Неприкасаемые

В эту ночь заснуть не мог никто. Никто из тех, кто был в Восточной Башне. Музыка просачивалась сквозь каменные стены, сквозь заклинания звукоизоляции, которые кто-то накладывал в спешке и, судя по всему, без особого усердия. Она текла по коридорам, забиралась под двери спален, пульсировала в венах тех, кто остался в подземелье, и тех, кто уже пытался отойти ко сну, но вместо этого просто лежал с открытыми глазами, считая удары баса. Подростковый организм — странная штука. Он может спать на уроках, за завтраком, во время полёта на метле, если очень повезёт с попутным ветром. Но когда нужно действительно уснуть — когда за окном тишина, а в кровати мягко, — он вдруг начинает бунтовать. И виновата в этом не магия. Виновато то самое чувство, которое не даёт покоя: а что, если я пропущу что-то важное? А что, если прямо сейчас, пока я сплю, кто-то становится счастливее, чем я? Как, к примеру, Тара Моррис. Сегодня она не была такой покорной, как обычно. Не сидела в тёмном углу библиотеки, изображая начитанную девочку. Не спорила с сестрой о том, насколько хорош Гарри Поттер. Сегодня она пришла на вечеринку. Кажется, это был не первый раз. Да и тот она помнила весьма туманно: всё началось с бутылки водки, которую принёс Инни Аббот, а закончилось тем, что Помона Стебль нашла её сонную в женском туалете на втором этаже. Кажется, всё это вместилось в два часа. Но сейчас всё было иначе. Сейчас она была трезва, зла и почему-то держала в руках книгу, которую не читала уже час, просто водила пальцем по строкам, делая вид. — Тара, ты пришла, — проговорила Кьяра, сидящая в компании Драко и Арни Уэбстера. Они оккупировали угловой диван — тот самый, с которого был виден весь зал, но который сам оставался в тени. Кьяра сидела, откинувшись на спинку, поправляла сапфировый браслет и выглядела так, будто вечеринка была её личной гостиной, а все остальные — просто приглашёнными. Драко, сидевший рядом, уже успел расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки и ослабить галстук, но даже в таком виде он оставался Драко Малфоем — прямая спина, терпкий взгляд, лёгкая брезгливость в каждом жесте. Арни, напротив, развалился на диване так, будто здесь был его дом, его кресло и его правила. В руке у него тлела «Гуллик», и он затягивался глубоко, с тем особым наслаждением, которое бывает у курильщиков со стажем. — Пришла, — ответила Тара. — Спать бессмысленно. Музыку слышно во всей башне. — Ну так иди спать к Китти, — Арни выпустил дым в потолок, не глядя на неё. — Кажется, у сестрёнки в Пуффендуе комендантский час ещё с восьми. Он поправил короткий хвост одной рукой, потом вдруг передумал, распустил волосы и натянул резинку на запястье. Движение было механическим, отточенным — он делал так сотни раз, даже не задумываясь. Тара промолчала. Слишком очевидно, слишком наигранно и позорно. «Иди спать к Китти» — будто она маленькая, будто не может сама о себе позаботиться. Малфой рассмеялся — коротко, сухо, — и Тара почувствовала, как её щёки заливает краска. — Без костюма не пускают, — продолжила Кьяра, и в её голосе не было насмешки, только констатация факта, отчего стало ещё обиднее. — А комитет знает? — спросила Тара. — Проходи и устраивайся поудобнее, — вдруг заговорил Драко, строго взглянув на Кьяру. В его голосе прозвучало что-то неожиданное — не защита, нет, скорее раздражение от того, что приходится тратить слова на эту перепалку. Тара отошла к дальнему дивану, у которого толпились только те, кому либо было плохо, либо те, кто уснули прямо на полу, подложив под головы мантии. Здесь пахло табаком, дорогим кордиалом и чьей-то рвотой, которую никто не убирал. Идеальное место для чтения. — Не груби ей, — сказал Драко, когда Тара отошла достаточно далеко. — Ты действительно думаешь, что она доберётся до комитета? — Кьяра посмотрела на него с выражением, в котором смешались усталость и презрение. — Драко, ты будешь первым, кто сдаст всех. Не помнишь, как моя фамилия была первой, которую ты озвучил Люциусу