ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Жон проснулся от того, что не мог дышать. Сначала он подумал, что это Бабка опять решила проветрить свой козий желудок прямо у него над ухом. Такое случалось — старая коза имела привычку выражать недовольство жизнью самыми разнообразными способами, и метеоризм был далеко не самым страшным из них. Но Бабка мирно спала на своём половике у двери, свернувшись калачиком и даже не думая портить воздух. Более того, она дышала ровно и глубоко, и если бы рядом с ней было что-то вонючее, она бы давно уже вскочила и побежала разбираться. Бабка не терпела конкуренции даже в запахах. Это была её территория, и любое зловоние должно было быть санкционировано лично ею. — Бабка, это ты? — хрипло спросил Жон, всё ещё не веря, что источник вони не в комнате. Бабка приоткрыла один глаз, посмотрела на него с выражением «ты идиот?» и снова закрыла. — Ладно, не ты, — согласился Жон и попытался дышать через раз. Не помогало. Воздух в комнате стал таким плотным, что его можно было резать ножом. Им можно было бы заправлять баки быкоглавов вместо топлива — эффект был бы тот же. Жон чувствовал, как вонь проникает в каждую клеточку тела, оседает в лёгких, смешивается с кровью и медленно, но верно убивает его изнутри. Он вскочил с кровати, нашарил ногами тапки и рванул к окну. Распахнул створки, вдохнул полной грудью, надеясь на свежий утренний воздух... И понял, что свежим этот воздух не был. Ни капельки. Ни на процент. Вообще. В лицо ударила такая вонь, что Жона буквально сдуло обратно в комнату. Он отшатнулся, врезался спиной в подоконник и зажал нос рукой. Пахло тухлыми яйцами, химией, гнилью и ещё чем-то, от чего глаза начинали слезиться, а нос — отваливаться и проситься на пенсию. Это был запах, который не спутаешь ни с чем. Запах беды. Большой, жирной, зелёной беды с радужными разводами. — Бабка! — заорал Жон, зажимая нос рукой. Голос получился гнусавым и жалким, как у обиженного ребёнка. — Ты чувствуешь?! Бабка подняла голову, повела носом и... чихнула. Потом чихнула ещё раз. Потом посмотрела на Жона с выражением, которое ясно говорило: «Это не я, идиот. Я бы так не смогла, даже если бы очень старалась. У меня есть стандарты». — А кто тогда? — спросил Жон, хотя ответ уже начал формироваться в его голове. И ответ этот ему категорически не нравился. Потому что если это не Бабка, а вонь идёт снаружи, значит, источник — там, откуда обычно приходят только плохие новости. Бабка встала, отряхнулась, подошла к двери и требовательно блеяла. Она явно собиралась идти разбираться, и Жон понимал, что лучше пойти с ней. Если уж Бабка решила что-то выяснять, остановить её было невозможно. Проще было пойти и подстраховать, чем потом разбираться с последствиями её самостоятельности. Особенно если там действительно что-то серьёзное. Он натянул штаны, сунул ноги в сапоги (Бабка, проходя мимо, привычно плюнула в правый — ритуал есть ритуал, его нельзя нарушать даже в условиях экологической катастрофы) и выскочил на крыльцо. Картина, которую он увидел, заставила его замереть. Река, который протекал по границе его участка и отделял ферму Жона от соседней — той самой, которую купил «Атлас Агро» после того, как Жон отказался продавать свою землю, — был мутным. Не просто мутным, а зелёно-бурым, с какими-то радужными разводами на поверхности, которые переливались на утреннем солнце. Цвет воды напоминал Жону суп, который однажды сварила его бабушка из крапивы, только этот суп явно простоял неделю в тёплом сарае и решил начать новую жизнь в качестве химического оружия. У берега плавала дохлая рыба — несколько штук, с остекленевшими глазами и раздутыми животами. Они лежали на боку, некоторые уже начинали разлагаться, и это зрелище было настолько неправильным, что Жон почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Рыба не должна так выглядеть. Рыба должна плавать, а не висеть пузом кверху, глядя в небо мёртвыми глазами. — Ёкарный бабай, — выдохнул Жон. Он подошёл к воде, наклонился, чтобы зачерпнуть ладонью, и тут же отдёрнул руку, будто сунул её в кипяток. Жидкость была тёплой — тёплой, Карл! — и пахла так, будто кто-то сварил в ней дохлую крысу, добавив для пикантности пару литров химических отходов, а сверху присыпал серой для аромата. Кожа на пальцах на секунду стала липкой, и Жону показалось, что он никогда не отмоет эту руку. — Бабка, не пей! — крикнул он, оборачиваясь, хотя Бабка и не собиралась. Она стояла в отдалении, метрах в пяти от воды, и смотрела на реку с таким выражением, будто перед ней был враг. Личный, заклятый, который посмел явиться на её территорию и осквернить её запахом. Её ноздри раздувались, уши стояли торчком, хвост нервно подёргивался. — Б-э-э-э, — сказала Бабка. Это прозвучало как «я же говорила, что эти атласские гады до добра не доведут». У неё вообще была целая гамма звуков для разных ситуаций, и этот относился к категории «я вас предупреждала, но вы не слушали». Жон уже научился различать эти интонации. — Да, знаю, — вздохнул Жон, потирая руку о штаны. — Ты всегда говорила. Ты у нас главный стратег. Но сейчас не время для «я же говорила». Сейчас надо думать, что делать. Он посмотрел в сторону соседней фермы. Оттуда доносился странный гул — низкий, вибрирующий, как будто работали огромные насосы или какие-то установки. И время от времени в воздух поднимались клубы какого-то пара. Или дыма. Или просто вони. Судя по запаху, который с каждой минутой становился только сильнее, скорее последнее. — Атлас Агро, — прошипел Жон, сжимая кулаки. — Опять они. Бабка согласно блеяла. Она была полностью солидарна. Более того, она уже начала прикидывать, как будет мстить. По тому, как она перебирала копытами и косилась на забор, Жон понял: если он её не остановит, она пойдёт в одиночный накат. — Погоди, — сказал он. — Сначала надо понять масштаб. Жон постоял ещё минуту, глядя на мутную воду, на дохлую рыбу, на радужные разводы, которые медленно, но верно расползались по всей поверхности реки. И вдруг почувствовал, как внутри закипает злость. Настоящая, холодная, злость Арков, которая передавалась в их роду по наследству вместе с упрямством, блондинистыми волосами и склонностью ввязываться в сомнительные авантюры, которые заканчиваются либо полной победой, либо полной катастрофой. — Ладно, — сказал он. — Значит, война. Бабка коротко, одобрительно блеянула. Это прозвучало как «давно пора». И они пошли в дом — готовиться.

