Неприкасаемые

Если бы каждый ученик Академии систематически читал «Придиру» и «Юный Волшебник», у всех без исключения сложилось бы стойкое впечатление, что они учатся в филиале ада, случайно затерявшемся в шотландских горах. И казалось бы, что не устраивало Риту Скитер, ядовитую даму магической журналистики? Да всё. Начиная с её болезненно-неразделённого интереса к Гарри-Рону-Гермионе (она была уверена, что они скрывают грандиозный скандал, просто чтобы досадить лично ей), заканчивая тем, что при её появлении в Большом зале в неё летело не только недовольство, но и вполне осязаемые куски тоста или ложки. Её контракт с Хогвартсом был расторгнут ещё прошлой весной, и профессора больше не хватались за ее перо при одном его виде. У них был «Пророк». Точнее, «Ежедневный Пророк», но произносить два длинных слова подряд казалось утомительным, поэтому все называли его либо коротко «Пророк», либо, с лёгким глумлением, «Вещун» — за его поразительную способность предсказывать исключительно то, что было угодно Министерству и самой Академии. А в сегодняшнем «Вещуне» на второй полосе красовалась статья под умиротворяющим заголовком: «Идиллия познания: как в Хогвартсе гармонично сочетаются традиции и прогресс». «…атмосфера взаимного уважения между студентами разных факультетов является визитной карточкой нашей старейшей академии…» — Ну и чушь! — фыркнул Рон, не отрываясь от поедания гигантского сэндвича с ветчиной. Крошки летели на дорогой персидский ковёр гостиной Западной башни. Он перевернул страницу, пытаясь вникнуть в идеальные слова на идеальной бумаге. Там все было идеально, кроме грязных и липких рук, держащих выпуск. Уизли продолжил жевать, иногда поглядывая на Грейнджер, которая вот-вот вырвет из его рук бумагу. «…строгая, но справедливая иерархия, основанная на академических успехах, мотивирует учащихся к совершенству…» — Бред! — отрезала Гермиона, швырнув газету на низкий кофейный столик так, что рядом звякнула хрустальная вазочка с конфетами. «…трагический инцидент у Холодного моря в прошлом году укрепил дух товарищества, заставив всех осознать ценность жизни и важность поддержки со стороны преподавательского состава…» — Да они совсем… — Поттер даже не нашёл слов. Он лишь с силой провёл рукой по волосам, отчего они встали ещё более неопрятными. Хотя эта его «неопрятность» нравилась многим, но перечисление заняло бы около получаса. Спустя считанные секунды жизнь плавно перетекла от напечатанного пафоса к живым лицам тех, кто так о нём отзывался. Гарри, Рон и Гермиона расположились в гостиной после ужина. Гарри, ещё не сменивший влажную после тренировки полётную форму, сидел, откинувшись в глубоком кресле у камина. Его румяная кожа издавала едва уловимый запах юношеского пота, дерева и ирисок, которые он так любил подъедать у рыжеволосого друга. Рон, устроившись прямо на ковре перед диваном, методично уничтожал сэндвич, попутно копошась в своих волосах. От него пахло горячим хлебом, ветчиной и неугомонным беспечалием, которое он умудрялся сохранять даже в самые мрачные времена. Гермиона же сидела на диване с прямой, неестественной для нее осанкой. Она только что положила газету на стол, и её пальцы, будто обожжённые прикосновением к дезинформации, нервно перебирали бахрому на подушке. Губы ее сухие были плотно сжаты, а в глазах бушевала знакомая всем буря из праведного гнева и интеллектуального превосходства над авторами этой ерунды. Она была одета в аккуратные серые брюки и пуловер, волосы, как всегда, были взъерошены, но сегодня в их беспорядке чувствовалось особое, яростное напряжение. — «Взаимное уважение», — передразнила она, сжимая подушку. — Это они про то, как Паркинсон во вторник облила соком первокурсницу-пуффендуйку за то, что та «не так посмотрела»? Или про «академическую иерархию» Малфоя, который получает «Отлично» по зельеварению только потому, что Снейп закатывает глаза на его технику, но ставит высший балл за правильную структуру крови? — А про «трагический инцидент» — это вообще верх цинизма, — тихо, но с такой силой в голосе, что даже Рон перестал жевать, сказал Гарри. Он смотрел не на них, а