в прошлом году? Драко замолчал. Закрыл глаза и притворился усталым — притворился настолько убедительно, что Кьяра на секунду поверила. Но потом он открыл глаза, и в них не было ни капли той театральной сонливости, которую Малфой показывал всегда, когда хотел избежать разговора. — Ладно-ладно, — сказал он, и это «ладно» прозвучало как «отстань». — Да и к тому же, тот случай был единственным. — Да. В остальные моя фамилия была второй или третьей. Кьяра, пожалуй, продолжила бы список — у неё была отличная память на обиды, и она умела ждать, — но её взгляд остановился у ступеней, ведущих на улицу. Там стояли Теодор и Лилит. Или не Лилит, а Элис — сейчас, в этом платье, в этом гриме, с этими жёлтыми глазами, она была кем-то другим. Они о чём-то оживлённо болтали, и Кьяра видела, как Лилит смеётся, но не так, как обычно. Сдержанно, почти кокетливо. А спустя несколько минут они взяли по бутылке огневиски и вышли из подземелья. Кьяра проводила их взглядом, и что-то в её груди сжалось. Она не могла сказать, что именно — ревность, страх или просто досада от того, что её план работал слишком хорошо. Слушать эту надоедливую болтовню не могла и Тара. Не могла так же, как и понять принцип расстановки иерархии. Чистокровный — отлично. Полукровка — терпимо. Однако полукровкой быть не так уж интересно. Наследники Двадцати восьми священных семей любили распускать сплетни про полукровок. Но что же о Таре? Никакие сплетни никогда не доносились про неё. А всё только потому, что она неинтересна. Именно это раздражало её больше всего на свете. Не жестокость, не предрассудки, не то, что её могли назвать «грязнокровкой» — не могли, конечно, она была полукровкой, и это давало ей своеобразный иммунитет. А именно — неинтересность. Она была той самой серой мышью, которую никто не замечает, пока она не заговорит, а когда она заговаривает — все хотят, чтобы она снова замолчала. Она оторвала взгляд от книги, снова взглянула на клубок чистокровных во главе с Уэбстером, который только на словах был таким. На деле он — такой же полукровка, как и она сама. Одно лишь различие между ними было: Арни интересный, а Тара нет. Уэбстер взглянул на неё. Взглянул так, что ей захотелось тут же встать, выкинуть тупую книжку в мусорный бак и выбежать из подземелья. Но это слишком просто. Арни не любил простых. И она не любила простых, хоть и сама была такой. Тара не курила и не пила больше, чем среднеуровневый шестикурсник. Казалось бы, она ещё долго могла рассуждать об этом — о своей неинтересности, о своей ненужности, о том, что даже Китти привлекала больше внимания, чем она, — но её мысли перебил шум. Навязчивый, тихий, как слизь. Кто-то подошёл сзади, опустил ладони ей на плечи. — Тара Моррис. В библиотеке закончились места? — сказал тот, что слева. — Или Китти заняла твою спальню? — сказал тот, чьи руки до сих пор были у Тары на плечах. Голоса она узнала сразу. Фред и Джордж Уизли пробрались на вечеринку. И вид их был ужасающе интересный: у двоих вместо прежних рыжих волос были тёмные пряди, а вместо прежнего высокого роста — средний. Как они это сделали — зелье, трансфигурация, просто встали на колени? — Тара не знала, но выглядело это дёшево и почему-то забавно. — А вы сильно заморочились, — произнесла она, откладывая книгу на кофейный столик, заваленный бутылками. Со всех сторон играла музыка — Теодор притащил маггловский магнитофон, откуда то и дело проскакивали странные слова песен, в которые никому не хотелось вслушиваться. Текст был неважен. Важен был ритм, который заставлял ноги двигаться, даже если ты этого не хотел. Фред (Тара узнала его по родинке у глаза и сильному аромату табака) подсел к ней, пока Джорджа не увела какая-то слизеринка. Кажется, она была одной из тех, кто помог близнецам попасть внутрь. Да, слизеринцы не любили Уизли. А вот слизеринки любили пускать на них слюни и прятать под подушками маленькие вырезки из «Пророка» с их радостными лицами на фоне их лавки. На диване воцарилась особая атмосфера: Фред стал