***

Жон решил, что просто так это оставлять нельзя. Мало ли, вдруг там случайность? Вдруг они сами не знают, что их химия течёт в чужую реку? Вдруг можно договориться по-человечески? В конце концов, он же фермер, они фермеры (ну, типа того), должны же быть какие-то нормы человеческого общения? — Бабка, — сказал он, направляясь к пикапу. — Поехали разбираться. Мирно, по-хорошему. Бабка, которая уже стояла у калитки и смотрела на него с выражением "я всё слышала и всё знаю", отказалась оставаться. Она запрыгнула на пассажирское сиденье с видом главного ревизора из столицы, уселась поудобнее, подоткнула под себя хвост и уставилась в лобовое стекло с таким выражением, будто собиралась лично вынести приговор всем виновным. Смертный приговор. Без права обжалования. — Только без самосуда, — предупредил Жон, заводя двигатель. — Сначала поговорим. Бабка фыркнула. Это прозвучало как "посмотрим, что они скажут". Дорога до соседней фермы заняла минут десять. За это время Жон успел прокрутить в голове десяток вариантов разговора — от вежливого "извините, но у вас проблема" до более жёсткого "вы вообще, сука, понимаете, что творите, выродки?". Он даже попытался отрепетировать пару фраз вслух, но Бабка смотрела на него с таким выражением морды, что он быстро заткнулся. Ворота соседней фермы появились из-за поворота неожиданно. Они были новыми, металлическими, блестящими — такими, какие ставят не для красоты, а чтобы никто не зашёл. Сверху колючая проволока, по углам камеры. Это сразу настораживало — нормальные фермеры такие ворота не ставят. Нормальные фермеры ставят деревянные, которые можно починить, если трактор случайно в них въедет. Или просто открыть ногой, если руки заняты. А тут — настоящая крепость. Для кого? Против кого? У ворот стояла будка с охранником. Из будки вышел мужик — здоровенный, под два метра, с квадратной челюстью и взглядом человека, который уже забыл, что такое улыбаться. На нём была синяя форма без опознавательных знаков, на поясе — дубинка и рация. Лицо не выражало ничего, кроме желания получить зарплату и пойти домой. Или, на худой конец, кого-нибудь побить для поддержания тонуса. — Тебе чего? — спросил он равнодушно, даже не делая шага навстречу. Похоже, его совершенно не волновало, кто приехал и зачем. Лишь бы не создавал проблем. Жон вышел из машины, стараясь говорить спокойно и уверенно. Бабка осталась в кабине, но прильнула к стеклу, внимательно следя за происходящим. — Я с соседней фермы, — начал Жон. — Меня Жон зовут. У вас тут река течёт через мою землю. Он отравлен. Рыба дохнет, вода воняет. Козы пить не могут. — И чё? — охранник даже бровью не повёл. Казалось, он вообще не понимал, почему какой-то мужик с козой в машине приехал и рассказывает ему про какую-то воду. — Как «чё»? — Жон почувствовал, что спокойствие начинает его покидать. — Это моя вода! Мои козы её пьют! Ну, не пьют, потому что она воняет, но вообще-то по закону это моя вода! Она течёт по моему участку! Я имею право на чистую воду! — Наши дела тебя не касаются, — отрезал охранник тоном, не терпящим возражений. — Вали отсюда. — Но это и моя вода тоже! — Жон шагнул вперёд, пытаясь заглянуть за ворота, за которыми виднелись какие-то строения и трубы. — Вы травите мой участок! Там рыба дохнет! Вы понимаете, что это преступление?! — Сказано — вали. Охранник шагнул вперёд, нависая над Жоном, как скала. Из-за его спины появился второй — пониже, но такой же мрачный, с дубинкой в руке. Они встали плечом к плечу, перекрывая проход. Жон посмотрел на них, на их холодные глаза, на дубинки, на камеры по углам. Потом вспомнил, что в машине сидит Бабка, которая, конечно, боевая, но против двоих амбалов с дубинками не выстоит. — Ладно, — бросил он, отступая. — Но мы ещё встретимся. Я так просто не отстану. — Мечтай, — усмехнулся первый охранник. — Проваливай, фермер. Жон сел в пикап, завёл двигатель. Бабка проводила охранников долгим, тяжёлым взглядом. Она даже не блеяла — просто смотрела, запоминая лица. И каждую деталь: форму, дубинки, рации, выражение глаз. — Видела? — спросил Жон, выруливая обратно. — Даже разговаривать не хотят. Им плевать. Бабка фыркнула. Это прозвучало как «а ты чего ожидал? Что они тебе чай предложат и извинятся?». — Что делать будем? Бабка подумала. Потом повернула голову и кивнула в сторону дома Сови. У неё был такой вид, будто она всё уже решила и теперь просто давала Жону возможность догадаться самому. Экзамен такой на сообразительность. — К Сови? — переспросил Жон. — Думаешь, он поможет? Ему бы отдыхать... Бабка кивнула. Твёрдо и уверенно. У неё не было сомнений. — Ладно, — вздохнул Жон. — Поехали. Хуже не будет. И они свернули на просёлочную дорогу, ведущую к дому Сови.