в огонь, и в его зелёных глазах отражались не языки пламени, а тёмные, холодные волны. — Они всё списали. Сказали, она сама захотела смерти. Что была одна. Что это несчастный случа́й. Все знают, что это неправда. В гостиной повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только потрескиванием поленьев. Статья в «Вещуне» была не просто ложью. Она была белым саваном, который набрасывали на гниющую правду. Им троим, прошедшим через слишком многое, было противно это видеть. Но они также знали, что открыто спорить с «Вещуном» — всё равно что кричать в хорошо звукоизолированную комнату. Но кое-кто из них явно не хотел сдаваться. А вот кто? А в кабинете на втором этаже, в высоких покоях директора, было не просто спокойно. Царила благословенная, дорогостоящая тишина, купленная и оплаченная по всем статьям. Альбус Дамблдор сидел в своём массивном кресле, поджав к седой бороде тонкие пальцы, тонувшие в причудливых перстнях с александритами и чёрными опалами. Его васильковые глаза с полуприкрытыми веками медленно, почти с наслаждением, скользили по строчкам «Вещуна». Каждая фраза о «гармонии» и «взаимном уважении» встречала в его взгляде не иронию, а глубокое, почти отеческое удовлетворение. Вторая рука одним воздушным движением помешивала серебряной ложечкой сахар в чашке с горячим, как расплавленное золото, шоколадом. Думать над истинным состоянием Академии? Зачем? Эта задача была аккуратно делегирована. Она лежала не на его плечах, а в тяжёлых, звякающих мешках с галлеонами, которые регулярно и без лишнего шума отправлялись в редакцию «Ежедневного Пророка». Результат был налицо: родители не паниковали, профессора не просыпались по ночам от яростного стука сов в окно, несущих гневные письма от надоедливых семейств или — что ещё хуже — запросы из различных министерских комиссий. Ах, точно. Комиссии. Или, как это было принято называть теперь, «Комитет по благоустройству и соблюдению традиций Хогвартса». Это сообщество возникло всего четыре года назад, и возглавила его, что неудивительно, миссис Донна Мракс. В его состав входил настоящий сливочный цвет родительского сообщества Академии: Люциус Малфой, мистер и миссис Паркинсон, мистер Нотт. И, что было странным диссонарующим аккордом в этой симфонии чистокровного высокомерия, — миссис Молли Уизли. При создании Комитета именно она была самой громкой трещоткой, трезвонившей о «важности родительского контроля», «поддержании дисциплинарных устоев» и «недопущении падения репутации школы». Её, конечно, изначально не хотели брать — слишком шумная, слишком связанная с «не теми» элементами, вроде её же мужа, открыто симпатизирующего магглам. Но Молли провела свою атаку с чисто уизлианской прямолинейностью: намекнула на поток жалоб в Министерство, на возможную шумиху в прессе (сами жалобы были не страшны, а вот предстоящая за ними публичная волна — очень даже) и, что стало решающим козырем, напомнила, что она — чистокровная волшебница, из уважаемого, хоть и обедневшего, рода. А в Комитете, по негласному правилу, могли быть только такие. В кулуарах этот орган студенты и некоторые профессора звали не иначе как «Комитет по особо опасным делам». Он включался в работу только тогда, когда пахло не просто скандалом, а настоящим пожаром, способным опалить репутации определённых фамилий. Обычно это происходило, когда чей-то отпрыск переходил все мыслимые границы. Например, на четвёртом курсе Миллисента Булстроуд по нелепой случайности уронила на профессора Флитвика переносной котёл с «Убийственно-любовным зельем» (рецепт был, разумеется, из библиотеки запрещённых книг, куда она пробралась в погоне за автографом Вуда). Филиус две недели ходил розово-зелёным в крапинку и влюблённо вздыхал при виде любой движущейся мишени. Комитет хранил гробовое молчание. Дело списали на «неудачный опытный образец на уроке». Но когда Драко Малфой, в рамках «шутки», заколдовал дверь гостиной Гриффиндора, впустив туда десяток ядовитых рогатых змей (к счастью, вовремя обезвреженных профессором Стебль), Комитет заработал в ту же ночь. Правда, меры были приняты своеобразные: официальных обвинений