Одиночество на небесах

❝ С серпом великан по лужайке идет.

И все, что увяло, и все, что цветет,

Срезает равно беспощадной рукой,

Мольбою не тронуть его никакой,

Мы травы, а время — косарь, что на луг

Ступив, без разбору все косит вокруг;

Всех губит, не глядя, кто молод, кто сед,

Губя, не щадит и младенческих лет.

Таков нашей жизни извечный закон,

Ведь каждый рожденный для смерти рожден;

В дверь входит, выходит из двери другой.

Измерен наш век беспощадной рукой. ❞

***

      Январь выдался лютым. Ветер гнал снежную пыль по мраморным плитам дворцовых террас, врывался в окна со скрипом ставней, но даже эта стужа не могла сравниться с холодом, что сковал сердца обитателей дворца. Страх прокрался в тёплые покои, затих в сумраке длинных коридоров, дышал в затылок каждому, кто ещё оставался здоров.       Оспа.       Сначала она пришла незаметно — лишь одна из наложниц почувствовала недомогание. Сутки назад она смеялась, нежилась в бане, переговаривалась с подругами о грядущем празднике. А теперь лежала на постели, задыхаясь в лихорадке, с телом, покрытым красными гнойниками. Врачи переглядывались, их пальцы дрожали, когда они осматривали её. Ещё немного — и страх сделается явным. Но к тому моменту девушка уже захлёбывалась стоном боли.       Наутро её не стало.       Дворец вздрогнул, но пытался не верить в худшее. Кто-то говорил, что это просто случайность, кто-то надеялся на ошибку лекарей. Однако, когда к полудню слегли ещё две девушки, а к вечеру ещё одна, сомнений не осталось. Глаза полны ужаса. Шёпот в гареме — не молитвы, а сдержанные рыдания.       Заперли ворота. Перекрыли все выходы. Всех слуг рассортировали, разделили даже самых преданных. Стражники получили приказ никого не впускать и не выпускать, а тех, кто осмелится ослушаться, карать беспощадно. Но было ли в этом спасение? Болезнь уже пустила корни. Она не считалась со статусом, кровью и преданностью. В гареме воцарилась паника. Женщины, что вчера ссорились и сплетничали, теперь сбивались в группы, молясь о защите. Кто-то отчаянно бился в двери, умоляя впустить их в султанские покои — там, где было безопасно. Но приказы были отданы: никто не должен был приближаться.       Внутри покоев — напряжённая тишина. Дыхание сдержанное, пальцы стиснуты в молитвенных четках, но даже молитвы звучат приглушённо, словно их тоже сковал страх. Никто не знал, кто следующий.

***

      Первые дни после введения карантина тянулись мучительно медленно. Казалось, что дворец застыл в тревожном оцепенении, вдыхая ледяной воздух страха. Никто не говорил вслух о самом страшном, но напряжение висело в воздухе, пронизывая каждый шаг, каждый взгляд. В покоях султанской семьи царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь взволнованными голосами лекарей за дверью да шёпотами молитв.       Но вскоре стало ясно — болезнь проникла за запертые двери, пробравшись сквозь любые заграждения.       Фюлане султан первой почувствовала неладное. Сначала лёгкая слабость, которую она списала на тревогу и бессонницу. Затем пришёл жар, от которого бросало то в лихорадочный пот, то в ледяной озноб. Она не хотела верить. Не могла. Но когда на запястьях проступила сыпь — сначала едва заметная, а потом, словно вспыхнувшая пламенем, покрывшая руки красными пятнами, — всё стало очевидно. Её рвало, тело ломило, словно кто-то разрывал его изнутри.       Лекари не колебались.       Махмуда, её сына, забрали немедленно. Она даже не успела понять, что происходит, как руки слуг уже уносили его прочь.       — Нет! — голос её дрогнул, но она бросилась вперёд, спотыкаясь, хватаясь за воздух. — Верните его! Верните моего сына!       Но силы быстро покинули её. Колени подломились. Кто-то удержал её за плечи, не дав упасть. Она рванулась, но хватка была крепкой.       — Это необходимо, султанша, — раздался ровный, но осторожный голос главного лекаря. — Вы должны быть изолированы. Шехзаде не должен пострадать.       Он не смотрел ей в глаза.       — Он мой ребёнок! — её голос стал сорванным, полным боли. — Вы не имеете права…       Но права у неё больше не было.       Двери с глухим стуком закрылись перед её глазами.       Она осталась одна. Одна — с болезнью, страхом и страшной мыслью, что, возможно, она больше никогда не увидит своего сына.

