала и подошла к ограде — встречать. — Ещё рано, — шепнул Жон. — Спи давайте. Бабка фыркнула и демонстративно легла, но глаз не закрыла — следила. Жон махнул рукой и направился к сараю. Трактор стоял на своём месте, гордый, красный. В тусклом свете, пробивающемся из открытой двери, он казался не машиной, а живым существом — большим, добрым, надёжным. Жон подошёл, положил руку на капот. Металл был холодным, но Жону казалось, что он чувствует тепло, как у крупного животного. — Ну что, старина, — сказал он, поглаживая шершавую поверхность. — Настал тот день, которого мы ждали. Сегодня мы засеем это чёртово поле. Все поля. Ну, может, не все сразу, но начнём точно. Трактор молчал, но Жон готов был поклясться, что тот довольно урчит где-то в глубине своего железного нутра. — Ты только не подведи, — добавил Жон, похлопав по капоту. — Я на тебя рассчитываю. Семена лежали у стены, в трёх мешках с казёнными надписями. Жон получил их на складе по госпрограмме, и до сих пор не мог поверить, что это просто так, бесплатно. Ну, не совсем бесплатно — налоги он платил, и немалые, — но всё равно приятно. Он подошёл к мешкам, развязал один. Пшеница. Маленькие, твёрдые зёрна, пахнущие землёй, солнцем и чем-то очень древним, изначальным. Жон запустил руку внутрь по локоть, погрузил пальцы в зерно, пропустил его сквозь себя. Оно текло, щекотало кожу, сыпалось обратно с тихим шелестом. — Из этого получится хлеб, — подумал он. — Буквально из этих маленьких штук. Я посажу их в землю, они прорастут, вырастут в колосья, я их скошу, обмолочу, смелю муку и испеку хлеб. Магия какая-то. Настоящая магия. Он постоял так минуту, чувствуя себя древним земледельцем, приносящим жертву богам урожая. Потом очнулся, тряхнул головой и принялся за дело. Загрузить мешки в тележку оказалось не так просто — каждый весил килограммов по пятьдесят. Жон кряхтел, пыхтел, ругался, но в одиночку, пыхтя и матерясь, впихнул все три. Потом прицепил сеялку — ту самую, которую дядя Миша осмотрел и объявил «рабочей, хотя и старой, как бабушкин склад». Сеялка была ржавая, с облупившейся краской, колёса скрипели, но механизм крутился, и это главное. Наконец, когда небо на востоке уже разгорелось ярко-оранжевым, Жон забрался в кабину. Сердце колотилось. Он повернул ключ. Мотор завёлся с пол-оборота. Ровно, уверенно, без кашля и чиха. — Красавец, — выдохнул Жон. — Поехали.

***

Первое поле, которое предстояло засеять, лежало сразу за домом. Гектара три, не меньше, ровное, как стол, только слегка покатое к ручью. В прошлом году тут ничего не росло — бабушка уже не могла обрабатывать, и земля заросла бурьяном выше человеческого роста. Жон вспахал его, проборонил, удобрил, и теперь земля лежала ровными, тёмными, жирными бороздами, готовая принять семена и рожать. Солнце только показалось из-за холмов, когда Жон выехал в поле. Роса на траве вспыхнула тысячами искр, воздух наполнился птичьим гомоном. Козы в загоне, услышав шум мотора, все до одной подошли к ограде и вытянули шеи, провожая Жона взглядами. Бабка стояла в центре, как генерал на параде, и смотрела с выражением «ну, покажи, на что способен, городской». Жон высунулся из кабины и крикнул: — Смотрите и учитесь, козлы! Это вам не крапиву жрать! Бабка коротко блеянула — то ли «удачи», то ли «иди уже, не позорься». Жон добавил газу, трактор бодро покатил по краю поля. Он развернулся, выровнялся, включил сеялку и... И ничего не произошло. Сеялка не крутилась. Механизм, который должен был с равномерными интервалами выбрасывать семена в борозду, молчал, как партизан на допросе. Колёса сеялки крутились, но вал, передающий движение на высевающий аппарат, стоял намертво. — Да ёлки-палки! — Жон выключил всё, вылез из кабины и подбежал к агрегату. Он осмотрел, подёргал, постучал. Ноль реакции. Сеялка стояла мёртвым грузом, насмехаясь над ним своей неподвижностью. — Да сука что опять-то не так?! Он вернулся в кабину, включил заново, выключил, включил снова. Бесполезно. Сеялка