***

Сови сидел на своём крыльце и курил трубку. Он вообще часто так сидел — смотрел куда-то в горизонт, попыхивал табаком и, казалось, размышлял о вечности. Или о том, где лучше купить корм для живности. Или просто вспоминал молодость. С виду не поймёшь. Увидев Жона и Бабку, он даже не удивился. Казалось, старик вообще никогда ничему не удивлялся. За свою долгую жизнь он видел столько, что новая порция странностей его уже не трогала. К нему можно было прийти с новостью, что луна восстановилась, и он бы только крякнул, почесал "репу" и сказал: "Ну, бывает". — Чую, — ответил Сови на невысказанный вопрос, даже не здороваясь. — Воняет так, что даже моя трубка перебить не может. Я думал, может, у меня коза сдохла, но нет, все живы. Значит, это они, да? — Они. — Жон сел рядом на скамейку, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Бабка улеглась у его ног, положив голову на лапы. — Реку отравили. Рыба дохнет. Козы пить боятся. — Козы умные, — кивнул Сови, выпуская очередное колечко дыма. — Они такое чуют за версту. У них нюх лучше, чем у собак, а интуиция — чем у некоторых людей. Если Бабка отказалась от воды, значит, дело труба. Бабка, услышав своё имя, подняла голову и коротко блеянула. Это прозвучало как «подтверждаю, всё так и есть». — Что делать? — спросил Жон, глядя на старика. Сови затянулся, помолчал, выпустил дым и только потом заговорил. У него была привычка не спешить с ответами — видимо, за долгую жизнь он понял, что большинство проблем либо решаются сами, либо не стоят того, чтобы из-за них нервничать. Но сейчас, судя по его лицу, проблема была серьёзная. — А что делать? Идти в департамент. Жаловаться. — Там же всё схвачено, — возразил Жон, вспоминая свой прошлый опыт с бюрократами. — Они с атласскими дружат. Или как минимум имеют с них процент. Или просто боятся. Им проще заявление в стол положить, чем с корпорацией связываться. — Дружат, — согласился Сови. — Это не секрет. Но есть один нюанс. — Какой? — Если ты просто пожалуешься, они положат бумажку под сукно. И будут правы — формально они приняли заявление, зарегистрировали, даже отписку тебе отправят. А если ты придёшь с доказательствами, с пробами, с заключениями экспертов — тогда уже сложнее отмахнуться. Даже если очень захотят. Потому что бумажка с печатью — это уже не просто слова. Это документ. — Пробы? Эксперты? — Жон задумался. — Где я это возьму? У меня нет денег на частных детективов и лаборатории из столицы. Советника Крутого я не хочу обязывать мне помогать при каждой проблеме. — В городе есть одна лаборатория, — сказал Сови, понижая голос, будто делился государственной тайной. — Независимая. Частная. Платная, да, но независимая. Там работают честные люди, не продажные. Если им заплатить, они сделают анализ воды, почвы, воздуха — чего угодно. И выдадут заключение с печатью. — Откуда ты знаешь? — А я там был, — усмехнулся Сови. — Лет пять назад, когда атласские пытались мою землю отравить. Я тогда воду носил, почву. Они всё проверили, дали бумагу. Я с ней в суд пошёл. И выиграл. — Выиграл? — Жон удивился. — Я не знал. — А чего рассказывать? — Сови махнул рукой. — Дело прошлое. Но опыт остался. Так что слушай: если ты докажешь, что они травят, у тебя будет козырь. Без доказательств ты никто. С доказательствами — уже реальный шанс. — А суд? — А суд потом. Сначала докажи. Суд без доказательств — пустая трата времени и нервов. С доказательствами — уже можно бороться. Жон посмотрел на Бабку. Бабка сидела рядом и слушала так внимательно, будто всё понимала. Может, и понимала, кто ж её знает. Она даже головой кивнула в такт словам Сови. — Ладно, — сказал Жон, чувствуя, как внутри появляется надежда. — Будем собирать доказательства. Сови одобрительно кивнул и снова затянулся трубкой. Дым поплыл в вечернее небо, смешиваясь с запахом отравленной воды, который всё ещё висел в воздухе. — Только вот что, Жон, — добавил он, когда Жон уже собрался вставать. — Если пойдёшь в эту лабораторию, готовь деньги. Много денег. Экспертиза — штука дорогая. Они не за спасибо работают. — Сколько? — Тысяч пять, наверное. — Сови почесал подбородок. — Может, больше. Зависит от количества проб и срочности. Если будешь просить сделать быстро — ещё накинут. У Жона внутри всё похолодело. Пять тысяч. Пять тысяч льенов. Это была почти вся его наличность, которую он с таким трудом скопил за последние месяцы. Деньги, отложенные на новый тракторный двигатель, на поля, на непредвиденные расходы. Если он отдаст их за экспертизу, останется практически ни с чем. Но если он не докажет, что река отравлен, то потеряет всё равно — урожай, коз, ферму. А с ними и светлое будущее с капустой и помидорами. — Ладно, — выдохнул он, сжимая кулаки. — Разберёмся. Продам что-нибудь. Занять у кого-нибудь. — У меня есть пара тысяч, — неожиданно сказал Сови. — Могу дать в долг. Без процентов. — Сови, ты... — Не благодари. — Старик поднял руку. — Я в тебя верю, председатель. Ты не сдашься. А если сдашься — они и до меня доберутся. Так что это в моих интересах тоже. Бабка поднялась, подошла к Сови и ткнулась носом ему в колено. Это был высший знак уважения. Сови даже растерялся на секунду. — И тебе спасибо, старая, — сказал он, погладив Бабку по голове. — Смотри там, чтоб хозяин не дурил. — Б-э, — серьёзно ответила Бабка. Жон улыбнулся. Впервые за день. — Ладно, — сказал он, вставая. — Завтра с утра поеду в лабораторию. Сегодня уже поздно. — Правильно, — кивнул Сови. — И пробы бери. Из разных мест. Из реки, где она на твой участок заходит, где выходит, и прямо у их забора, если сможешь подобраться. — Смогу. — Ну, давай. Удачи. Жон с Бабкой пошли к пикапу. Вечер опускался на ферму, скрывая в темноте мутную воду и дохлую рыбу. Но запах всё равно оставался — он никуда не девался. — Бабка, — сказал Жон, садясь в машину. — Завтра начинается новая битва. Бабка запрыгнула на пассажирское сиденье и коротко блеянула. Это прозвучало как «я всегда готова». И они поехали домой — готовиться к завтрашнему дню.