***

      Несмотря на все меры предосторожности, эпидемия продолжала распространяться. Хасан, второй сын султана, заболел внезапно. Ещё утром он весело бегал по покоям, капризничал, требовал внимания — живой, светлый, шумный, как любой семилетний ребёнок. Но к вечеру стал вялым, отказывался от еды, глаза потемнели от усталости.       Гюльфем успокаивала себя — переутомился, наигрался. Но ночью его затрясло в ознобе, губы пересохли, а лоб горел под ладонью, словно его подожгли.       Высокая температура, горячечный бред.       Гюльфем султан металась возле постели сына, меняла холодные компрессы, шептала ему, гладила по спутанным волосам. Врачи давали настои, но их голоса уже звучали пусто. Она слышала их, но не верила. Как он мог умереть? Как? Совсем недавно он держал её за руку, прижимался к ней в страхе перед грозой, смеялся звонко, как серебряный колокольчик.       — Открой глаза, мой луноликий… Пожалуйста… — её голос дрожал, словно тонкая ниточка, готовая порваться.       Хасан слабо пошевелился, ресницы дрогнули, но веки так и не поднялись. Его маленькие пальцы слабо сжали её руку.       — Мама… больно…       Она прижала его к себе, качала, как в колыбели, шептала молитвы. Как будто можно было отогнать смерть, упросить её, предложить себя вместо него.       Но он уже не слышал.       Два дня агонии.       А затем — тишина.       Слуги опустили головы, отвели взгляды. Лекари переглянулись, но никто не посмел сказать это слово вслух. Гюльфем знала.       Когда его маленькое, неподвижное тело подняли с постели и унесли, она не закричала. Не упала в обморок. Она просто осталась сидеть на коленях у пустой кровати, глядя в одну точку.       Словно вместе с ним умерла и она.       Словно холодная рука сжала её сердце, выдавив из него жизнь.

***

      Фюлане уже не узнавали.       С каждым днём болезнь вытягивала из неё жизнь, забирала силу, красоту, саму её сущность. Кожа, некогда гладкая и нежная, покрылась уродливыми язвами, лицо осунулось, глаза, некогда сиявшие гордостью, теперь горели только лихорадочным блеском. Но даже больше, чем боль, её разъедала ненависть.       Она слышала шёпоты среди слуг и лекарей, что прислуживали в ее комнатах.       — Махидевран здорова.       — Её сыновья не заболели.       — Даже беременность не прервалась.       Слуги говорили тихо, думая, что она не слышит, но умирающие всегда слышат лучше всех. Эти слова резали её разум, выжигали душу.       Почему она? Почему её сына отняли, а у Махидевран остались оба? Почему судьба была так жестока? Или… не судьба?       Ярость давала ей силы. Она не могла просто лежать и ждать смерти, пока другая женщина — та, что всегда стояла у неё на пути — жила, будто ничего не случилось. Она дождалась ночи. Слуги расслабились, думая, что Фюлане уже не способна встать с постели, что её тело слишком измождено, но она заставила себя подняться. В комнате закружилось, ноги едва держали, но ненависть толкала её вперёд.       Холодные коридоры встретили её гробовой тишиной. Каждый шаг давался с трудом, дыхание сбивалось, но она шла, пошатываясь, касаясь стен. Лихорадка жгла её изнутри, а губы беззвучно повторяли одно имя.       Махидевран.       Когда она ворвалась в её покои, та еще не спала.       — Это ты! — голос Фюлане дрожал, охрипший, наполненный отчаянием и злостью. — Это ты сделала!       Махидевран вскочила с ложа, не веря своим глазам.       — Ты потеряла рассудок, Фюлане. Вернись в свои покои, ты больна!       Но Фюлане не слышала. Она видела перед собой только врага. Ту, что осталась целой, невредимой, счастливой.       — Почему ты жива? — её голос срывался. — Почему твои сыновья живы, а я заболела, моего ребёнка отняли, Хасан мёртв?!       Слёзы текли по её измождённому лицу, смешиваясь с потом и лихорадочным румянцем. Она бросилась вперёд, схватила соперницу за волосы, но сил уже не хватало. Рывок оказался слабым. Махидевран быстро оттолкнула её, и Фюлане рухнула на пол. Она тяжело дышала, глядя на соперницу снизу-вверх, но в её глазах не было покорности. Только ненависть. Только отчаяние.       — Проклятая… — выдохнула она.       Махидевран не двигалась, её грудь тяжело вздымалась.       И тогда вбежали слуги. Фюлане попыталась сопротивляться, но её руки обессиленно упали. Её подняли, унесли прочь. Больше её никто не видел. Она исчезла за запертыми дверями. И через несколько дней скончалась в одиночестве.