Драко не предъявили. Вместо этого Люциус Малфой выступил с пламенной речью о «несовершенстве защитных заклинаний на жилых башнях» и даже выделил личные средства на «улучшение системы безопасности». Дверь укрепили. Инцидент замят. Или тот случай, когда Пэнси Паркинсон в прошлом году умудрилась накурить «Запретником» (довольно редкой и сильнодействующей волшебной травой с галлюциногенным эффектом) весь первый этаж Восточной башни. Пол-Слизерина провело ночь в красочных видениях, а утром не могли отличить свою палочку от банана, и пытались очистить свой инструмент от несъедобной кожуры, а бананом — колдовать. Комитет (а точнее, мистер и миссис Паркинсон) сработал виртуозно: все следы травы были уничтожены, а в отчёте для Министерства магического правопорядка появилась запись о «случайной утечке экспериментального ароматического облака на уроке травологии». Впрочем, мыслить об этой избирательной справедливости было, по большому счёту, мелочно. Даже профессорам. Они, получив свои комфортные, ничем не омрачённые должности, предпочитали рассиживаться в мягких креслах, набитых пухом, попивая чай и обсуждая академические тонкости. Возможно, кто-то из них — скажем, Сивилла Трелони в своих дымных покоях или даже Помона Стебль в теплице среди испарений мандрагор — втайне припрятывал стебельки-другие «Запретника» для личных нужд. Но судить, а тем более доносить, было не то что опасно — энергозатратно. А на это у них уже не было ни сил, ни, что важнее, желания. Система работала. Она грела, кормила и позволяла смотреть на мир сквозь розоватую дымку официальных отчётов и звон галлеонов. И этого было достаточно. Почти для всех. Разумеется, были и те, кому претила эта отлаженная, прогнившая насквозь система. Но что могли сделать даже Гарри и Гермиона? Гарри был слишком занят перепалками со слизеринцами и с замечаниями Министерства о «Запрете использования магии вне Академии», а Гермиона, может быть и могла что-то сделать с этим, но знала, что не сможет сдвинуть эту систему даже на два сантиметра. Рон Уизли же и вовсе давно перестал задумываться о системе и комитете, в эпицентре которого восседала его собственная мать, мастерски покрывающая — в основном — шалости его старших братьев. А близнецы Уизли обожали доставлять проблемы. Это было их естественным состоянием, как дышать или двигаться. Не только другим, но и себе, с упоением прыгая в создаваемый ими же хаос. Их шалости были не просто несуразны — они были алхимическими опытами по смешению абсурда, магии и осязаемого юмора. Например, сегодня они уже успели скормить второкурснику Финесу Финчу «Кошмарные ириски» собственного производства. Эффект был налицо — буквально. Бедняга раздулся, как испуганная жаба, его контуры поплыли, а кожа приобрела перламутрово-зеленоватый оттенок. Казалось, опухоль ещё не достигла пика — Финес, с трудом передвигая ноги-сосиски, ковылял по коридору Западной башни, куда уже стекались гриффиндорцы всех курсов, чтобы посмеяться и пощёлкать на фотоаппараты очередную жертву гениев розыгрыша. А вот в самой гостиной воцарилась временная передышка. Гарри, Рон и Гермиона разбрелись по своим комнатам, оставив у камина тепло и тишину. Тишину, которую почти сразу нарушила Лилит Кейн. Она вошла сюда следом, едва троица скрылась за дверью. В её комнате, по её же заявлению, было «недостаточно тепло». Говоря это, она имела в виду не столько температуру, сколько ауру — камин в гостиной был сердцем факультета, местом силы, куда стекались сплетни, слухи и драгоценное тепло человеческого (и не очень) общения. Лилит, устроившись в углу дивана, уже рисовала в голове план: написать изящную жалобу в тот самый Комитет с просьбой провести каминную сеть для быстрого перемещения из дома прямо в спальню. Ну, или, на худой конец, удостоить лично её комнату таким чудом инженерной и магической мысли. Она представляла, как будет эффектно появляться в облаке пепла, пока остальные тащатся по коридорам с тяжелыми сумками и чемоданами. Гостиная действительно была прекрасна в этот час. Угасающий закат лился сквозь высокие стрельчатые окна, смешиваясь с красно-оранжевым светом