игриво рассказывать Таре о том, как они пробрались в подземелье в компании трёх или четырёх слизеринок. Тара слушала вполуха, кивала, иногда улыбалась — и думала о том, что даже Уизли, которых здесь не должно было быть, интереснее, чем она. Даже их способ проникновения был достоин отдельной статьи в «Ежедневном Пророке». А она просто сидела с книгой, которую не читала, и ждала, когда всё это закончится. Какой-то когтевранец, явно сильно напившись, улёгся прямо рядом с ними на свободную сторону дивана, подпевая играющей песне. Он был совершенно не в ритм и не в голос, и Фред, не прерывая своего рассказа, аккуратно подвинул его ногой, чтобы тот не свалился на пол. Тара посмотрела на этого когтевранца — мальчишку лет шестнадцати, с глупой счастливой улыбкой, — и впервые за вечер позавидовала не чистокровным, не богатым, не красивым. Она позавидовала тому, кто мог просто напиться и забыть, кто он есть. Взгляд скользнул дальше — по головам, по плечам, по мантиям — и упёрся в угловой диван, где Кьяра, Драко и Арни оживлённо обсуждали квиддич. Вернее, обсуждали его Драко и Арни, а Кьяра сидела с таким видом, будто её заставили смотреть, как варят зелье из лягушачьей слизи. — Схватка будет жёсткой, — говорил Арни, затягиваясь. — Поттер выставил нового ловца. Какого-то второкурсника. — Второкурсника? — Драко скривился. — Они что, совсем с ума сошли? — Он в запасе. Говорят, быстрый как чёрт. — Арни пожал плечами. — Но это не проверишь, пока не столкнёшься в воздухе. Кьяра поправила браслет, давая понять, что ей скучно. Арни заметил, но не подал вида. Драко — тоже. Они продолжали говорить о снитче, метлах и тактиках, пока Кьяра не начала рассматривать свой бокал так, будто это было самое интересное, что случилось с ней за последний час. — Драко, — сказал Арни, меняя тему, — до сих пор у тебя тот план? Напиться? Драко кивнул. В его глазах не было ни капли веселья — только усталая решимость человека, который идёт на дело, потому что обещал себе. — Да. — Он поставил пустой бокал на столик. — И мне нужно кое-что для этого. Арни понял без слов. Он достал из кармана мантии маленький свёрток, протянул Драко. — Не увлекайся, — сказал он. — И не здесь. Уходи на улицу. Там тебя никто не увидит. Драко сунул свёрток в карман и поднялся. Не взглянул на Кьяру, не взглянул на Арни — только на ступени, ведущие к запасному выходу, туда, где можно было побыть одному. — Увидимся, — бросил он и пошёл. Кьяра и Арни переглянулись. Ничего не сказали. Потому что спрашивать «что с тобой» у человека, который никогда не отвечает правду, — занятие бесполезное. Драко поднимался по ступеням медленно. Шум вечеринки оставался внизу, но здесь, на полпути к выходу, он слышал уже не музыку, а дыхание. Чужое. Чьё-то. Оно было везде — за каждой шторой, в каждой нише, в каждом углу, куда не доставал свет. Кто-то целовался, прижимаясь к стенам, кто-то сидел на ступенях, обнявшись, кто-то уже потерял ботинки и не собирался их искать. Драко прошёл мимо парочки, которая не услышала его шагов. Парень — слизеринец с пятого курса — прижимал к стене девушку в когтевранской мантии, и его руки были совсем не там, где полагалось быть рукам на школьной вечеринке. — Мерлин, — пробормотал Драко, ускоряя шаг. Он никогда не понимал этого. Не понимал, зачем выносить чувства на показ. Целоваться при всех, обниматься при всех, трогать друг друга при всех — будто это был спектакль, а не то, что должно принадлежать только двоим. Он бы никогда так не смог. Если бы у него были отношения — настоящие, а не мимолётные интрижки, о которых он сам забывал через неделю, — он бы держал их в тайне. Не потому, что стыдно. Потому что это его. И ничье больше. Он вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Здесь, на поляне у аллеи с шипящими розами, было тихо. Звёзды на небе казались неестественно яркими после подземелья, и Малфой на секунду замер, привыкая к темноте. Где-то неподалёку, на другой скамье, у большого старого дуба, сидели двое. Драко не сразу их заметил — там