***

      Новость о смерти Фюлане пришла тихо, без лишнего шума.       Слуги, не осмеливаясь взглянуть в глаза Махидевран, прошептали всего два слова.       — Фюлане-султан умерла.       Она не ответила. Не вздрогнула, не спросила подробностей, не помолилась. Лишь молча опустилась на колени перед зажжёнными свечами. Пламя дрожало, как и её руки. Она не желала Фюлане смерти. Но в глубине души знала — та желала ей зла.       «Почему ты жива?»— шептала ей в лицо Фюлане, умирая. Но судьба не различает справедливых и несправедливых.       А на следующее утро всё изменилось. Махидевран почувствовала, что с её телом что-то не так. Сначала была слабость. Затем головокружение. Она попыталась встать, но мир пошатнулся. Её тут же вырвало. Слуги заметались. Кто-то побежал за лекарями. Жар сковал тело, ломота пронзила суставы. Словно в груди поселился раскалённый уголь, обжигая изнутри. Когда на её коже появилась сыпь, она поняла — это болезнь. Но даже тогда она думала не о себе.       Она приказала проверить сыновей. Мустафа был здоров, и его сразу забрали в отдельные покои под наблюдение лекарей, как и его старшего брата — Махмуда. Но младший, Ахмед, её маленький, хрупкий Ахмед, уже метался в горячке.Она бросилась к нему.       — Нет… нет… Аллах, прошу, только не он! — Она прижимала его к себе, ощущая, как горит его кожа, как он дрожит в её руках.       — Мама… — его голос был слабым, он искал её взгляд, но веки дрожали, словно ему не хватало сил держать их открытыми.       — Я здесь, мой свет, мама здесь!       Она гладила его влажные от пота волосы, касалась его горячего лба губами, молила небеса. Но болезнь не ведала жалости. Время потеряло смысл. Где день, где ночь — всё смешалось.       Махидевран то засыпала от усталости прямо у кровати сына, то просыпалась в ужасе, сжимая его маленькую ручку. Она слышала голоса. Чьи-то разговоры. Кто-то плакал. Кто-то молился. Лекари приходили, что-то делали, что-то говорили…       Но Ахмед становился только слабее. И в одно из утра его дыхание исчезло. Тело больше не дрожало. Губы слегка приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но не успел.       Махидевран не сразу поняла. Она ещё какое-то время качала его, баюкала, шептала нежные слова.       — Ахмед… мой мальчик… мой родной… проснись…       Она не слышала, как слуги рыдали за её спиной. Не видела, как лекари опустили головы.       — Ахмед… хватит спать… открой глаза…       Голос сорвался, руки задрожали.       — Ахмед, я приказываю тебе, открой глаза!       Но он не открывал. А потом крик сотряс дворец. Крик матери, потерявшей ребёнка. Крик, от которого заходилось в груди, от которого звенело в ушах. Крик, в котором было всё — боль, отчаяние, мольба, ненависть к судьбе. Слуги бросились к ней, но она отбросила их, прижав бездыханное тело к себе. — Нет! Не трогайте его! Он ещё дышит! Он живой, я знаю!       Но Ахмед был мёртв. Она не отпустила его. Её пришлось уговаривать, умолять, отнимать ребёнка почти силой. Она боролась, как раненая львица. Когда его тело унесли, она просто упала на пол. Не кричала больше. Не плакала. Просто сидела, покачиваясь вперёд-назад, сжимая пальцы в кулаки. И тогда все поняли — часть её души умерла вместе с сыном.

***

      Мраморные залы дворца, некогда наполненные жизнью, эхом отражали шаги людей в траурных одеждах. Смерть забрала своё — и теперь дворец должен был отдать ей положенное.       Траурная процессия начала движение ранним утром, когда туман ещё клубился над Босфором. Впереди, в гробах, укрытых чёрным бархатом, покоились два маленьких тела. Хасана, второго сына султана и Гюльфем, и Ахмеда, младшего сына Махидевран, выносили одновременно. Гробы были крошечными. Невыносимо крошечными.       Женщины гарема, стоявшие вдоль коридоров, опускали головы и шептали молитвы. Некоторые из них утирали слёзы, но никто не смел заплакать вслух. Плакать было дозволено только матерям.       За процессией медленно наблюдала Гюльфем султан. Её взгляд был потухшим, лицо мраморным. Она не оплакивала сына, не причитала, не кричала в отчаянии. Она просто стояла, как тень, как пустая оболочка.       Рядом с ней застыла Махидевран, осунувшаяся, слабая после болезни. Её глаза покраснели, губы дрожали, но она упрямо сжимала кулаки.       Мустафа, её старший сын, стоял следом. Он не понимал, почему его младшего брата несут в этом странном ящике, почему мать больше не улыбается ему, почему все вокруг молчат. Но он чувствовал — что-то ужасное произошло.       Дальше в траурной процессии несли тело Фюлане султан. Её покрывало скрывало лицо, и больше никто не произносил её имя. Она ушла в гневном крике, в безумной агонии. И теперь её выносили в тишине.       Тишина была гулкой, как набат. Когда траурные ворота открылись, процессия вышла во внутренний двор. В сером январском небе кружили вороны, будто тени самой смерти. Султан не пришёл. Он не был здесь, не смотрел, как выносят его детей, его женщин. Но во дворце знали — он знал. Он знал, но не мог вынести этого зрелища. Маленькие гробы вынесли за стены дворца, туда, где их тела должны были обрести вечный покой.       Гюльфем и Махидевран остались стоять у ворот, провожая их взглядом. И когда последний звук шагов растворился в тумане, когда последние силуэты исчезли за поворотом, воздух наполнился едва слышным рыданием. Одна из служанок сорвалась и закрыла лицо руками. Но никто не осудил её. Потому что в этот день плакали все.

