ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Книга первая: Наивный городской

Утро началось с того, что Жон вышел на крыльцо и замер. Воздух был свежим, прозрачным, пахло утренней росой, нагретой землёй и... победой. Солнце только поднялось из-за леса, окрашивая небо в розово-золотистые тона, и первые лучи упали на поле, которое он засеял пшеницей. Теперь оно стояло золотое. Пшеница колыхалась под ветром, как огромное живое одеяло. Тяжёлые колосья клонились к земле, налитые зерном до такой степени, что, казалось, ещё чуть-чуть — и они сломаются под собственной тяжестью. Стебли были крепкими, высокими — выше пояса, — и стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Только солдаты эти были золотыми и очень вкусно пахли. Жон перевёл взгляд дальше. За пшеничным полем начинался ячмень — чуть ниже, чуть темнее, с длинными усами, которые топорщились в разные стороны, будто ячмень тоже радовался утру. А за ячменём, у самого леса, зеленел овёс — пока ещё не совсем поспевший, но уже набравший силу, с метёлками, которые обещали отличный урожай через пару недель. Три поля. Три культуры. Пшеница, ячмень, овёс. Всё, что он посадил, за чем ухаживал всё своё время на ферме, всё, что поливал, полол и защищал от вредителей (включая двухногих), — теперь стояло перед ним, готовое к сбору. — А-ша-леть — выдохнул Жон так громко, что его, наверное, услышали на соседней ферме. Он не верил своим глазам. Ещё несколько месяцев назад он думал, что корпорация его разорит. Ещё две недели назад он собирал пробы отравленной воды и молился, чтобы успеть спасти урожай до того, как химия доберётся до корней. Ещё вчера он сидел в зале суда и трясся от неизвестности. А сегодня его поля стояли золотые. Живые. Настоящие. Бабка, вышедшая следом, тоже смотрела на поле. Она стояла неподвижно, как статуя, её уши были насторожены, ноздри раздувались, вдыхая утренний воздух. Она не плевалась — просто смотрела. В её взгляде читалось что-то, чего Жон никогда раньше не видел: удовлетворение. — Мы сделали это, старая. — Жон присел и обнял козу за шею, прижался щекой к её жёсткой, пахнущей сеном шерсти. — Мы реально сделали это. Бабка коротко блеянула. Впервые Жон готов был поклясться, что в этом звуке было одобрение. Не привычное «отстань, я занята», не «ты идиот», а самое настоящее, искреннее одобрение. — Ты только посмотри, — сказал он, не отпуская её. — Пшеница какая. Ячмень. Овёс скоро подоспеет. Мы это вырастили, Бабка. Мы. Своими руками. Ну, моими руками и твоими копытами. Бабка фыркнула. Это прозвучало как «ладно-ладно, хватит сантиментов, давай работать». — Да-да, — кивнул Жон, вставая. — Ты права. Сейчас не время плакать от счастья. Надо косить. Он спустился во двор и пошёл к полю. Шёл медленно, вдоль забора, вдоль крапивы (которую теперь никто не трогал — святое), и просто смотрел. Пшеница была выше пояса, густая, тяжёлая. Он протянул руку, сорвал колосок, растёр между пальцами. Зерна высыпались на ладонь — крупные, золотистые, с лёгким блеском. — Хороший урожай, — сказал он вслух, хотя рядом никого не было, если не считать Бабку, которая уже устроилась в тени забора и наблюдала за ним с видом строгого начальника. Он прошёл дальше, к ячменю. Тот был чуть ниже, но колосья — длиннее, с длинными усами, которые цеплялись за одежду. Ячмень всегда был капризным — требовал больше воды, больше удобрений, больше внимания. Но сейчас он удался на славу. — Из этого можно будет пиво варить, — мечтательно сказал Жон, представляя, как продаст их какой-нибудь пивоварне. Бабка, услышав слово «пиво», подняла голову и внимательно посмотрела на него. Она была категорически против алкоголя — для коз. Для себя Жон мог пить, но не слишком много, чтобы не забывать её кормить. — Успокойся, — усмехнулся Жон. — Не для меня. Он вернулся к пшеничному полю, ещё раз окинул его взглядом и понял, что пора действовать. — Надо косить, — подумал он вслух. — Прямо сегодня. Нельзя ждать. Пшеница перестоит — осыплется. Ячмень начнёт полегать. А овёс... ну, овёс подождёт, у него ещё неделя есть. Он вернулся в дом, нашёл свиток, который валялся на столе среди бумаг и набрал номер дяди Миши. Он ответил после второго гудка. — Дядя Миша, урожай поспел. — Жон старался говорить спокойно, но голос предательски дрожал от волнения. — Пшеница готова. Ячмень тоже. Комбайн готов? — Готов, — крякнул дядя Миша в трубке. Голос у него был сонный, но бодрый — как у человека, который проснулся в пять утра, как всегда, и уже успел выпить чаю. — Я его ещё неделю назад проверил, промаслил, топливо подготовил. Ждал твоего звонка. Ты когда собираешься? — Сегодня. — Жон посмотрел в окно на золотое поле. — Солнце уже высоко, роса сошла через час. Запускай. — А соседи? — спросил дядя Миша. — У Пьетро тоже пшеница поспела, я вчера видел. У Петровича ячмень, говорят, уже полегает. — Скажи им — пусть готовятся. Будем косить по очереди. Сначала моё, потом Пьетро, потом Петрович, потом остальные. Кооператив, всё таки. — Командуешь? — усмехнулся дядя Миша. В его голосе слышалась лёгкая насмешка, но без злобы. — Приходится, — вздохнул Жон, почувствовав, как на плечи опускается груз ответственности. — Я же председатель. Это моя работа — командовать. — Ладно, командуй. — Дядя Миша даже не спорил. — Через час буду. С комбайном. И Пьетро прихвачу. Он на тракторе подъедет, телега нужна будет. — Добро. — Жон повесил трубку и посмотрел на Бабку, которая уже подошла к двери и ждала, когда он выйдет. — Ну что, старая, — сказал он. — Начинается уборка урожая. — Б-э, — ответила Бабка. Это прозвучало как «наконец-то. А то я уже заждалась». Они зашли на крыльцо, и Жон ещё раз окинул взглядом свои владения. Три поля. Пшеница, ячмень, овёс. Всё это он вырастил сам. Своими руками. С помощью коз, соседей и одного очень вредного, но очень умного животного по имени Бабка. — Хороший год, — сказал он, обращаясь к ветру, к солнцу, к полю, к Бабке. — Хороший год... Бабка согласно блеянула. И они начали готовиться к жатве.