***

Следующие два дня Жон занимался тем, что собирал материалы для будущего иска. Это оказалось гораздо сложнее, чем он думал. Намного сложнее. В сотню раз сложнее. Если бы кто-то сказал Жону восемь месяцев назад, что он будет ползать по кустам с банками для засолки, собирая отравленную воду, и фотографировать дохлую рыбу на свиток, он бы послал этого человека в психдиспансер. А сейчас это была его реальность. И ничего смешного. Во-первых, нужно было взять пробы воды в разных местах. У своей реки, выше по течению, ниже по течению, прямо у трубы, из которой, судя по всему, и шёл сброс. Для этого пришлось лезть в кусты, пробираться через крапиву (которая, как выяснилось, отлично росла даже в отравленной почве — вот уж действительно сорняк, который ничего не берёт) и чуть не свалиться в воду три раза. Жон взял с собой пять банок. Обычных стеклянных банок, в которых бабушка когда-то солила огурцы. Он тщательно подписал каждую маркером: "Река, верх", "Река, низ", "Река, труба", "Река, середина" и одна про запас, на всякий случай. Маркер размазывался по мокрому стеклу, но Жон был упрям. Первый подход к трубе чуть не закончился купанием. Берег был скользким, глина превратилась в кашу, и Жон поехал вниз, как на санках. Он успел ухватиться за какой-то корень и чудом удержался, но одна банка всё-таки улетела в реку и поплыла по течению, гордо поблёскивая на солнце. — Чёрт! — заорал Жон, глядя, как уплывает его "Река, труба, номер один". — Б-э, — прокомментировала Бабка с берега. Она сидела на сухом месте, в тени дерева, и даже не думала помогать. У неё был вид важной начальницы, которая наблюдает за работой подчинённых и оценивает их профпригодность. — Бабка, — сказал Жон, вытирая грязные руки о штаны, — если я сейчас упаду, ты меня вытащишь? Бабка посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на мутную воду. Потом снова на него. В этом взгляде читалось: «Ты серьёзно? Я в это не полезу. Ты, возможно, сгинешь, но эту жертву я готова принять». — Предательница, — буркнул Жон и полез дальше. Вторая попытка оказалась удачнее. Он добрался до трубы, которая торчала из земли метрах в пяти от забора соседней фермы. Из неё действительно текла какая-то жижа — медленно, но верно, прямо в реку. Жижа была зеленовато-бурой, пахла так, что глаза слезились, и на её поверхности плавали радужные разводы. Жон набрал полную банку, закрутил крышку и чуть не уронил её от радости. Потом подумал и набрал вторую — из того места, где жижа смешивалась с водой реки. Потом третью — просто воды из реки, подальше от трубы. В конце концов, у него было пять банок, и он собирался использовать их все. На обратном пути он снова чуть не упал, но в последний момент ухватился за ветку. Бабка даже не пошевелилась. — Ты вообще за меня переживаешь? — спросил Жон, выбравшись на сухое место. Бабка зевнула. Это был ответ.