горел только один настенный фонарь, и свет падал так, что ослеплял, если смотреть прямо, но позволял разглядеть детали, если присмотреться. Он попробовал. Попробовал и увидел то, что видеть не особо желал. Теодор. И та девушка. Элис. Они сидели близко, почти вплотную, и у каждого в руке была бутылка кордиала — уже наполовину пустая. Теодор что-то говорил, жестикулируя, а она слушала, улыбалась той самой сдержанной, театральной улыбкой, которую Драко уже видел сегодня. Он хотел отвернуться. Ему не было дела до того, с кем Теодор проводит время. Но что-то заставило его смотреть дальше. Какая-то деталь, которая не вписывалась. Какое-то несоответствие. Теодор и Лилит сидели так близко, что их плечи почти касались. Бутылки кордиала в руках уже успели согреться от тепла ладоней, и Кейн чувствовала, как алкоголь растекается по телу, делая его тяжёлым и в то же время невесомым. Каждое движение давалось с трудом, но при этом хотелось двигаться — танцевать, смеяться, говорить. Она сдерживала себя. Каждую секунду. Каждый вдох. Не смеяться слишком громко — в Гриффиндоре она смеялась от души, запрокидывая голову и хлопая соседа по плечу. Не спорить — она спорила по любому поводу, даже если была не права, потому что спорить было весело. Не закатывать глаза — Кейн закатывала их так часто, что это вошло в привычку. Здесь, рядом с Теодором Ноттом, она была другой. Она была Элис. И Элис была идеальной. — У тебя акцент, — сказал вдруг Теодор, поворачиваясь к ней. — Французский? Лилит замерла. На секунду — всего на секунду — её внутренний мир схлопнулся до одной-единственной картинки. Вот он встаёт. Вот тянет руку к её лицу. Вот проводит пальцем по скуле, стирая грим, и под ним оказывается не бледная вампирская кожа, а её собственная, покрытая парочкой родинок и лживой, кривой улыбкой. Вот хватает её за запястье, тащит к выходу, к фонтану, суёт голову под ледяную воду, и краска течёт с волос чёрными ручьями, обнажая каштановые пряди с теми самыми светлыми прядями, которые нельзя спутать ни с чем. Вот орёт: «Смотрите, смотрите, это же та самая гриффиндорская грязнокровка!» — и все оборачиваются. Кьяра бледнеет. Драко поднимает бровь. Арни ухмыляется. А Теодор смотрит на неё с тем же любопытством, с каким рассматривал бы жука, которого только что перевернул на спину. — Я выросла в дальней части Шотландии, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там язык немного отличается от центрального. Путаюсь иногда. Теодор смотрел на неё несколько секунд, потом кивнул. — В Шотландии, значит, — протянул он. — Далеко от Хогвартса? — Достаточно. Он не стал уточнять. Лилит выдохнула — незаметно, как могла, — и отпила кордиал. Жидкость обожгла горло, и на глазах выступили слёзы, но она не позволила им пролиться. — Хочешь? — Она вытянула из рукава платья помятую пачку «Гуллик». — Твои, кажется, закончились. Теодор удивлённо приподнял бровь. Не потому, что она предложила — а потому, что именно. Сигареты в рукаве, спрятанные от чужих глаз, — это был жест человека, который привык к подпольным играм. Он молча взял сигарету, закурил. Дым смешался с холодным ночным воздухом, и на секунду Лилит показалось, что они не в Хогвартсе, а где-то далеко, в мире, где нет факультетов, крови и иерархии. — Ты играешь в квиддич? — спросил Теодор, выпуская дым. — Нет, — ответила Лилит. И добавила, сама не зная зачем: — Но хотела бы. Она не планировала этого говорить. На самом деле она никогда не думала о квиддиче всерьёз — в Гриффиндоре это было слишком шумно, слишком по-семейному, слишком не для неё. Но сейчас, сидя здесь, с бутылкой в руке и в компании с Ноттом, она вдруг поняла, что хочет. Хочет летать. Хочет быть там, наверху, где все смотрят только на тебя. — Ты можешь прийти на нашу тренировку в понедельник, — сказал Теодор, и в его голосе не было насмешки. — Посмотреть. Я могу тебя потренировать время от времени. Лилит улыбнулась. Улыбка вышла искренней — впервые за вечер. — Да, — сказала она. — Было бы здорово. Но внутри, где-то