бесчисленных свечей, паривших под потолком. Казалось, свечи в каждой башне горели особым светом: здесь — тёплым, живым, почти огненным; в Слизерине — теплым зеленым; в Когтевране — синим; в Пуффендуе — солнечно-жёлтым. Блики плясали на стенах, увешанных гобеленами с рыкающими львами и золотыми узорами, ложились на бархатные диваны и подушки с красными веревочками. Пахло воском, старым деревом и сладковатым дымом яблоневых поленьев. Идиллия длилась ровно три, от силы четыре минуты. Затем дверь гостиной с характерным щелчком распахнулась, впустив не просто двух человек, а целую бурю, двойной ураган, известный как Фред и Джордж Уизли. Было забавно (и немного грустно) осознавать, что они должны были выпуститься ещё прошлым летом. Однако их финальный, титанический по размаху розыгрыш, сорвавший сразу несколько выпускных экзаменов (профессор МакГонагалл до сих пор вздрагивала при виде летающих чернильниц), обернулся не триумфальным уходом, а дополнительным годом обучения. «Повторный курс для особо одарённых в области нарушения спокойствия», — как язвили слизеринцы и некоторые когтевранцы. Возможно, это было и к лучшему: их врождённое обаяние, усиленное аурой безбашенных хулиганов, заставляло трепетать сердца даже юных четверокурсниц, только начинавших познавать смутные муки первой влюблённости. Но сейчас их харизма была Лилит совершенно не к стати. Она мысленно застонала, съёжившись в своём углу, надеясь, что её приглушённый коричневый свитер и юбочка сольются с обивкой дивана. Планы об уютном камине в комнате моментально испарились, уступив место единственному желанию — стать невидимкой. — О, Джордж, взгляни-ка! — раздался голос, который мог принадлежать любому из них. — Кажется, мы прерываем уединённую медитацию. — Или стратегическое планирование, Фред, — отозвался второй, уже прыгая через спинку дивана и устраиваясь напротив Лилит с таким видом, будто сел на свой личный трон. — По лицу видно — мысли витают в высоких сферах. Возможно, о каминной сети? Лилит едва не поперхнулась собственным дыханием. Как они догадались? Она тут же натянула на лицо своё самое беззаботное, слегка насмешливое выражение. — Мечтаю, чтобы у вас обоих внезапно отсохли языки, — сказала она милым тоном, желтоватые глаза сузились. — Или что пониже. Или чтобы ваши «ириски» сработали на вас же. Выглядели бы забавно, два воздушных шарика в мантиях. Фред захохотал. — Жестко! Но оценили. А что до шариков… Мы работаем над возвратным эффектом. Для самообороны, понимаешь ли. — «Развратным» эффектом, — поправил его Джордж, усаживаясь поближе. — А ты, Кейн, слышала новость? — подключился второй, прикладывая ладонь к ее уху. — На востоке готовят вечеринку. Большую. Слухи говорят, что и для некоторых… гостей с других факультетов будут лазейки. Он многозначительно поднял бровь. Лилит почувствовала, как у неё защемило сердце. Вечеринка у слизеринцев. — Ну и что? — пожала она плечами, делая вид, что изучает узоры своих каштановых прядей. — Наверное, снова будут проворачивать трюки с «Запретником» и хохотать с грязнокровок. Но её голос прозвучал чуть тоньше, чем она хотела. Близнецы переглянулись. Они могли быть хулиганами, но не были лишены проницательности. — Скучища, — согласился один. — Полная, — кивнул другой. — Если, конечно, — продолжил первый, вдруг став серьёзным, — не считать, что на таких вечеринках частенько решается, кто в этом году будет мишенью для «особого внимания». Ты же читала «Придиру»? В гостиной вдруг стало тихо. Даже потрескивание поленьев звучало оглушительно. Лилит замерла, её желтые глазки расширились, а губы приоткрылись в попытке хоть какого-то ответа. Она читала. Все читали. Но она не была из тех, кто любил забивать голову тяжёлыми воспоминаниями или дурными мыслями. Это было бесполезно. Немедленной реакцией на дискомфорт у неё было действие. Сейчас, сию секунду. Она резко наклонилась, вытащила из валявшейся у ног сумочки листок пергамента и перо, и с видом полной сосредоточенности принялась выводить изящные строчки. «На рассмотрение Комитета по благоустройству… Предложение об оснащении жилых помещений учащихся персональными