***

Во-вторых, нужно было сфотографировать дохлую рыбу. Жон набрался смелости, подошёл к берегу и сделал с десяток снимков. Рыба выглядела настолько жалко, что даже Бабка отвернулась. Бедные создания лежали на боку, с остекленевшими глазами и раздутыми животами, некоторые уже начинали разлагаться. Жон старался не дышать носом, пока фотографировал, и периодически его выворачивало. — Простите, рыбы, — бормотал он, щёлкая затвором. — Но это для вашего же блага. Чтобы другие не погибли. Рыбы, конечно, не отвечали. Они вообще были не в том состоянии, чтобы отвечать. Он сфотографировал их крупным планом, общим планом, с разных ракурсов. Даже положил рядом монетку для масштаба, как учили в интернете. Монетка была в одну льену, и на фоне дохлой рыбы смотрелась особенно цинично. — Б-э, — сказала Бабка, когда Жон закончил. — Знаю, — ответил Жон. — Мне тоже противно. В-третьих, нужно было снять видео, как вода меняет цвет в зависимости от времени суток. Утром она была зелёная — ядовито-зелёная, как болотная тина после дождя. Днём стала бурой, цвета ржавчины и грязи. А к вечеру вообще превратилась в какую-то фиолетовую жижу, будто кто-то вылил в реку бак с краской. Жон просидел на берегу целый день, снимая на свиток это безобразие и периодически чихая от вони. Он сделал таймлапс — кадр каждые полчаса, чтобы потом смонтировать и показать динамику загрязнения. Получилось очень наглядно: вода менялась на глазах, как хамелеон, только в сто раз противнее. — Бабка, — сказал он к вечеру, когда солнце уже село и сборы были закончены. — Я, кажется, отравился. Бабка посмотрела на него с сочувствием. Или с насмешкой. С козами никогда не поймёшь. У них на морде всегда одно выражение — «я всё знаю, но тебе не скажу». — Голова болит, — продолжил Жон, садясь рядом с ней. — В горле першит. И чихаю постоянно. Это от вони, да? Бабка коротко блеянула. Это прозвучало как «а ты чего хотел? Целый день дышать этой гадостью». — Ладно, — вздохнул он, поднимаясь. — Завтра в город. В лабораторию. Сдадим пробы и будем надеяться. Он посмотрел на банки, аккуратно расставленные в багажнике пикапа. Пять банок с мутной водой, которая могла стать либо его спасением, либо очередным доказательством того, что жизнь работает против него. — Поехали, старая, — сказал он, открывая дверцу. — Завтра тяжёлый день. Бабка запрыгнула на своё место, устроилась поудобнее и уставилась в лобовое стекло. Вид у неё был такой, будто она уже всё спланировала и теперь просто ждала, когда Жон догонит. — Что? — спросил он, заметив её взгляд. Бабка мотнула головой в сторону дома. — Знаю, — сказал Жон. — Кормить тебя. Сейчас, доедем. Он завёл двигатель, и пикап покатил по просёлочной дороге к дому. В багажнике плескались пять банок с отравленной водой. На заднем сиденье лежал свиток с сотней фотографий дохлой рыбы. В голове у Жона зрел план.