глубоко, пульсировала тревога: он меня раскусит. Очевидно, раскусит. Я не могу вечно наряжаться и ходить в чужой форме. Они замолчали. Тишина была тёплой, почти уютной — такой, какая бывает между людьми, которым не обязательно говорить, чтобы понимать друг друга. — У тебя помада смазалась, — сказал Теодор. Лилит подняла руку, чтобы поправить, но он её опередил. Его палец — холодный, с едва заметными следами краски — прикоснулся к уголку её губ, и Лилит замерла. Он не убирал руку. Его дыхание было на её губах — тёплое, с запахом кордиала и сигарет, — и она чувствовала, как мир сужается до одной точки, до одного касания. Они поцеловались. Жадно, сочно, как будто ждали этого весь вечер — а может, и дольше. Теодор зарылся пальцами в её волосы, и Лилит почувствовала, как её причёска — тугой узел, который Кьяра так старательно сооружала перед вечеринкой, — распадается на отдельные пряди. Нотт рассмеялся прямо в поцелуй — тихо, хрипло. — Ты на вкус как клубника, — сказал он. Лилит хотела ответить что-то остроумное, но Теодор уже отстранился. Он смотрел на свои пальцы — те самые, которые только что были в её волосах. На них осталась краска. Он поднял глаза. Посмотрел на неё — медленно, изучающе. Перевёл взгляд на её глаза — жёлтые, настоящие. — Тебя ведь не Элис зовут, так? — спросил он. — Что? — Кейн попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ты Лилит, — сказал Теодор, опуская руки. — Не по легенде, а по рождению. Паника нахлынула волной — горячей, липкой, удушающей. Лилит перебирала в голове отмазки, одну за другой, но алкоголь сделал своё дело — мысли путались, слова не складывались в предложения. — Ты понял это только по глазам? — спросила она, надеясь, что голос звучит твёрже, чем она себя чувствовала. — Нет, — Теодор откинулся на спинку скамьи, закинул руку на подголовник. — Ты сказала мне номер своей комнаты. В воскресенье. Помнишь? «Тринадцать». Лилит помнила. Она помнила каждое слово, каждый жест, каждую секунду того вечера. — В комнате номер тринадцать в Восточной башне живёт второкурсник, — продолжил Теодор. — Варнаби. Славный мальчик. Трусливый, правда, как заяц. Я спросил у него, что он делал в «твоей» комнате. Он так трясся, что чуть штаны не намочил. Подумал, что я в чём-то подозреваю его. Варнаби сказал, что ничего не делал, просто по просьбе одной девочки из Гриффиндора купил у Инно «Гуллик». — Теодор сделал паузу, давая словам осесть. — И как ты думаешь, звали ту девочку? Лилит молчала. Она смотрела на него — на его тёмные глаза, на его улыбку с маленькими клыками, на его пальцы, которые всё ещё были в чёрной краске, — и чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Ты ненормальный, — сказала она. — Да, — Теодор кивнул, не переставая улыбаться. — И тебе это нравится. Она хотела возразить. Хотела сказать, что это не так, что он ей не нравится, что вся эта игра — просто игра, просто способ попасть туда, куда её не пускают. Но слова застряли в горле. — Что ты хочешь? — спросила она вместо этого. — В обмен на молчание. Теодор посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у неё мурашки бежали по спине. В его глазах не было угрозы. Не было требования. Было что-то другое — любопытство. Чистое, холодное, хирургическое. — Сыграем в правду или действие? — сказал он. Лилит смотрела на него и понимала, что это не предложение. Это был приговор. Она не расскажет, что было дальше. Никогда. Вечеринка закончилась в воскресенье, около пяти утра. Кто-то ушёл раньше, кто-то остался досыпать на диванах, кто-то пытался найти свою мантию, которую наверняка стащили в качестве сувенира. Уборщицы, которые пришли в подземелье утром, громко вздыхали и качали головами, собирая пустые бутылки и окурки. Теодор не спал. Он сидел в гостиной Восточной башни, смотрел на огонь в камине и ждал. Ждал, когда она придёт. Когда напишет. Когда хотя бы подаст знак. Огонь догорел. Потом загорелся снова — домовые эльфы подбросили дров. Потом догорел опять. Она не пришла. Не написала. Не подала знака.