даже не дёрнулась. Жон вылез, обошёл её кругом, заглянул под днище, постучал по колёсам, пнул (чисто символически, для профилактики). Ничего. — ТВОЮ Ж ДИВИЗИЮ! — заорал Жон в пустое поле так, что, наверное, вороны за километр шарахнулись. Из загона донеслось насмешливое блеяние. Жон обернулся. Козы стояли у ограды и с интересом наблюдали за происходящим. Бабка, разумеется, в центре, с видом главного критика. Она коротко блеянула, и Жон готов был поклясться, что в этом блеянии звучали нотки сарказма. — Заткнись! — крикнул Жон. — Я разберусь! — Пф-ф-ф, — донеслось с того конца загона. Бабка плюнула. В этот раз далеко, почти до середины двора. Демонстративно. Жон сжал кулаки, выдохнул и полез под сеялку снова. Он крутил какие-то ручки, дёргал рычаги, стучал молотком по подозрительным местам (в гайдах писали, что иногда помогает просто постучать — типа, механизм закисает, а от удара вибрация расшатывает). Матерился он так виртуозно и изощрённо, что, наверное, в соседнем районе краснели девушки и крестились старушки. Сеялка стояла намертво. Через час этой эпопеи Жон сидел на земле, перемазанный маслом и грязью, с красными от напряжения глазами, и смотрел на это чудо инженерной мысли с такой ненавистью, что, казалось, сеялка сейчас сама загорится. — Я просто хотел посеять пшеницу, — сказал он в пространство. — Что в этом сложного? Что? Ну ответьте мне! Никто не ответил. Только ветер шелестел травой. Из загона донёсся новый звук — не то вздох, не то фырканье. Жон поднял голову. Бабка стояла у ограды и смотрела на него... с сочувствием? Или это была ирония? С козами вообще никогда не поймёшь. У них на морде всегда одно выражение: «я умнее тебя, и мы оба это знаем». — Чего тебе? — буркнул Жон устало. Бабка коротко блеянула и мотнула головой в сторону дороги. Очень выразительно мотнула. Жон проследил за её взглядом. По дороге, подпрыгивая на ухабах, ехал дядя Миша на своём древнем, дребезжащем грузовичке. Из выхлопной трубы валил чёрный дым, кузов трясло, но машина упорно двигалась вперёд. — Спасение, — выдохнул Жон. — Бабка, ты гений. Ты просто гений. Он вскочил и побежал навстречу грузовичку, размахивая руками. Дядя Миша остановился, заглушил мотор и вылез. Оглядел Жона с ног до головы, хмыкнул. — Чего случилось? — спросил он, закуривая папиросу. — Я слышу, материшься на всё поле аж с самого утра. Думаю, дай заеду, может, помощь нужна. У нас тут так: если ор стоит — значит, либо коза убежала, либо трактор сломался. — Сеялка сдохла! — Жон махнул рукой в сторону агрегата, который сиротливо стоял за трактором. — Вал не крутится! Вообще! Я уже всё перепробовал! Дядя Миша неторопливо подошёл, по-хозяйски заглянул под сеялку, поковырялся там пальцем, постучал молоточком, который всегда носил с собой, плюнул (в прямом смысле — смачно так, на землю) и выдал вердикт: — Шпонка срезалась. — Чего? — не понял Жон. — Шпонка, — терпеливо объяснил дядя Миша. — Такая маленькая железка, в пазу сидит. Без неё вал не крутится. Срезалась от старости. Мелочь, а без неё никак. Надо новую точить. — На сколько это? — Часа на три, если в городе найду готовую. А если нет — заказывать у токаря, тогда дня три, не меньше. Жон схватился за голову. Пальцы в масле, волосы и так торчали во все стороны, теперь ещё и перепачкались. — Три дня?! — простонал он. — У меня сроки! Посевная! Каждый день дорог! — Посевная не убежит, — философски заметил дядя Миша, попыхивая папироской. — Она, посевная, по расписанию идёт. Но без сеялки ты всё равно ничего не сделаешь. Сиди, отдыхай, сил набирайся. Я мигом. Если что, к вечеру вернусь. Он докурил, затоптал окурок, сел в грузовичок и уехал, оставив Жона одного посреди поля. Жон постоял, посмотрел вслед машине, потом перевёл взгляд на трактор, на сеялку, на поле, на коз... Настроение было хуже некуда. Казалось, ещё немного — и он просто ляжет на землю и будет лежать, пока его не съедят Гримм или не затопчет стадо диких коз. — Первый блин комом, — подумал он.