***

Война продолжалась. Лаборатория находилась в подвале старого здания на окраине города. Здание было таким старым, что, казалось, помнило ещё основание Вейла. Стены в трещинах, лестница скрипит, перила шатаются. Вывеска у входа была такая выцветшая, что Жон трижды сверялся с адресом, прежде чем решиться войти. Внутри пахло реактивами, формалином и ещё чем-то неуловимо больничным, но с примесью чего-то древнего, как будто здесь проводили опыты ещё до открытия праха. На стенах висели плакаты с какими-то формулами, от которых у Жона начинала болеть голова, и странные схемы, похожие на чертежи летающих тарелок. Вдоль стен стояли стеллажи, заставленные банками с разноцветными жидкостями, засушенными растениями и, кажется, парой заспиртованных лягушек. В углу тихо урчал какой-то агрегат, похожий на гибрид холодильника и реактивного двигателя. Над ним мигала зелёная лампочка. Бабка, вошедшая следом за Жоном, повела носом, чихнула и уставилась на банку с лягушкой. Лягушка плавала вверх брюхом и, кажется, уже не собиралась оживать. Бабка посмотрела на неё с выражением "бедолага". — Не трогай, — автоматически сказал Жон, хотя Бабка и не собиралась. Она просто изучала экспозицию. Из глубины лаборатории послышались шаги, и через минуту перед ними предстал хозяин. Доктор Штерн оказался пожилым мужчиной с седой бородой, которая росла в разные стороны, как будто не могла определиться с направлением. На носу у него сидели очки с толстыми линзами, а глаза за ними смотрели так, будто видели всё насквозь — и Жона, и его мысли, и, кажется, даже то, что он ел на завтрак. На докторе был белый халат, но такой старый и застиранный, что его уже можно было называть серым. Из кармана торчало сразу несколько ручек, градусник и, кажется, ложка. — Чем могу помочь? — спросил Штерн, разглядывая Жона поверх очков. Взгляд у него был цепкий, профессиональный. Потом он перевёл взгляд на Бабку и на секунду замер. — А это кто? — Моя коза, — ответил Жон. — Она со мной. Без неё я ничего не решаю. — Интересно, — Штерн подошёл ближе, разглядывая Бабку с явным научным интересом. — Давно не видел таких экземпляров. У неё взгляд... осмысленный. Вы проверяли её на телепатические способности? — Чего? — не понял Жон. — Ладно, потом, — махнул рукой Штерн. — Итак, что привело вас в мою скромную обитель науки? — Пробы воды, — Жон выложил на стол бутылки, которые принёс с собой. Пять банок, аккуратно подписанных, но маркер немного размазался от сырости. — Нужен анализ. Полный. Чтобы можно было в суде использовать. Чтобы адвокаты не подкопалась. Штерн взял одну банку, покрутил в руках, прочитал надпись "Река, труба". Потом открыл крышку, понюхал и поморщился. Сильно поморщился. Так сильно, что его борода встопорщилась ещё больше. — Давно не видел такого букета, — сказал он, затыкая банку обратно. — Это не вода, это химический коктейль. Тут и тяжёлые металлы, и органика, и, кажется, пара компонентов, которые я даже не сразу идентифицирую. Где же вы взяли это биооружие? — Река на моей ферме. Соседи травят. Атласская корпорация. «Атлас Агро». При этих словах Штерн поднял бровь. Выглядело это впечатляюще — бровь у него была кустистая и поднималась независимо от второй. — Атласские, — протянул он, покачивая головой. — Знаю я их. Не первый раз ко мне приходят с такими историями. Экономят на утилизации, льют отходы куда попало. А страдают люди. И животные. — Он покосился на Бабку. — И козы, как я погляжу. — Сможете сделать анализ? — Смогу. — Штерн подошёл к стеллажу с реактивами и начал что-то переставлять. — Но это стоит денег. Немаленьких. — Сколько? — Жон внутренне сжался. — Шесть тысяч, — Штерн назвал сумму таким тоном, будто говорил о погоде. Буднично, даже скучно. — Пять за анализ, тысяча за срочность. Если нужно быстро. У Жона внутри всё похолодело. Шесть тысяч. Шесть тысяч льенов. Это были почти все его сбережения, которые остались после недавней войны с этой же корпорацией. — Дорого, — только и сказал он. — Качественно, — парировал Штерн, поправляя очки. — Если хотите дёшево, идите в государственную лабораторию. Она на соседней улице. Только там вам скажут, что вода чистая, даже если это серная кислота. Или вообще потеряют пробы. У них так бывает. Случайность, знаете ли. Жон посмотрел на Бабку. Бабка посмотрела на него. В её взгляде читалось: «Либо это, либо дома я создам тебе биологическое оружие собственного производства». — А торг уместен? — спросил Жон с надеждой. — У меня? — Штерн усмехнулся. — Молодой человек, я последний честный химик в этом городе. Мои цены не обсуждаются. Зато мои результаты признают даже в верховном суде. Хотите гарантию — платите. Жон вздохнул. Выбора не было. — Делайте. Он полез в карман, достал потрёпанный кошелёк и начал отсчитывать купюры. Шесть тысяч. Почти все. Осталось на пару недель скромной жизни. Бабка, глядя на это, вздохнула. По-козьи, но очень выразительно. Штерн принял деньги, пересчитал, кивнул и начал записывать данные в толстый журнал, больше похожий на бухгалтерскую книгу. — Результаты через неделю, — сказал он, не поднимая головы. — Приходите. И вот что, молодой человек. — Что? — Берегите козу. — Штерн посмотрел на Бабку с уважением. — У неё взгляд такой умный. Такие долго живут и приносят удачу. Я по глазам вижу. Бабка, услышав это, коротко блеянула. Это прозвучало как «а ты ничего, старик. Сечёшь кто в хате главный». — Спасибо, — сказал Жон, забирая чек и направляясь к выходу. На пороге он обернулся. Штерн уже стоял у стола, рассматривая одну из банок на свет. Лаборатория тихо гудела, пахла реактивами и тайнами. — Доктор Штерн, — спросил Жон. — А что будет, если вода действительно окажется отравленной? Штерн поднял голову и посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда у вас будет не просто иск, — сказал он медленно. — У вас будет бомба. Корпорации не любят, когда их загрязнения выходят наружу. Им проще заплатить, чем судиться. Но для этого нужно доказательство. Неопровержимое. — А вы дадите такое? — Я дам факты. А вы уж сами решайте, что с ними делать. Жон кивнул и вышел. На улице светило солнце. Бабка вышла следом, остановилась на крыльце и подставила морду тёплым лучам. — Бабка, — сказал Жон, садясь в пикап. — У меня осталось всего ничего. Мы банкроты. Бабка запрыгнула на пассажирское сиденье и коротко блеянула. Это прозвучало как «ничего, салабон, прорвёмся». — Хорошо, что ты оптимистка. Они поехали домой. Впереди была неделя ожидания.