***

Через час во дворе уже было не протолкнуться. Дядя Миша пригнал комбайн — огромную рыжую машину, которая урчала и чихала дымом, как старый дракон с больными лёгкими. Комбайн был старый, видавший виды, с облупившейся краской и пятнами ржавчины на боках, но дядя Миша клялся, что он «работает как новый, если в него верить». Каждый год старик колдовал над ним неделю — менял масло, регулировал ремни, молился Омниссии — и машина оживала. Пьетро пригнал свой трактор с телегой — на случай, если комбайн сломается или понадобится подвозить мешки. Трактор у Пьетро был ещё старше комбайна, с сиденьем, которое держалось на честном слове и одной пружине, но пахал и ездил исправно. Роми приехала на своем "жуке", привезла бидон компота и других яств для мужиков. Сови приковылял с палкой и трубкой — он был главным наблюдателем и моральным компасом. Остальные соседи — человек пять-шесть — собрались просто поглазеть и помочь, кто чем может: подать мешок, принести воды, покрутиться под ногами. Всё как обычно. — Ну что, мужики, — сказал Жон, вставая на крыльцо. Голос у него был торжественный, будто он собирался произносить речь перед битвой. — За работу. Мои поля созрели. Сначала пшеница, потом ячмень. Как с моими закончим, перейдём на следующие. По кооперативному плану. — А овёс? — крикнул кто-то из толпы. — Овёс пока подождёт, — ответил Жон. — Ему ещё неделю стоять. Не торопим события. — Командир! — усмехнулся Пьетро, но беззлобно. — Так точно, — вздохнул Жон. — Командир.

Пшеница

Комбайн заурчал, чихнул, выпустил клуб сизого дыма и пополз в поле. Дядя Миша сидел за рулём, сосредоточенный, и медленно вёл машину по краю поля, срезая первую полосу. Жон смотрел, как комбайн вгрызается в пшеницу. Как колосья исчезают в жерле, как сзади вылетает измельчённая солома, покрывая поле ровным золотистым ковром. Как зерно, очищенное от мякины, сыплется в бункер — тяжёлым, живым потоком, который пахнет хлебом и солнцем. — Это моё, — думал Жон, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Мой труд. Мои семена. Моя земля. Бабка стояла рядом и тоже смотрела. Кажется, она понимала важность момента — не блеяла, не плевалась, просто стояла и наблюдала. Даже уши у неё были насторожены, как будто она слушала музыку сбора урожая. Когда бункер заполнился, комбайн остановился. Дядя Миша заглушил двигатель и высунулся из кабины. — Жон! Грузи! Пьетро подогнал трактор с телегой, и они втроём — Жон, Пьетро и подбежавший Петрович — начали пересыпать зерно в мешки. Это была тяжёлая работа. Мешки были по пятьдесят килограммов, и каждый раз, когда Жон поднимал очередной, у него хрустела спина. — Держи! — кричал Пьетро. — Да держу я, держу! — отзывался Жон. Бабка сидела в сторонке и наблюдала. Иногда она кивала — видимо, одобряла темп работы. Иногда качала головой — когда кто-то из мужиков откровенно ленился. Мешки грузили в телегу, телега везла их к амбару. Там их разгружали, укладывали штабелями и закрывали на замок — от мышей, воров и случайных коз. Бабка, кстати, даже не пыталась лезть в амбар. Она была старой и мудрой: понимала, что это не еда, а капитал. К вечеру пшеницу убрали. Всю. От начала до конца. Жон сел на крыльцо, вытер пот со лба и посмотрел на поле. Скошенное, голое, но какое-то... правильное. — Бабка, — сказал он. — Полдела сделано. — Б-э, — ответила Бабка. Это прозвучало как «полдела — это не всё». — Завтра ячмень, — вздохнул Жон.