***

Прошло полчаса. Жон сидел на земле, прислонившись спиной к колесу трактора, и тупо пялился в пространство. Козы за забором тоже сидели и пялились на него. Создавалось ощущение, что они ждут, чем закончится это представление. — Может, пойти позавтракать? — подумал Жон. — Или убиться сразу, чтоб не мучиться? И вдруг его осенило. Он встал, подошёл к мешкам с семенами, открыл один, зачерпнул горсть. Посмотрел на ручную сеялку-«тачку», которая стояла в сарае и которую он видел краем глаза, но не придавал значения. — А если... — начал он и осекся. — Нет, бред. Но мысль уже засела в голове и не отпускала. Он представил, как будет засевать три гектара вручную. Руки отвалятся через час. Спина отсохнет через два. Он умрёт прямо здесь, на своём поле, и козы, эти неблагодарные твари, сожрут его тело, а Бабка ещё и плюнет на могилу. С другой стороны, сидеть и ждать неизвестно сколько — тоже не вариант. Время идёт, посевная не ждёт. — Ладно, — сказал Жон вслух. — Была не была. Сдохну так сдохну. Он пошёл в сарай. Старая сеялка-«тачка» нашлась в углу, заваленная всяким хламом. Она была ржавая, колёса скрипели, ручка шаталась, но в целом выглядела рабочей. Жон вытащил её, отряхнул, подкрутил гайки, смазал чем нашёл и притащил в поле. Насыпал семян в ящик, примерился, толкнул. Сеялка поехала. Колёса заскрипели, но крутились. Механизм, который должен был выбрасывать семена, работал — правда, с перебоями, но работал. — Ну, начали, — вздохнул Жон и поволок сеялку по борозде. Первый ряд дался тяжело. Сеялка то и дело застревала в комьях земли, ручку вырывало из рук, колёса буксовали. Жон пыхтел, толкал, матерился, но двигался вперёд. Второй ряд был ещё тяжелее. К третьему ряду Жон понял, что спина — это не просто часть тела, а источник бесконечной боли, которая пронизывает всё существо. К четвёртому — что руки существуют отдельно от тела и живут своей, отдельной жизнью, полной страданий. К пятому — что он ненавидит сельское хозяйство, всех фермеров мира, бабушку (прости, бабушка, ты была хорошей, но зачем ты оставила мне это проклятие?), дядю Мишу (хотя он вроде не виноват, он помогает), коз всех вместе и каждую по отдельности, и особенно Бабку, которая стоит у забора и наблюдает за его мучениями с выражением «а я же говорила». Козы, кстати, наблюдали. Все пять. Они выстроились вдоль забора, как зрители в театре, как члены жюри на конкурсе молодых талантов. Бабка, разумеется, в центре, с видом главного критика. Иногда они переблеивались, обсуждая, видимо, его технику толкания сеялки. — Нравится представление? — прохрипел Жон, останавливаясь перевести дух. Он согнулся, упёршись руками в колени, и пытался отдышаться. Бабка коротко блеянула. Это могло означать всё что угодно: от «молодец, старайся» до «слабак, городской, у меня бабка в твоём возрасте по полю бегала». Но Жон был уверен — она смеётся над ним. В козьих глазах определённо мелькали искорки злорадства. — Смейся-смейся, — буркнул Жон, выпрямляясь и хватаясь за поясницу. — Я всё равно сделаю. Все три гектара. Хоть сдохну, но сделаю. Он толкал сеялку дальше. Ряд за рядом, борозда за бороздой. Солнце поднималось выше, становилось жарко. Жон скинул футболку и теперь щеголял голым торсом, бледным, городским, совершенно не приспособленным к таким нагрузкам. Пот катился градом, заливал глаза, стекал по спине. Руки дрожали от напряжения. Спина молила о пощаде тихим, но настойчивым голосом. К обеду, когда солнце стояло в зените и пекло нещадно, Жон засеял одну десятую