***

Неделя, пока делались анализы, была самой долгой в жизни Жона. Каждое утро он выходил к реке и смотрел, как вода становится всё хуже. Рыбы уже не было совсем — последние дохлые тушки либо уплыли, либо сгнили, либо их съели приблудные коты. Водоросли, которые раньше весело зеленели у берега, почернели и сгнили, превратившись в мерзкую слизь. Запах стоял такой, что козы отказывались подходить ближе чем на пятьдесят метров. — Бабка, — говорил Жон, глядя на мутную жижу, — они нас убивают. Медленно, методично, но убивают. Бабка молчала. Она просто сидела рядом на безопасном расстоянии и смотрела на отравленную воду. В её взгляде читалась такая тоска, что у Жона сердце разрывалось. Даже она, с её железным характером, понимала масштаб беды. Однажды вечером к Жону пришёл Сови. Не один, а с тремя соседями. Пьетро, дядя Миша и Роми — все те, чьи участки тоже питались из этой реки. — Жон, — сказал Сови без предисловий, усаживаясь на крыльцо. — У нас у всех то же самое. Река одна, он идёт через наши земли. Мы с тобой. — Что вы предлагаете? — Жон обвёл взглядом соседей. — Коллективный иск. — Сови говорил твёрдо, как человек, который уже не раз стоял перед выбором: сдаться или бороться. — Чем больше народу, тем тяжелее им будет отмазаться. Судьи такие дела не любят, когда много пострадавших. — Но у меня есть пробы, — сказал Жон. — Анализы будут готовы завтра. Я их уже оплатил. — Вот и отлично. Значит, ты главный истец. — Сови хлопнул его по плечу. — Ты у нас теперь специалист по судам. Председатель всё таки. Самый главный у нас. Жон вздохнул. — Я уже устал быть главным. У меня от судов голова кругом идёт. — Привыкай, — усмехнулся дядя Миша. — Ты же наш лидер. Лидеры всегда устают. Зато потом в истории напишут. — Ага, — буркнул Жон. — «Жон Арк — профессиональный истец и козовод». — Звучит гордо, — кивнула Роми.

***

Утром позвонил доктор Штерн. — Мистер Арк, результаты готовы. Можете заехать. Жон приехал через три часа (потому что пикап по дороге решил немного почихать и пришлось останавливаться два раза). Доктор встретил его с мрачным лицом. Настолько мрачным, что Жон сразу понял: хороших новостей не будет. — Плохие новости? — спросил он, хотя ответ уже знал. — Очень плохие. — Штерн развернул бумаги и ткнул пальцем в цифры. — Концентрация тяжёлых металлов превышена в пятьдесят раз. Органические соединения — в сто. Эта вода не просто ядовита, она смертельно опасна. Если бы ваши козы её попили, они бы умерли за день. Или за час. Смотря какая коза. — А если бы я попил? — Вы бы тоже не обрадовались. — Штерн снял очки и протёр их. — Это уголовка, молодой человек. Чистая, явная уголовка. — Если докажем, что слив идёт с конкретной фермы, — уточнил Жон. — Если докажете. Но у вас теперь есть мои бумаги. А я, знаете ли, в суде уже выступал. Мне верят. Жон забрал бумаги, расписался в получении и поехал домой. По дороге остановился у реки, вышел, посмотрел на мутную воду. Она тихо журчала, будто ничего не случилось, но от этого журчания веяло смертью. — Вы ответите, — тихо сказал он, глядя в сторону соседней фермы. — За всё ответите.

***

Суд назначили через месяц. За это время Жон успел собрать показания ещё десяти фермеров. Люди подписывались охотно — каждый видел, что творится с рекой, и каждый боялся за свой урожай и скотину. Кооператив «Кленовый лист» в сборе всех фермеров выделил деньги на адвоката — молодого, но зубастого парня по имени Феникс Райт, который специализировался на экологических исках и, по слухам, уже засудил пару заводов. У него были колючие темные волосы, говорил твёрдо и выглядел так, будто готов съесть любого оппонента с потрохами. — Дело верное, — сказал Феникс Райт, изучив документы и пробы Штерна. — Если судья не куплен, мы выиграем. У них нет шансов. — А если куплен? — спросил Жон. — Тогда будем апеллировать, дойдём до верховного, если надо. — Феникс Райт поправил свой синий костюм. — Но пока не думаем об этом. Думаем о победе.