Ячмень

Утро началось с того, что Жон еле встал с кровати. Спина болела так, будто по ней прошёлся трактор. Руки дрожали. Но он встал. Потому что ячмень ждал. Ячмень — культура капризная. Он не любит, когда его ждут. Он любит, когда его собирают вовремя, в нужную фазу спелости, иначе колосья начинают полегать, зерно осыпается, и урожай идёт под хвост. — Бабка, — сказал Жон, выходя на крыльцо. — Сегодня будет тяжело. — Б-э, — ответила Бабка. Это прозвучало как «всегда тяжело, привыкай». К десяти утра все были в сборе. Дядя Миша с комбайном, Пьетро с трактором, Роми с яствами, Сови с трубкой. — Ну что, мужики, — сказал Жон. — Ячмень. Он ниже пшеницы, но гуще. Комбайн может забиваться. Будьте готовы. Дядя Миша кивнул и полез в кабину. Ячмень и правда был ниже — по пояс, не выше. Но колосья были длинными, усатыми, с длинными остями, которые цеплялись за одежду и лезли в глаза. Комбайн пошёл тяжелее — то и дело дымил, чихал, и дяде Мише приходилось останавливаться и прочищать жатку от налипших стеблей. — Святые братья, — ругался он, вылезая из кабины в который раз. — Каждый год одно и то же. — Может, косилкой? — предложила Роми, подходя поближе. — Роми, косилкой мы тут до зимы провозимся, — возразил Пьетро. — А комбайн — до вечера? Спор решил Жон. — Дядя Миша, — сказал он. — Ты давай, не спеши. Пусть медленнее, зато без остановок. Старик кивнул, снова полез в кабину и погнал комбайн медленнее, черепашьим шагом. Машина урчала, пыхтела, но шла. К обеду ячмень был скошен наполовину. Жон, Пьетро и Петрович уже засыпали в мешки вторую партию зерна, когда комбайн снова чихнул и заглох. — Что там? — крикнул Жон. — Жатка забилась! — крикнул в ответ дядя Миша. Пришлось лезть в комбайн. Жон залез по пояс в жатку, вытаскивая руками мокрые, спутанные стебли ячменя, которые намотались на механизмы. Пахло там зелёным соком, маслом и потом. — Бабка, — сказал он, вытирая лицо. — Почему я не стал охотником на Гримм? Там хоть романтика. Бабка, сидевшая на безопасном расстоянии, посмотрела на него с выражением «потому что ты фермер, и это твоя судьба». К вечеру ячмень всё-таки убрали. Последние мешки увезли в амбар, и Жон рухнул на крыльцо без сил. — Всё, — сказал он, закрывая глаза. — Больше не могу. — Молодец, — сказал Сови, подходя с трубкой. — Хорошо управились. Ячмень у тебя удался. Пиво будет знатное. — Я пиво не пью. — А я пью. Ты вари, я буду пробовать. Качество контролировать. — Обязательно, — усмехнулся Жон. Он посмотрел на амбар. Синий, красивый, полный мешков с зерном. Пшеница, ячмень. Овёс через неделю. — Бабка, — сказал он, гладя козу по голове. — Мы богатые. Бабка плюнула ему в сапог. — Ладно, не богатые. Но не бедные. Уже хорошо. Она коротко блеянула и улеглась рядом. Звёзды зажигались одна за другой. Где-то в поле стрекотали кузнечики. Жон сидел на крыльце, смотрел на амбар и улыбался. Это был хороший день. Тяжёлый, но хороший.