поля. Может, одну двенадцатую. Он уже не соображал. — Я сдохну, — понял он, опускаясь на траву. — Я просто сдохну здесь, на этом поле. И козы меня сожрут. Это будет самая унизительная смерть в истории человечества. Он отполз в тень, которая падала от трактора, достал флягу с водой и пил долго, жадно, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему организму. Козы за забором тоже пили из своей поилки. Бабка пила и поглядывала на него поверх края корыта. В её взгляде, кажется, появилось что-то новое. То ли уважение, то ли удивление, то ли просто любопытство: «И что, этот слабак реально собирается засеять всё поле вручную?» — Ты думаешь, я справлюсь? — спросил Жон у Бабки, сам не зная зачем. Бабка оторвалась от воды, посмотрела на него. Не плюнула. Просто смотрела долгим, изучающим взглядом. Жон решил, что это хороший знак. Он посидел ещё минут пять, потом с трудом поднялся и побрёл к сеялке. Отдыхать некогда. Посевная не ждёт.

***

Дядя Миша вернулся через несколько часов, когда солнце уже начало клониться к закату. Он привёз новую шпонку — маленький кусочек металла, без которого вся техника стояла мёртвой. Жон в это время заканчивал очередной ряд. Руки тряслись, спина не разгибалась, ноги подкашивались, но он упрямо толкал сеялку вперёд, оставляя за собой ровную борозду. — Ты чё, ручным способом решил засеять? — дядя Миша вылез из машины и окинул взглядом вспаханный кусочек поля — жалкий пятачок по сравнению с огромным пространством. — А что оставалось? — Жон вытер пот со лба, размазывая грязь по лицу. — Ждать неизвестно сколько? Дядя Миша подошёл, посмотрел на него, на сеялку, на поле. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Молодец, — сказал он неожиданно. — Я думал, ты городской, нюни распустишь, сядешь и будешь ждать, пока дядя придёт и всё сделает. А ты — ничего, руки приложил. Это правильно. Земля, она любит тех, кто не брезгует руками. И тех, кто не ноет. Жон хотел сказать, что ныл он всё это время, просто про себя, но сил на разговоры не было. — Давай, — дядя Миша махнул рукой. — Заводи трактор, сеялку я сейчас починю. Он поставил новую шпонку за полчаса, ловко орудуя ключами. Сеялка, которую Жон проклинал последние несколько часов, завертелась как миленькая, стоит только включить механизм. — Шпонка, она такая, — философски заметил дядя Миша, вытирая руки ветошью. — Мелочь, а без неё никак. Как в жизни: вроде ерунда, а всё стоит. Ты главное, не отчаивайся, парень. Всё починится, всё наладится. Он хлопнул Жона по плечу (Жон чуть не упал — плечо болело нещадно), сел в грузовичок и уехал, оставив за собой облако пыли. Жон постоял, глядя на трактор, на сеялку, на поле. Потом забрался в кабину, завёл мотор, включил передачу и поехал. Сеялка работала как часы. Семена ровным потоком падали в землю, присыпаемые следом идущими колёсами. Жон сидел в кабине, смотрел, как зерно уходит в почву, и чувствовал себя... хорошо. Усталость никуда не делась — руки всё ещё дрожали, спина ныла, глаза слипались, — но внутри разливалась ровная, спокойная радость. — Я это делаю, — думал он. — Я реально это делаю. Не бросил, не сдался, не разревелся. Сижу на тракторе и засеваю своё поле. Моё поле. Трактор шёл ровно, мурлыча мотором. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в золотисто-багряные тона. Птицы уже не пели, только где-то вдалеке перекликались. Воздух стал прохладнее, и дышалось легче. Жон делал круг за кругом, ряд за рядом. Поле постепенно темнело, покрываясь ровными бороздами. К вечеру, когда солнце уже почти село, он закончил. Всё. Три гектара. Засеяно. Жон выключил трактор, вылез и просто стоял, глядя на свою работу. Ряды уходили вдаль, ровные, аккуратные. Земля пахла свежестью и жизнью. — Здесь будет пшеница, — подумал Жон. — Моя пшеница. Я её вырастил. Ну, не вырастил ещё, но посадил. А это уже полдела. Он повернулся к загону. Козы, которые весь день наблюдали за его мучениями, а потом за тем, как он разъезжал на тракторе, теперь стояли у ограды и смотрели на него. Бабка — впереди, как всегда. Жон подошёл поближе. Ноги заплетались, но он дошёл. — Ну что, Бабка? — спросил он, опираясь на изгородь. — Я сделал. Засеял поле. Всё поле. Будут вам зёрнышки, когда урожай соберу. Или солома. Или что вы там едите, кроме крапивы. Бабка посмотрела на него. Потом перевела взгляд на поле. Потом снова на него. И не плюнула. Просто стояла и смотрела. Молча. Жон улыбнулся. Устало, но искренне. — Договорились, — сказал он. — Я понял. Он побрёл в дом, на ходу стаскивая пропотевшую рубашку. Козы провожали его взглядами.

***

Домой Жон вернулся затемно. Руки дрожали, спина болела так, что он боялся разогнуться — вдруг не получится обратно? Глаза слипались, каждое движение давалось с трудом. Но внутри было тепло. Он кое-как затопил печь, сварил себе гречки с тушонкой — свой коронный ужин, — и вышел на крыльцо. Тарелку поставил рядом на лавку, сам сел на ступеньку. Козы уже спали в загоне, только Бабка, как обычно, лежала у ограды и, кажется, смотрела на звёзды. Или дремала с открытыми глазами — с козами тоже не поймёшь. Жон ел гречку, смотрел на небо и думал. — Я это сделал. Я реально сделал. Первое поле готово. Теперь осталось ещё два, и посевная закончена. Потом полив, прополка, борьба с сорняками, защита от Гримм... Но сегодня — победа. Он посмотрел на поле. В темноте его почти не было видно — только смутные очертания, но Жон знал, что там, под землёй, уже просыпаются семена. Через пару недель появятся первые всходы — зелёные, тоненькие, смешные. Потом они вырастут, заколосятся, и уже скоро будет урожай. — А если что-то пойдёт не так? — шепнул внутренний голос. — Если засуха? Если град? Если Гримм придут и вытопчут? Если... — Заткнись, — сказал Жон этому голосу. — Нельзя думать о плохом. Надо просто делать. Шаг за шагом. Он доел ужин, поставил пустую тарелку на крыльцо. Бабка поднялась, подошла и села рядом, привалившись тёплым боком к его ноге. Жон машинально протянул руку и почесал её за ухом. Бабка не сопротивлялась. Даже не дёрнулась. Только довольно зажмурилась. — Друзья? — спросил Жон тихо. Бабка коротко блеянула и отвернулась к полю. Но не ушла. Жон улыбнулся и стал смотреть на звёзды. Их было много, они мерцали и переливались, как драгоценные камни. Где-то далеко, за лесом, ухнул филин. — У меня есть поле, — думал Жон. — Есть козы. Есть трактор. Есть соседи, которые помогают. Есть Бабка, которая хоть и плюётся, но, кажется, начинает меня уважать. Есть долги, конечно, куда ж без них, но это потом. А сейчас — есть поле. Засеянное поле. Он посидел ещё немного, потом зевнул и побрёл в дом. Бабка проводила его взглядом и осталась лежать у крыльца — охранять, наверное. Засыпая, Жон слышал, как вдалеке воют Гримм. Где-то далеко, у леса. Псы на соседних фермах залаяли в ответ, подняли шум, потом постепенно затихли. — Не сегодня, — подумал Жон, проваливаясь в сон. — Сегодня я победил. И завтра тоже будет день. И я опять буду воевать. Он уснул без сновидений — крепко, как убитый.