***

В день суда Бабка провожала его с крыльца и напутственно плюнула в спину — прямо между лопаток. — Спасибо, — сказал Жон, даже не оборачиваясь. Это было благословение. Он понял. В зале суда было душно. Пахло пылью, старой бумагой и нервными людьми. Представители агрохолдинга сидели с каменными лицами. Их адвокат, лысый мужчина с дорогими часами и таким же дорогим лицом, выглядел уверенно, даже самоуверенно. Судья была женщина знакомая женщина, которая увидев Жона уже всё прекрасно поняла, поискала глазами бабку, но вернулась к профессиональному виду. Жон выдохнул. Он знал эту женщину. С ней дела он уже вёл. Можно сказать, уже своя. Феникс Райт выступал первым. Он говорил час, не меньше. Сыпал цифрами, терминами, ссылками на законы. Представил пробы, анализы Штерна, показания соседей, фотографии дохлой рыбы, видео с меняющим цвет речкой. — Ваша честь, — закончил он, — ответчик сознательно нарушал экологические нормы, подвергая опасности здоровье людей и животных. Просим привлечь их к ответственности по всей строгости закона. Адвокат агрохолдинга пытался возражать. Говорил, что пробы могли быть подменены, что свидетели предвзяты, что их клиент — добросовестный производитель, который заботится о природе. — Добросовестный производитель не травит соседей, — отрезала судья. — Суд удаляется на совещание. Жон сидел на скамье и смотрел в пол. Рядом с ним — Сови, дядя Миша, Пьетро, Роми и ещё человек пять фермеров. Бабки, конечно, не было, но Жон чувствовал её поддержку. Через час судья вернулась. В зале повисла тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом. — Суд постановил: признать ответчика виновным в нарушении экологического законодательства. Обязать прекратить сброс отходов в течение трёх дней, провести очистку реки за свой счёт и выплатить компенсацию истцам в размере трёхста тысяч льенов с учётом морального вреда и судебных издержек. У Жона отвисла челюсть. Он посмотрел на Феникса. Феникс Райт улыбался так, будто только что выиграл в лотерею. — Это... это же... — заикаясь, выдавил Жон. — Это в пять раз больше, чем мы просили, — усмехнулся Феникс Райт. — Судья учла моральный ущерб, угрозу для здоровья и то, что ваша коза стала интернет-звездой. Кстати, она просила передать Бабке привет. Сказала, что у неё дома висит календарь с вашей козой. — Чего? — не поверил Жон. — Я сам в шоке. Но факт. Жон вышел из здания суда на ватных ногах. На улице светило солнце, и он вдруг понял, что улыбается. Широко, по-дурацки, от уха до уха. — Мы выиграли, — сказал он Сови, хватая старика за плечо. — Мы реально выиграли. — А ты сомневался? — Сови хлопнул его по спине так, что Жон чуть не сложился пополам. — Ты теперь профи, Жон. Ещё один суд — и можешь адвокатом работать. Будешь людей защищать. — Не хочу, — покачал головой Жон. — Я хочу домой. К козам. К Бабке. К трактору, который, наверное, опять сломался, пока меня не было. — Трактор подождёт, — философски заметил Сови. — А победа — она вот она. Радуйся.

***

На ферму Жон вернулся затемно. Пикап устало тарахтел, фары выхватывали из темноты знакомые повороты. У ворот он заглушил двигатель и вышел. Бабка ждала на крыльце. Она сидела, как статуя, и смотрела на дорогу. Увидев Жона, встала, отряхнулась и коротко блеяла. — Привет, старая, — сказал Жон, садясь рядом на ступеньку. — Мы выиграли. Бабка посмотрела на него. В её глазах читался вопрос: «И чё?». — Компенсацию дали. Большую. Очень большую. Реку почистят за их счёт. Больше травить не будут. Вообще ничего не будут. Мы их уделали. Мирно, без прелюдий. Бабка блеянула. Это прозвучало как «Да захлебнется кровью тот, кто усомнится в нашем миролюбии, ибо милосердие наше беспощадно». — Да, я тоже рад. Он полез в карман и достал яблоко — специально купил в городе, самое большое и красное, какое нашёл. Для неё. — Это тебе, — сказал он, протягивая яблоко. — Заслужила, исчадие ада. Бабка взяла яблоко зубами, аккуратно, чтобы не поранить Жона. Потом пожевала. С хрустом, с удовольствием. На её морде читалось блаженство. — Ну что, — сказал Жон, глядя на звёзды. — Завтра новый день. Урожай начинается. Коз доить. Бумаги кооператива разбирать. И думать, куда деньги потратить. Кредиты я уже закрыл. Представляешь? Я свободный человек. Может, трактор новый купить. Или корову завести. Или тебе новый ошейник с блестяшками. Бабка дожевала яблоко и положила голову ему на колени. Тяжёлая, тёплая, родная. — Спасибо, что ждала, — сказал Жон, гладя её по голове. — Ты у меня самая лучшая. Самая верная. Самая... ну, ты поняла. Бабка приоткрыла один глаз, посмотрела на него и... плюнула прямо в руку. Мягко, привычно, с любовью. — И я тебя люблю, — улыбнулся Жон. Где-то вдалеке снова завыли Гримм. Жон даже не вздрогнул. — Пусть воют, — сказал он. — У нас теперь есть всё, чтобы защитить наш дом. Бабка согласно блеянула. И они сидели так до полуночи — человек и его коза. Победители.