***

Когда со сбором урожая было покончено у большей части кооператива, Жон поехал в столицу. У него был список ресторанов и магазинов, которые заинтересовались продукцией кооператива. Раз он теперь председатель, то отвечал не только за то, чтобы урожай вырос, но и за то, чтобы его продать. С собой он взял образцы — несколько головок сыра (козьего, разной выдержки), овощи (помидоры, огурцы, перец — то, что успело созреть), пакетики с мукой собственного помола(у одной семьи была своя мельница и у них была небольшая пекарня) и маленькую баночку мёда от фермера-пчеловода. Первым в списке значился ресторан «Эдуо Моне» — заведение с претензией, где кормили известных людей и брали за ужин такие деньги, что Жон мог бы на них купить новый трактор. Шеф-повар там работал легендарный — его боялся весь ресторанный бизнес Вейла, уважали конкуренты, а подчинённые ненавидели с первого дня и до самого увольнения. Звали его Виктори Бариновичем. Внутри ресторана пахло деньгами, дорогой парфюмерией и ещё чем-то вкусным, от чего у Жона потекли слюнки. Зал был пуст — только кто-то пылесосил ковры в углу и официанты расставляли салфетки. Жона проводили на кухню. Кухня оказалась огромной, сверкающей нержавейкой, с десятками кастрюль, сковородок и странных приборов, назначения которых Жон не мог даже представить. Пахло здесь мясом, специями и... напряжением. В центре кухни, развернувшись к Жону спиной, стоял крупный мужчина в белом колпаке и фартуке. Он рубил лук с такой скоростью, что нож мелькал в воздухе, превращаясь в серебряное пятно. — Шеф, к вам один фермер, — робко сказал провожатый и быстро испарился. Мужчина повернулся. Это был Баринович. Грозный, массивный, с лицом, которое могло выражать только два чувства: «я недоволен» и «я очень недоволен». — Показывай свой товар, — рявкнул он вместо приветствия. Жон выложил на разделочный стол свои образцы. Сыры, овощи. Выложил и отступил на шаг — подальше, на всякий случай. Баринов подошёл к столу. Взял головку сыра, понюхал. Потом отрезал кусочек ножом, который, казалось, появился в его руке из воздуха. Попробовал. Его лицо оставалось непроницаемым. — Молоко чьё? — Моих коз. — Жон говорил спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Стадо небольшое, но сыр делается по старинному рецепту. Выдержка разная, есть мягкий, есть полутвёрдый. Баринов кивнул, не глядя на него. Взял помидор, разрезал пополам, понюхал, попробовал. — Прямо с грядки? — Вчера собрал. Утром в шесть. — Довезти успел? Не перележали? — Вез в холодильнике. Специальном. — Умно. Это была похвала. От Бариновича — высшая. Он перебрал всё. Овощи, сыры, муку. Каждый продукт он нюхал, щупал, пробовал. Иногда ругался себе под нос, иногда, наоборот, одобрительно крякал. Жон стоял и рассказывал — про поле, про коз, про кооператив, про то, как боролся с сорняками и выиграл суд. Рассказывал про крапиву, про атласских, про отравленный ручей. Баринов слушал, не перебивая. Только иногда хмыкал. — И что, выиграл? — спросил он, когда Жон закончил. — Выиграл. Компенсацию дали. — Судью не подкупили? — Не знаю. Я просто за правое дело боролся. И выйграл Баринов посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся — первый раз за всё время. — Ладно, фермер. Беру всё. — Всё? — переспросил Жон, не веря своим ушам. — Всё. — Баринов начал складывать образцы обратно в коробку. — Сыр, овощи, муку. Свежую зелень тоже привози, если есть. И мёд. Мёд я люблю. — А... а контракт? — Контракт подпишем. На год. С пролонгацией, если качество не упадёт. — Баринович снял перчатки. — И знаешь, почему я беру, фермер? — Почему? — История у тебя хорошая. — Он почти улыбнулся. — Люди любят такие истории. Про маленького фермера, который победил большую корпорацию. Буду в меню писать: «Сыр от того самого фермера, который отсудил у Атлас Агро компенсацию». Жон чуть не рассмеялся, но сдержался. Баринович, кажется, заметил его напряжение и усмехнулся ещё раз. — Ты не бойся, малец. Я злой только на своих. На чужих — добрый. Почти. — Спасибо, — выдавил Жон. — Не за что. Работай дальше. И помни: если привезёшь что-то не свежее, я твою козу на фуа-гра пущу. — Она старая, — сказал Жон. — На фуа-гра не потянет. Баринов засмеялся. Громко, басовито. — Нравишься ты мне, фермер. Свободен. Жон вышел из ресторана на ватных ногах. Внутри всё ликовало, но он старался не показывать виду. Первый контракт. Самый важный. С самим Бариновичем. Из ресторана Жон поехал на пивоваренный завод «Патч». Это был огромный комплекс, пахнущий солодом, хмелем и чем-то сладковатым. На проходной его уже ждали — менеджер по закупкам, молодой парень в очках, который представился как Генри. — Ячмень покажете? — спросил он без предисловий. Жон достал образец — мешочек с зерном, собранным с его второго поля. Ячмень был крупный, золотистый, с длинными усами. Генри взял горсть, рассмотрел, понюхал, даже попробовал на зуб. — Влажность? — Четырнадцать процентов, — ответил Жон, который уже выучил все эти термины наизусть. — Сорность — ноль целых три десятых. Протеин — одиннадцать с половиной. — Хорошие показатели. — Генри кивнул. — Для пивоварения подходит. Наш технолог проверит, конечно, но предварительно — берём. — Сколько? — спросил Жон, стараясь не радоваться раньше времени. — Весь объём, что готовы поставить. — Генри достал планшет и начал что-то считать. — У нас сейчас дефицит качественного сырья, своё не добираем. Так что если у вас есть кооператив, мы готовы заключить договор на весь урожай. — На весь? — Жон почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. — На весь. Привозить будете партиями, по мере уборки. Мы даём транспорт, сами забираем. Цену обсудим, но она будет рыночной, без посредников. — Это... это здорово, — выдохнул Жон. — Кооперативы нам выгодны, — пояснил Генри. — Один договор — и много фермеров. Меньше бюрократии. Так что если ваши соседи тоже захотят продавать ячмень — ведите, будем рады. Жон кивнул и поехал дальше. В голове уже крутились мысли: ячмень уходит на пивоварню, пшеница — на муку, овёс — на корм скоту. И сыры, и овощи — в ресторан. Всё расписано, всё продано. Последним пунктом был мукомольный комбинат — ещё одно место, куда кооператив решил поставлять пшеницу. Там Жона встретил главный технолог — пожилой мужчина с седыми усами и вечно недовольным лицом. — Показывай своё зерно. Жон высыпал пшеницу на стол. Технолог долго ворошил её пальцами, рассматривал на свет, нюхал. Потом сказал: — Клейковины много. Это хорошо. Для хлеба пойдёт. Сильная мука получится. — Берёте? — Берём. Но с условием: каждая партия с анализом. Сами сдадите в лабораторию, или мы можем свою привлечь, но тогда вы заплатите. — Сами сдадим, — сказал Жон, вспомнив доктора Штерна. — У нас есть свой химик. — Ну, смотрите. — Технолог пожал плечами. — Если качество будет стабильное, работаем дальше. Если нет — расторгнем договор. У нас государственные стандарты. — Всё будет в порядке, — пообещал Жон. Из мукомольного комбината Жон поехал на рынок. Там у кооператива была небольшая палатка — деревянный прилавок под навесом, где они торговали свежими продуктами: овощами, зеленью, яйцами, сыром, молоком, мясом (когда оно было). Место арендовали на пару с Пьетро и Роми. Сегодня в палатке торговал Пьетро. Жон подошёл и увидел, что прилавок почти пуст. Осталось только несколько связок зелени и пара помидоров, которые явно забраковали покупатели. — Ну как? — спросил Жон. — Отлично! — Пьетро сиял, как начищенный самовар. — Всё разобрали за час, представляешь? За час! Я даже не успел чай попить. — Серьёзно? — Серьёзно. — Пьетро вытер пот со лба. — Люди спрашивают, когда ещё привезёшь. Говорят, у тебя сыр вкусный. И огурцы хрустящие. И помидоры сладкие. Одна бабка чуть не подралась с другой из-за последнего килограмма. — Без драк можно было? — вздохнул Жон. — А я что? Я сказал: «Граждане, не надо, товар есть, завтра привезу». А они всё равно ругались. Пришлось отдать той, которая громче кричала. — Ладно, — кивнул Жон. — Завтра ещё привезу. И послезавтра. И всю неделю. Теперь у нас есть контракты, есть куда сбывать, есть стабильность. — Стабильность — это хорошо, — согласился Пьетро. — Когда есть стабильность, можно и чай попить спокойно. Жон смотрел на пустые прилавки, на довольное лицо Пьетро, на очередь из бабушек, которая уже начала собираться у палатки — видимо, на всякий случай, на завтра — и думал: «Это работает. Реально работает. Кооператив, контракты, рынок, ресторан. Всё работает». — Пьетро, — сказал Жон. — Завтра я привезу новую партию. И ещё сыр. Рецепт бабкин. — Бабкин? — удивился Пьетро. — Твоей бабки? Или козы? — Моей бабки, — усмехнулся Жон. — Хотя коза тоже вдохновляла. Дома его встретили козы. Бабка, как всегда, сидела на крыльце и смотрела на дорогу. — Привет, старая, — сказал Жон, протягивая яблоко. — У нас всё получилось. Бабка взяла яблоко, пожевала и... плюнула в сапог. — Кто бы сомневался.