***

Понедельник наступил так, будто никто и не ждал его прихода. На зельях Снейп ходил между котлами, иногда недовольно цокал и закатывал глаза. Он не говорил о вечеринках — он вообще не говорил ни о чём, кроме формул и ингредиентов. Но когда его взгляд упал на Теодора, который сидел с закрытыми глазами и явно не слушал, профессор остановился. — Мистер Нотт, — голос Снейпа был тихим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Если вам так неинтересно моё занятие, вы можете покинуть класс. И не возвращаться. Теодор открыл глаза. Посмотрел на Снейпа. На доску с формулой. На пустой котёл перед собой. — Простите, профессор, — сказал он. — Бессонница. Снейп смотрел на него несколько секунд, потом развернулся и пошёл дальше, не сказав больше ни слова. Драко, сидевший через парту, бросил на Теодора быстрый взгляд — не любопытный, скорее оценивающий. Нотт поймал этот взгляд и пожал плечами. Малфой отвернулся. Теодор уставился в стену. Он не видел ни формул, ни котлов, ни лиц однокурсников. Он видел жёлтые глаза. И чёрную краску на своих пальцах. И улыбку, которую он успел запомнить до того, как она исчезла.

***

После занятий у команды Слизерина началась тренировка. Квиддичное поле встретило их холодным ветром и низким серым небом, которое обещало дождь к вечеру. Арни, будучи капитаном, уже летал над полем, раздавая указания — капитанская повязка на рукаве, челюсть сжата, грубый голос срывается на команды. Малфой, как нападающий, отрабатывал удары по кольцам — каждый его бросок был точным, злым, выверенным, словно вместо мяча он представлял что-то другое. Теодор носился по полю, пытаясь отдышаться от недавно скуренной пачки слишком крепких сигарет. Мысли его были сжаты. Сжаты не до предела поля, а до того, что было вне его. Она не пришла. Он не ждал её всерьёз — с самого начала понимал, что эта девушка не из тех, кто выполняет обещания, данные под кордиалом. И всё же отсутствие результата раздражало. Не сердце, нет — эго. Теодор Нотт не привык, чтобы его приглашения игнорировали. Это был вопрос профессиональной гордости. — Сегодня ты летаешь как когтевранец на успокоительном, — заметил Драко, поравнявшись с ним. Голос ровный, без насмешки — тупая констатация факта, от которой хотелось скрутить ему метлу в узел. — Просто размышляю. — О чём? Теодор покосился на него. Драко смотрел вперёд, на кольца, где Арни сбивал очередной блок с такой силой, что вратарь едва не слетел с метлы. — О новой стратегии, — соврал Теодор легко, как дышит. — Думаю, Арни слишком давит на защиту, оставляя фланги открытыми. Драко прищурился. Он знал, что Теодор врёт, но спорить не стал. Вместо этого он ускорился и улетел в сторону ворот, бросив на прощание: — Разберёшься — скажешь. Теодор остался один. Он поймал снитч — тот сам прилетел в ладонь, будто издеваясь, — и сжал его с такой силой, что золотые крылья жалобно звякнули. Она не пришла. Ладно. Не велика потеря. Он и не рассчитывал, что эта игра затянется. Просто… было в ней что-то. Какая-то деталь, которая не давала покоя. Акцент, который не вязался с шотландской глушью. Глаза, которые он уже видел раньше. И эта реакция, когда он прижал палец к её губам — она не отстранилась. Не испугалась. Замерла. Как будто ждала. Теодор усмехнулся, разжал ладонь и выпустил снитч обратно в поле. Он нырнул вниз, к раздевалке, даже не взглянув на трибуны. Потому что если человек не пришёл, когда его пригласили, значит, он либо трус, либо умён. Теодор пока не решил, к какому типу отнести Лилит. Но он собирался это