каминными сетями…» — Ваша сова свободна, Фред? — бросила она, не отрываясь от письма. Она даже не посмотрела на того, кто сидел слева — всё равно не отличила бы. — Хочешь отправить жалобу в Комитет с помощью Стрелки? — раздался голос, в котором сквозила явная насмешка. — А где твоя сова? — У меня нет совы. Да и зачем? Я не так часто пишу жалобы, — отрезала Лилит, выводя завитушку в заглавной букве. — А как же ты общаешься с родителями? — Никак. Точнее, когда приезжаю домой. И вообще, — она наконец подняла на него взгляд, — вы поможете или я могу перестать вас слушать? Сидели они так ещё минут десять, в тишине, нарушаемой только скрипом пера и тихим хихиканьем близнецов, перешептывающихся между собой. Кейн дописала, запечатала письмо и с театральной добродушностью протянула его одному из близнецов. — Вот. Тот, кого она приняла за Фреда, взял конверт, повертел в пальцах, поднёс к свету, будто пытаясь прочесть сквозь пергамент. — Интересно, что они ответят на это, — протянул он. В его тоне было что-то, от чего у Лилит ёкнуло внутри. А что, если они просто порвут письмо? Или, что хуже, подкинут его кому-нибудь? Но отступать было поздно. Близнецы, похоже, собрались уходить. Лилит встала, будто потягиваясь, и сделала несколько неспешных шагов в их сторону, притворяясь, что поправляет складки на юбке. Она подошла к тому, кто стоял ближе, и, якобы случайно, чуть наклонилась вперед. От него сильно пахло табаком — не сигаретным, а чем-то покрепче, трубчатым, с горьковатой ноткой. Фред. Джордж же, как она успела заметить, чаще пах мёдом, джемом и порохом от своих взрывных конфет. Она аккуратно принюхалась, чтобы окончательно удостовериться. — О-хо-хо! — фальцетом воскликнул Фред, и его лицо вдруг изобразило преувеличенное любопытство. — Джордж, смотри! Наша юная леди, кажется, занята розыском! Он тут же разыграл целую сценку. Принял жеманную позу, склонил голову набок и, подражая её голосу, пискляво спросил: «Фред, это ты?». А потом, к ужасу Лилит, решительно шагнул к ней, схватил её за плечи, чтобы она не могла увернуться, и, глядя ей прямо в глаза, с комической серьёзностью стал обнюхивать. Он наклонился к её шее, к волосам, преувеличенно шмыгая носом. — Пахнешь миндалём… и кедром… и… ты покраснела? — Прекрати, идиот! — выдохнула она, отодвигая юношу. — Прекращаю, прекращаю, — Фред отступил, широко улыбаясь. Но вопрос свой она не отменила. Выпрямившись и с трудом возвращая себе достоинство, она проговорила, глядя мимо него: — Ладно. А какие, собственно, есть лазейки для тех, кого не пригласили? Близнецы переглянулись. На этот раз без шуток. — Вечеринка в воскресенье. В полночь. Через два дня, — сказал Джордж, его голос звучал неожиданно нормально. — В подводном кабинете. Пробраться можно либо со слизеринцем в качестве «гостя», либо зная пароль на потайной ход со стороны озера. Тот, что мимо плакучей ивы. Сердце Лилит забилось быстрее. Пароль. — И… вы знаете пароль? Фред развёл руками с преувеличенной скорбью. — Увы и ах. Это строго охраняемая тайна. Меняется слишком часто. Дают только своим и… избранным гостям. Лилит почувствовала, как её надежда, только что зародившаяся, сдувается, как мыльный пузырь. — Это даже лазейкой назвать нельзя! — выпалила она с горьким разочарованием. — Вы ничем мне не помогли! Всё, что вы сделали, — это разнесли сплетню! — Мы предупредили, — тихо сказал Фред, и его улыбка на мгновение исчезла. — Иногда это и есть помощь. Решай сама, хочешь ли ты туда пролезть. Но если решишь — будь осторожнее, чем сегодня. И с этим они вышли, оставив Лилит одну во внезапно показавшейся слишком большой и пустой гостиной, с письмом к Комитету в руках у них и с новым, опасным знанием — и полным отсутствием реального способа им воспользоваться — у себя в голове. Она не просто думала — она уже выстраивала в голове безупречный, по её мнению, план. Пароли от потайного хода и от основной двери в гостиную Слизерина вполне могли совпадать. Значит, нужно было подкараулить какого-нибудь слизеринца у входа в его же логово и подсмотреть пароль. Но тут же возникала непреодолимая стена: какой гриффиндорец осмелится подойти