***

Через неделю после триумфальной поездки по ресторанам и пивоварням до Жона дошла новость, от которой у него загорелись глаза, а руки сами потянулись к свитку. В Вейле начинается фестиваль Вайтела. Он слышал о нём раньше — большой праздник, который проводили раз в два года. На фестиваль съезжались люди со всех королевств — фермеры, ремесленники, торговцы, музыканты, артисты и просто зеваки. Торговали всем подряд: от овощей до произведений искусства, от домашнего сыра до антиквариата. Были аттракционы, были конкурсы, были дегустации. И главное — туристы. Много туристов. Очень много. С кошельками, полными денег. — Сови, — спросил Жон, когда старик пришёл навестить его и заодно проверить, как там амбар после уборки. — А мы можем туда со своим товаром заявиться? — Можем, — кивнул Сови, раскуривая трубку. — Место надо арендовать. Но дорого. Фестиваль — это тебе не базар в райцентре. Там места золотые. — Сколько? Сови назвал цену. Жон присвистнул. Это было дорого — очень дорого. Почти как старый трактор. Но если получится, если товар пойдёт, если туристы оценят... — Давай попробуем, — сказал Жон после недолгих раздумий. — Кооперативом скинемся. У нас есть общая касса, плюс я свои добавлю, от компенсации. Пьетро уже обещал. Роми тоже. Не пропадём. Сови кивнул и ушёл договариваться со старым знакомым из столицы.