***

Жон проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Тёплое, влажное, с лёгким запахом сена и кислого молока. Он открыл глаза и заорал. Прямо над ним, в сантиметре от его носа, маячила козья морда. Бабка стояла у кровати (дверь в дом, видимо, была не заперта, а коза, видимо, научилась открывать щеколду) и смотрела на него в упор своими жёлтыми глазами. Смотрела с выражением «долго ты ещё дрыхнуть будешь? Там дел невпроворот». — БАБКА?! — заорал Жон, вскакивая и путаясь в спальнике. — Ты как сюда попала?! Как ты дверь открыла?! Бабка коротко блеянула и мотнула головой в сторону выхода. Потом развернулась и, цокая копытами по деревянному полу, направилась вон из комнаты. У порога обернулась, посмотрела — идёт ли он? Жон вылез из спальника, натянул штаны (на остальное не было времени) и, сунув ноги в сапоги, выскочил за ней. Бабка уже стояла на крыльце и смотрела в сторону поля. Когда Жон появился, она мотнула головой туда же. Жон посмотрел. И обмер. На поле, там, где он вчера засевал, сидели птицы. Много птиц. Целая стая. Вороны, галки, какие-то мелкие птахи — они прыгали по свежевспаханной земле и что-то клевали. Клевали семена. Его семена. Которые он вчера с таким трудом засевал. — НЕТ! — заорал Жон так, что, кажется, проснулись даже те, кто спал в соседнем районе. — ПОШЛИ ВОН ЧЕРТИ! ЭТО МОЁ! МОИ СЕМЕНА! Он рванул с крыльца и побежал к полю, размахивая руками и крича не своим голосом. Птицы нехотя взлетели, покружились недовольной тучей и перелетели на дальний конец поля, подальше от орущего человека. Жон подбежал к тому месту, где они клевали, и упал на колени. Земля была взрыта, виднелись ямки — следы птичьих клювов. Несколько семян всё-таки пропало. Не критично, но сам факт! — Ёкарный бабай... — выдохнул Жон. Он повернулся к Бабке. Та стояла на крыльце, спокойная, как сфинкс, и наблюдала за происходящим. В её позе читалось: «Я же говорила, что надо раньше вставать». — Ты поэтому меня разбудила? — крикнул Жон. Бабка коротко мекнула. Очень выразительно. — Спасибо, — выдохнул Жон. — Ты... ты реально молодец. Я твой должник. Бабка, не меняя выражения морды, плюнула в его сторону (плевок не долетел, но Жон оценил жест) и гордо удалилась в сторону загона. Жон смотрел на поле, на птиц, которые кружили в отдалении, на коз, на дом, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. — Я не один, — подумал он. — У меня есть Бабка. И другие козы. И дядя Миша. И Сови. И даже эти птицы, гады, но они хотя бы не Гримм. Он пошёл за сарай, где валялось старое пугало, оставшееся от бабушки. Пугало было страшным — рваная рубаха, соломенная шляпа, вместо лица — нарисованная красками рожа. Жон воткнул его посередине поля, рядом с тем местом, где птицы клевали. — Стоять тут, — приказал он пугалу. — Пугать. Если не справишься — в печку пойдёшь. Пугало молчало, но Жон надеялся на лучшее. Впереди был длинный день. Ещё два чертовых поля надо засеять, и посевная будет закончена. А потом — полив, уход, борьба. Но это потом. А сейчас — завтракать.