к дверям, ведущим в Восточную башню? Это было всё равно что надеть на себя табличку «пожалуйста, превратите меня в слизня». Значит, нужна была маскировка. Идеальная. Безупречная. Слизеринская мантия, галстук, самоуверенная походка. И помочь с этим могла только одна-единственная во всей этой каменной громаде. Кьяра Мракс. Пароль она не скажет, но помочь — поможет. Сейчас та, ничего не подозревая, сидела в общей библиотеке. Лилит нашла её без труда — Кьяра всегда занимала один и тот же стол у высокого стрельчатого окна, откуда падал холодный северный свет. Рядом с ней, вальяжно развалившись на стуле, как будто это было её личное бархатное кресло в будуаре, сидела Пэнси Паркинсон. Вид у неё был страдальческий. Её за проделки с «Запретником» заставили написать увесистое эссе по материалам книг, которые она явно видела впервые в жизни. — Ох, ну что за жизнь! — громко вздохнула Пэнси, с силой хлопнув увесистым фолиантом, от которого взметнулось облако пыли. — Я бы сейчас спала на мягкой кровати, воображая… разное. Моё свободное время явно не предназначалось для подобного, тьфу! Кьяре не было свойственно так сумбурно реагировать. Её реакцией было ледяное, почти незаметное сужение серых глаз, после которого раздражение как будто конденсировалось и стекало куда-то внутрь, в глубокий резервуар презрения. Она представила, как встаёт, берёт Пэнси за галстук из зелёного шёлка, выводит из библиотеки и просто швыряет её на каменные плиты коридора, на всеобщее обозрение. Желание было сладким и острым, как лезвие. Но оно навсегда останется просто фантомом, игрой ума. Она лишь тише щёлкнула пером по пергаменту. Сидели они так минут пятнадцать. Тишину библиотеки нарушало только шуршание страниц под пальцами Киары, тяжёлое дыхание Пэнси и далёкие шаги за стеллажами. Пока это шебуршание не прервал другой звук — тихий, настойчивый, как скребущаяся мышь. — Эй, п-с-с-с! Кьяра обернулась. Бросила недоверчивый, острый взгляд вдоль бесконечных рядов пыльных корешков. И увидела. В щели между трактатами по некромантии и сборниками заклинаний XII века мелькнуло знакомое лицо с жёлтыми глазами и темными прядями. Лилит с ужасающе-возбуждённым видом подглядывала за ней, как персонаж самого дешёвого бульварного романа. Пэнси же, кажется, уже несколько минут дремала, её голова всё ниже клонилась к столу, а из уголка рта на дорогую кожаную обложку книги медленно сползала тонкая ниточка слюны. Лилит, наблюдая эту картину, не могла отогнать от себя мысль: Сколько будет стоить тело чистой крови? Вот подойти сейчас, применить заклинание вечного сна из той самой книги про некромантию, закинуть это бархатно-паркинсоновское тело в мешок и отнести на ярмарку в Гленко. Там-то её точно примут как родную! Со всеми почестями, с распростёртыми объятиями и с горой звенящих галлеонов за такой эксклюзивный, «породистый» товар. Она уже почти видела, как пересчитывает монеты в полумраке палатки сомнительного торговца, чувствовала их холодный, волнистый металл под пальцами… Но сейчас она была не в Гленко, а в самом пыльном углу общей библиотеки Хогвартса. И напротив неё, за двумя рядами книг, сидела не будущая добыча, а единственная, кто могла бы помочь с её куда более насущным, хоть и менее прибыльным планом. Попасть в Восточную башню. Любой ценой. Она поймала взгляд Киары и отчаянно замахала рукой, жестом приглашая отойти в сторону. Её лицо выражало такую смесь отчаяния, решимости и хитрой уловки, что Кьяра, несмотря на всё своё высокомерие, почувствовала приступ жгучего любопытства. С обречённым вздохом она отложила перо. — Пэнси, я пойду поищу ещё один том по трансфигурации. Держи мое место, — сказала она ровным голосом. Паркинсон что-то невнятно буркнула, даже не открыв глаз. Кьяра встала и, не глядя в сторону Лилит, направилась вглубь самого дальнего и тёмного ряда, где пахло не чернилами и пылью, а старым переплётом, сыростью и тайнами. Через мгновение Лилит уже хватала её за рукав. — Мне срочно нужна твоя помощь! — выпалила она шёпотом, в котором звенела сталь. — И это не про деньги. Хотя… косвенно. Мне нужен доступ. В Восточную башню. В воскресенье.