***

Через три дня у них было место на фестивале. Маленькая палатка, всего три метра на три, но в самом центре — рядом с главными воротами и, что важнее, рядом с зоной фуд-корта. Место было проходное, хлебное. Сови рассказывал, что за это место бились три фермерских хозяйства и одна частная пекарня, но дали именно им — то ли потому, что его история уже разошлась по королевству, то ли потому, что Сови пригрозил организаторам трубкой. — Не важно, — сказал Жон, когда они с Пьетро ставили палатку. — Главное, что мы здесь. Бабку он взял с собой — для привлечения внимания. Бабка была против, но Жон пообещал ей отдельное яблоко и личное место в тени. Она согласилась, но с условием: «Папарацци платят, предпочтительно яствами высшего сорта». В первый день Жон встал за прилавок сам. Хотел посмотреть, как оно идёт, пообщаться с покупателями, понять, что людям нравится. И первый день оказался сумасшедшим. Люди шли толпами. Настоящими, живыми, шумными толпами. Жон едва успевал раскладывать товар, как его уже расхватывали. Сыр разлетался за минуты — особенно мягкий, козий, с белой плесенью, который делали из его молока. Муку расхватывали мешками — люди брали по два, по три килограмма, потому что «домашняя мука — это же такое счастье». Зерно спрашивали постоянно — и пшеницу, и ячмень, даже овёс, хотя овёс Жон планировал оставить для скотины. — Это ваша ферма? — спрашивали покупатели, разглядывая вывеску с кленовым листом. — Наша, — отвечал Жон, отсчитывая сдачу. — А это правда, что у вас коза выиграла суд? — Правда. — А где она? — Дома. Но я передам ей привет. — Обязательно передайте! Она герой! Бабка, которая сидела в тени за палаткой и лениво жевала яблоко, услышала это и коротко блеянула. Это прозвучало как «ещё бы. Я не просто герой, я легенда». К полудню Жон понял, что они не рассчитали запасы. Сыр закончился полностью. Мука — наполовину. Овощи, которые привезла Роми, разобрали за час. Даже солёные огурцы, которые Жон скептически выставил на прилавок как «а вдруг кто возьмёт», улетели в неизвестном направлении. — Пьетро, — сказал Жон, вытиряя пот со лба. — Звони домой. Пусть везут ещё. Всё, что есть. Сыр, муку, овощи. И мёд захватите. — Но это же на запас! — возразил Пьетро. — Какой запас? — Жон обвёл рукой почти пустой прилавок. — Ты видишь? Люди готовы скупить всё, что мы привезём. Запас — это то, что мы продали, а деньги — в кармане. Пьетро кивнул и ушёл звонить. К вечеру товар кончился совсем. Жон сидел на пустом ящике и смотрел на опустевший прилавок. Подошла молодая девушка, с заячьими ушами, посмотрела на пустоту, вздохнула и спросила: — А когда ещё привезёте? — Завтра, — ответил Жон. — Обязательно завтра. И больше. — Я приду, — пообещала девушка и ушла. — Мы сделали это, — подумал Жон. — Мы реально сделали это. В этот момент к палатке подошёл мужчина в дорогом костюме. Костюм был идеально сшит, явно на заказ, из ткани, которая стоила дороже, чем весь урожай Жона за год. На нём была бабочка — ярко-красная, в горошек. И ботинки, начищенные до такого блеска, что в них можно было смотреться как в зеркало. — Мистер Арк? — спросил мужчина, разглядывая вывеску. — Допустим, — ответил Жон, внутренне напрягаясь. Дорогие костюмы в его жизни пока ничего хорошего не приносили. — Позвольте представиться. — Мужчина протянул визитку. — Я представляю сеть отелей в Вейле. Сеть называется «Вейл Гранд». Мой друг, знаменитый шеф-повар, пробовал ваш сыр на дегустации в ресторане «Эдуо Моне». Он в восторге. Говорит, что это один из лучших козьих сыров в столице. Возможно, в королевстве. — Шеф-повар? — переспросил Жон, вспоминая свой разговор с Бариновичем. — Баринович? — Он самый. — Мужчина улыбнулся. — Он очень редко кого хвалит. Обычно он всех ругает. Но ваш сыр его впечатлил. Поэтому мы хотим закупать у вас продукцию. Регулярно. Крупным оптом. Жон посмотрел на него. — Вы серьёзно? — Вполне. — Мужчина достал блокнот и ручку. — Нам нужно: сыр — минимум сто килограммов в месяц. Мука — двести. Овощи — по сезону. И возможно, яйца и мясо, если есть. — Но у меня нет столько... — начал Жон, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Расширяйте производство. — Мужчина говорил спокойно, будто речь шла о покупке хлеба в магазине. — Мы дадим предоплату. Тридцать процентов от суммы первого контракта. Этого хватит на закупку оборудования, найм людей, расширение фермы. Жон сидел и смотрел на него. В голове крутились цифры, планы, возможности. Сто килограммов сыра в неделю. Двести килограммов муки. Это же... это же... — Это шанс, — подумал он. — Шанс вырваться вперёд. Настоящий шанс. — Я согласен, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Приезжайте через неделю в кооператив, обсудим детали. У нас есть свой адвокат, свои документы. Всё по-честному. — Отлично. — Мужчина убрал блокнот. — Значит через неделю. Буду ждать. Он кивнул и ушёл, растворившись в толпе фестиваля. Жон сидел на ящике и смотрел ему вслед. Потом достал свиток и набрал Сови. — Сови, — сказал он, когда старик ответил. — Мы богатые. — Опять? — усмехнулся Сови. — Ты мне уже полгода так говоришь, а потом оказывается, что надо трактор чинить, налоги платить или суды оплачивать. — На этот раз серьёзно. — Жон говорил быстро, захлёбываясь словами. — Сеть отелей хочет с нами работать. Сто килограммов сыра в месяц. Двести муки. Предоплата. Это серьёзно, Сови. В трубке повисла пауза. Потом Сови сказал: — Ну, тогда поздравляю. Только давай без шапкозакидательства. Деньги — они любят счёт. А ты у нас председатель, тебе и считать. — Спасибо, — выдохнул Жон. Он повесил трубку и посмотрел на Бабку. Бабка сидела в тени и лениво жевала яблоко. — Слышала, старая? — спросил он. — Мы теперь поставщики отелей. — Б-э, — ответила Бабка. Это прозвучало как «дожили, наконец-то». — Ничего, — сказал Жон, погладил её по голове. — Поживём — увидим. Бабка плюнула в сапог. Он встал, собрал остатки товара, сложил пустые ящики и пошёл к пикапу. Впереди был долгий вечер — готовиться к ближайшим переговорам, считать цифры, обсуждать с кооперативом. Но внутри был восторг. Потому что это работало. Реально работало.