***

Две недели спустя Две недели Жон ходил вокруг полей как заведённый. Он просыпался с рассветом, проверял всходы, поливал, если долго не было дождя, выдирал сорняки вручную, потому что боялся применять химию — вдруг испортит почву? Он разговаривал с ростками, потому что в бабушкиной книге было написано, что растения любят, когда с ними разговаривают. Он читал им вслух стихи, которые помнил из школы, рассказывал новости, жаловался на жизнь. — Растите, пожалуйста, — уговаривал он зелёные стебельки, ползая между рядами на коленях. — Я смогу выжить, только если вы вырастите. Если не вырастете, мне конец. Кредит, налоги, козы эти... Вы моя единственная надежда. Ну, не единственная, козы молоко дают, но молоко — это не то. А вы — это хлеб. Настоящий хлеб. Ну давайте, растите. Козы паслись рядом, на лугу, и наблюдали за этим цирком. Бабка, кажется, начала относиться к Жону с лёгким уважением. Во всяком случае, плеваться стала реже — раз пять в день вместо десяти. Иногда она даже подходила к изгороди и просто стояла, глядя, как Жон возится в поле. Без комментариев. Просто смотрела. — Что, Бабка, нравится, как я работаю? — спрашивал Жон, вытирая пот. Бабка молчала. Но не уходила. И вот однажды утром Жон вышел в поле и понял, что оно зазеленело по-настоящему. Ровные ряды пшеницы, свежие, сочные, ярко-зелёные, тянулись к солнцу. Ростки были ещё маленькие, смешные, но их было много. Они стояли, как солдатики на параде, обещая богатый урожай. — ЕСТЬ! — заорал Жон на всё поле. — ОНО ВЗОШЛО! РАБОТАЕТ! Он побежал по полю, размахивая руками, как сумасшедший. Споткнулся, чуть не упал, удержался, побежал дальше. В голове звенело от счастья. Козы, пасшиеся неподалёку, подняли головы и смотрели на него как на идиота. Бабка даже отвернулась, чтобы не позориться — мол, я с этим не знаком. Жон добежал до середины поля, упал на колени прямо в борозду и осторожно потрогал зелёные листочки. Они были мягкими, прохладными от росы, пахли свежестью. — Вы мои хорошие, — бормотал он, гладя их. — Вы мои родные. Растите, я вас выращу, я вас напою, я вас защищу. Я всё для вас сделаю. Сзади раздалось характерное «пф-ф-ф». Жон обернулся. Бабка стояла в двух метрах (она всё-таки пришла, любопытная) и смотрела на него с выражением «какой молодой, а уже поехал башкой окончательно». — Не мешай, — отмахнулся Жон. — У меня тут момент единения с природой. Ты не понимаешь, это моё первое поле. Первое в жизни. Я его вспахал, засеял, и оно взошло. Понимаешь? Бабка ещё раз плюнула (в этот раз мимо, специально, чтобы не задеть ростки) и, задрав хвост, удалилась в загон. Но на полпути остановилась, оглянулась и коротко блеянула. Жон решил, что это означает «поздравляю, дурак, продолжай в том же духе». Он посидел ещё немного среди зелёных ростков, чувствуя, как счастье распирает грудь. Потом встал, отряхнул колени и пошёл завтракать. Впервые за долгое время у него было легко на душе. Поле взошло. Козы давали молоко. Трактор работал (тьфу-тьфу-тьфу). Долги ещё висели, но уже не казались такими страшными. Жизнь налаживалась. Жон сел на крыльцо, налил себе кружку кофе с козьим молоком и посмотрел на закат. Небо горело оранжевым и розовым, поле зеленело, где-то пели птицы. — Бабушка, — подумал он, глядя в небо. — Я справляюсь. Медленно, с трудом, через пень-колоду, но справляюсь. Я посадил поле. Оно взошло. У меня есть козы. Я не умер с голоду. Я даже почти подружился с Бабкой. Спасибо тебе за всё. Где-то там, на небесах, бабушка, наверное, улыбалась. Или крутила пальцем у виска. С бабушками никогда не угадаешь. Но Жон был счастлив. Он отхлебнул кофе, погладил подошедшую Бабку и стал смотреть, на свою прекрасную ферму.