выяснить. Просто не сегодня. И не на поле. Арни уже сидел в раздевалке, стягивая форму, когда Теодор вошёл. Малфой возился с ремнями щитков — вечно они у него застревали. Теодор заметил, как Арни потянулся, снимая через голову мантию, — широкие плечи, рельеф мышц, обтянутых тонкой тканью рубашки, и ни капли жира, только сухие жилы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Он не был похож на тех качков, которые часами таскают гири в тренажерных залах, — его тело было выстроено полетами на метле и бесконечными тренировками, функциональное, злое, поджарое. Даже сейчас, уставший после двух часов в воздухе, он двигался с той ленивой грацией хищника, которая заставляла слизеринок сглатывать, когда он проходил мимо. Драко, сидевший через две скамьи, выглядел иначе. Не хуже — по-другому. Он не состоял из этих тяжелых, грубых мускулов, которые Арни нарабатывал годами. Драко был суше, острее, словно его тело точили не физическими нагрузками, а самой породой — длинные мышцы, руки, которые при развороте метлы рисовали в воздухе дуги, до которых Арни с его мощью никогда бы не дотянулся. Именно поэтому он был нападающим — не тараном, а хирургом. Каждый его удар был не силовым, а выверенным до миллиметра. Он не вбивал квоффл в кольца, он вкладывал его туда, с холодной точностью, которую не дают ни гормоны, ни ярость. Арни был капитаном, потому что его боялись. Драко был нападающим, потому что его побаивались иначе — не зная, в какой момент он решит показать, на что способен на самом деле. — Ну что, Нотт? — Арни поднял голову. — Снится кому-то? — Снится, — Теодор бросил сумку на скамью и сел рядом. — Тебе, например, пора прекращать орать на поле. Уши закладывает. — Это называется руководство. — Это называется «я капитан и могу делать что хочу». Арни усмехнулся, но промолчал. Он знал, что Теодор прав. Сегодня он перегибал палку. Но команда должна бояться, а не уважать — так он считал. Страх дисциплинирует лучше любого уважения. — Ты сегодня сам не свой, — заметил Арни, затягиваясь сигаретой. — Драко говорит, ты вчера весь вечер пропадал с какой-то девчонкой. С сестрой Кьяры. Теодор пожал плечами. — Было дело. — И? — И ничего. Она не пришла сегодня. Арни приподнял бровь. — Такая себе сестра. Или подруга. Или кто она там Кьяре. — Возможно, — Теодор потянулся за своей сумкой, делая вид, что ищет что-то важное. На самом деле он просто не хотел продолжать этот разговор. Не потому, что ему было больно. А потому, что он ещё не решил, какую информацию можно выдавать, а какую — нет. Арни смотрел на него несколько секунд, потом кивнул, как будто понял что-то своё. — Ладно. Твои дела. Но если она окажется ненормальной, не жалуйся. — Я никогда не жалуюсь. — Знаю. Поэтому ты и бесишь. Теодор усмехнулся. Это было правдой. Он бесил многих. И ему это нравилось. Они переоделись в тишине, нарушаемой только звуками расстегиваемых пряжек и шуршанием мантий. Драко уже вышел, даже не попрощавшись — он всегда так делал, когда был не в духе. Теодор и Арни остались вдвоём. Вышли из раздевалки вместе. Вечер был холодным, и над Холодным морем уже сгущались сумерки. Арни закурил, предложил Теодору. Тот отказался — и так накурился за день. — Что будешь делать? — спросил Арни, выпуская дым в небо. — Ничего, — ответил Теодор. — Пока ничего. Он не собирался бегать за той, кто решил исчезнуть. Но он собирался узнать, почему она исчезла. Потому что Теодор Нотт ненавидел загадки, у которых нет ответа. А эта загадка была слишком интересной, чтобы оставить её неразгаданной.