***

Ночь опустилась на ферму тихая и тёплая. Жон сидел на крыльце, пил чай с мятой и смотрел на звёзды. Урожай был собран, контракты подписаны, амбар забит под завязку, а Бабка мирно спала на половике у двери, иногда вздрагивая во сне — наверное, догоняла во сне тех атласских, которые посмели отравить её ручей. Свиток пиликнул. Жон взял его, глянул на экран и увидел имя сестры. Сердце привычно ёкнуло — он всегда переживал, когда Жанна писала. Мало ли что в Академии случится? Вдруг она поранилась? Вдруг её выгнали? Вдруг она решила бросить учёбу и уехать на край света? Он открыл сообщение и улыбнулся. «Жон! Я на фестивале Вайтела! Тут так круто! Еда, музыка, люди, аттракционы. Я уже съела три порции мороженого и два хот-дога. Не суди, я заслужила. И знаешь, что я нашла? ТВОЙ СЫР! Серьёзно, в одной палатке продавали сыр с твоей фермы. Я сначала не поверила, думала, однофамилец. А потом увидела вывеску кооператива „Кленовый лист“ и фотку Бабки на упаковке. Она на фото плюётся. Это гениально. Я купила сразу две головки. Он обалденный. Я всем в команде дала попробовать — они в восторге. Пирра сказала, что ты гений и что у сыра идеальная текстура. Нора спросила, можно ли приехать на экскурсию, потому что она хочет познакомиться с Бабкой. Я сказала, что спрошу у тебя. Можно? Они классные, правда. Даже Вайсс, которая на всех смотрит свысока, признала, что сыр „достойный“. Для Вайсс это высшая похвала. Скучаю. Скоро каникулы. Жди. Целую, твоя сестра Жанна. P.S. Рен сказал, что козы — это серьёзно. Я не поняла, но передаю. Он вообще странный. P.P.S. Нора уже собирает рюкзак. Спасайся, кто может. Ладно, шучу. Или нет? Не уверена». Жон перечитал письмо три раза. Потом четвёртый. На пятом он уже улыбался так широко, что она грозила разорвать лицо. — Жанна, — подумал он. — Сестрёнка. Нашла мой сыр на фестивале. Гордится, наверное. Он представил, как она ходит между палатками, как радуется, как уговаривает своих друзей попробовать. Представил её команду — Пирру и Нору с Реном. И их реакцию, когда они впервые попробовали его сыр. — Бабка, — сказал он, поворачиваясь к козе, которая приоткрыла один глаз на звук его голоса. — Ты не поверишь. Жанна на фестивале. Нашла наш сыр. Купила. Говорит, он обалденный. Бабка зевнула. Это прозвучало как «я в курсе. Мой сыр всегда обалденный. Ты просто вовремя понял». — И её друзья тоже оценили. Бабка приподняла голову. В её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Или на подозрение. С козами никогда не поймёшь. — Они хорошие, — сказал Жон, оправдываясь. — Жанна так сказала, я ей верю. Бабка фыркнула. Это прозвучало как «посмотрим, какие они хорошие». — Ладно, — вздохнул Жон. — Я отвечу. Сейчас. Он начал печатать ответ. Долго думал, стирал, переписывал. В конце концов получилось коротко и по-братски. «Привет, Жанн! Рад, что сыр понравился. Я старался. Вернее, Бабка старалась, а я просто молоко надоил. Так что спасибо ей. Можете приезжать все, на экскурсию :). Места хватит. Дом нобольшой, но его хватит, двор широкий. Козы не кусаются (почти). Бабка будет рада. Она не плюётся в хороших людей, только в плохих. А вы, я надеюсь, хорошие. Рену передай, что я согласен. Козы — это серьёзно. Особенно Бабка. Норе... ну, Нора пусть собирает рюкзак. У нас тут есть где поспать. И что поесть — тоже. Жду. Очень жду. Давно тебя не видел. Твой брат Жон». Он нажал «отправить» и убрал свиток в карман. — Бабка, — сказал он, поворачиваясь к козе. — К нам возможно в гости приедут. Много. Команда Жанны. Бабка приоткрыла глаз, посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде читалось: «Ты серьёзно? И сколько их? Где мы их спать положим? И кто будет кормить?» — Не бойся, — сказал Жон, погладил её по голове. — Что-нибудь придумаем. Бабка фыркнула. Это прозвучало как «ну, раз приедет — значит, не совсем безнадёжна». — Ладно, — сказал Жон, вставая и потягиваясь. — Завтра начнём готовиться. Уберём в доме, закупим продукты. И яблок купим. Много. Тебе. Бабка коротко блеянула. Это прозвучало как «это самое разумное, что ты сказал за весь вечер». — Пойдём спать, старая, — сказал Жон, направляясь к двери. Бабка встала, отряхнулась и пошла следом. У порога обернулась и коротко блеянула. — Знаю, — ответил Жон. — Я тоже рад. Они вошли в дом, и дверь закрылась за ними. Внутри было темно и тепло. Где-то в углу мирно тикали часы. Где-то на чердаке ухала сова. Где-то в загоне спали козы. А Жон лежал на кровати и смотрел в потолок. — Сестрёнка, — прошептал он. — Скоро увидимся. Он даже и не подозревал, насколько скоро это произойдет. И в каких обстоятельствах.

Великая стройка (или Как Жон Арк научился ловить связь)

Деньги с компенсации грели карман. Жон сидел на крыльце, пересчитывал купюры и чувствовал себя почти богатым. Почти — потому что после всех выплат и закрытых долгов оставалось ещё прилично. — Бабка, — сказал он. — Мы можем позволить себе что-то хорошее. Что хочешь? Бабка посмотрела на него с выражением «я коза, мне нужна трава, а не деньги». — Ладно, не ты. Я сам подумаю. Он задумался. Трактор вроде работал, козы доились, урожай обещал быть богатым. Чего не хватало? В этот момент свиток пиликнул — сообщение от Жанны. Жон поднял трубку над головой, поймал полторы палочки сигнала и прочитал: «Привет, братик! Как ты там? У нас тут фестиваль, турнир скоро. Я, наверное, буду участвовать. Держи за меня кулаки!». Жон улыбнулся, написал ответ и отправил. Сообщение уходило целую минуту. Связь то появлялась, то исчезала, и это бесило. — Бабка, — сказал он. — Я понял, чего нам не хватает. Бабка подняла голову. — Вышка. Чтобы связь ловила. Нормально, а не когда я на крыльце стою на одной ноге и молюсь богам. Бабка фыркнула. Видимо, идея ей понравилась.

***

На следующее утро Жон пошёл искать место для вышки. Дядя Миша, который шарил в строительстве и технике, посоветовал выбрать самую высокую точку на участке. — Чем выше, тем лучше связь, — объяснил он, жуя пирожок. — Только не строй там, где козы пасутся. Они же всё сломают. — А где они не пасутся? — Нигде. — Дядя Миша хмыкнул. — Но есть холм у леса. Там они редко бывают. Хотя тебе виднее. Твои же козы. Жон пошёл на холм. Бабка, конечно, увязалась за ним. — Ты зачем? — спросил Жон. — Там же козы не пасутся. Бабка посмотрела на него с выражением «я не просто коза, я главная. Я пасусь, где хочу». — Ладно, идём. Холм оказался идеальным. Высокий, открытый, с видом на всю ферму. Жон представил, как вышка будет возвышаться над округой, и ему стало хорошо. — Здесь, — сказал он. — Копаем. Бабка отошла в сторонку и села наблюдать. Она явно не собиралась помогать.

***

Стройка заняла три дня. Дядя Миша привёз металлические трубы, бетон и инструменты. Жон копал яму под фундамент, заливал бетон, собирал конструкцию. К вечеру первого дня он уже ненавидел вышки. — Это самая глупая идея, — сказал он, отбиваясь от комаров. — Самая, — согласился дядя Миша, который сидел на траве и курил папироску. — Но нужная. На второй день они водрузили вышку. Процесс был эпическим: Жон держал трубы, дядя Миша закручивал болты, Бабка стояла рядом и комментировала происходящее блеянием. — Она что, советы раздаёт? — спросил дядя Миша. — Она говорит, что мы всё делаем неправильно. — А она права? — Не знаю, но пусть смотрит. На третий день вышка была готова. Жон прикрепил к ней усилитель сигнала, который купил в городе, и полез наверх проверять связь. — Осторожнее! — крикнул дядя Миша снизу. — Упадёшь — козам на корм пойдёшь! — Спасибо, утешил! Жон забрался на самый верх. Ветер трепал волосы, вид открывался невероятный: поля, лес, река, его ферма. И свиток показывал все четыре палочки сигнала. — Есть! — заорал Жон. — Есть, сука, есть! Он позвонил Жанне. Дозвонился с первого раза. — Жанна! — заорал он в трубку. — Ты слышишь меня? — Слышу, слышу, ты чего разорался? — голос сестры был удивлённым. — У тебя связь появилась? — Теперь да! Я вышку построил! Сам! Своими руками! — Ты что, на вышку залез? — Ага! — Слезай, идиот! — Не могу! Я счастлив! Бабка внизу смотрела на него и качала головой. — Она что, головой качает? — спросил дядя Миша. — Она говорит, что я идиот. — ответил Жон, как только спустился. — Ты знаешь, она в чём то права. — Знаю.

***

Через неделю Жон понял, что вышка изменила его жизнь. Теперь он мог сидеть на крыльце, а не на нём, и ловить связь. Мог смотреть новости, не выходя из дома. Мог переписываться с Жанной без задержек. — Бабка, — сказал он. — Мы живём в новом мире. Бабка лежала рядом и смотрела на закат. Ей было всё равно. Жон посмотрел на вышку. Она стояла на холме, гордая и прямая, как символ его победы над бюрократией, корпорациями и отсутствием сигнала. — Знаешь, Бабка, — сказал он. — Это, наверное, лучшее, что я построил. Бабка посмотрела на него. — Ну, после амбара. И после забора. И после... Бабка плюнула в правую коленку. — Ладно, молчу.