***

      К марту болезнь ушла, словно её никогда не было. Но дворец уже не был прежним. Он стал тише. Пустые коридоры помнили шаги тех, кто больше никогда по ним не пройдёт. Ветер, гулявший между колонн, приносил эхо старых голосов — смех детей, приглушённые разговоры наложниц, взволнованные молитвы женщин, потерявших всё. Но теперь всё это кануло в прошлое. Тени смерти остались повсюду — в резных узорах стен, в холодных мраморных полах, в сердцах тех, кто выжил.       Гюльфем не улыбалась. Раньше она любила весну. Любила смотреть, как расцветают сады, как солнце заливает террасы мягким светом. Но теперь она не видела в этом смысла. Она сидела у окна, обхватив себя руками, раскачивалась вперёд-назад. Тихо. Без слёз. Без слов. Шаги в её покоях стали неслышными. Слуги боялись потревожить её. А если она и говорила, то только с призраками прошлого. Её шёпот касался пустоты.       — Мой луноликий… мой мальчик… ты же любил весну… смотри, Ахмед, она пришла… но тебя нет…       Но ответом ей был лишь ветер.       Махидевран сидела на террасе. Её руки лежали на коленях, взгляд был устремлён в даль. Там, чуть дальше в лучах солнца, бегал Мустафа. Он смеялся, играл, иногда поглядывал на мать, будто проверяя, смотрит ли она.       Но она не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Горе?       Она видела его — сильного, крепкого мальчика, её первенца, её надежду. Но каждый раз, глядя на него, она видела Ахмеда. Он тоже должен был бегать по траве. Он тоже должен был смеяться. Но он лежал в сырой земле. И беременность прервалась, организм не справился с такой нагрузкой. Она думала обо все этом, и тогда в её душе просыпался страх. Если болезнь могла забрать Ахмеда, могла забрать Хасана… Она может прийти за Мустафой. Эта мысли терзали её.       Каждый раз, когда он чихал, когда уставал, когда вдруг становился тише, её сердце сжималось от ужаса.       «Если его не убила болезнь, убьёт судьба…» — Она не хотела верить в это. Но жизнь научила её бояться.       А султан?       Султан молчал. Он долго стоял у окна своих покоев, глядя в пустоту. Капли дождя стекали по стеклу, словно невидимые слёзы. Но он не плакал. Он просто стоял. Его руки были сцеплены за спиной. Плечи напряжены. Но если посмотреть ближе, можно было увидеть, как дрожат его пальцы. Два сына мертвы. Первая женщина, мать его сына, ушла.       Но один сын был жив. Махмуд. Восьмилетний мальчик, которого когда-то унесли прочь, чтобы спасти от болезни. Он выжил, но он остался один. Без матери. Фюлане больше не было, и никто не мог заменить её.       Мальчик не плакал. Он сжимал губы, сдерживал слёзы, но в его взгляде читалась тоска, слишком глубокая для его возраста. Он был шехзаде. Но теперь — без матери, без защиты, без тепла её рук.       Султан знал, что должен заботиться о нём. Знал, что Махмуд нуждается в отце, но он не двигался. Он смотрел в пустоту и чувствовал, как что-то внутри него угасает.       Где-то там, в саду, бегал Мустафа. Живой. В других покоях — Махмуд. Тоже живой.       «Но насколько долго?»       Султан сжал кулак. Всё изменилось. Смерть прошлась по дворцу, оставив после себя руины. Но дворец жил дальше. И жизнь продолжалась. Вопрос был в том, сумеют ли они жить вместе с ней.

***

      Я выжила. Я не знаю, как. Болезнь унесла многих, но я осталась. Как будто судьба пощадила меня. Или, может быть, наказала.       Я сидела в углу, спиной к стене. Холод камня пробирает до костей, но я не двигалась. Мне казалось, если я сделаю хоть одно лишнее движение, что-то оборвётся. Что-то рухнет. Мир вокруг словно застыл.       Я слышала только приглушённые шаги в коридорах. Слуги боятся говорить вслух. Здесь, во дворце, до сих пор пахнет смертью. Я смотрела на свои руки. Они чистые, но я помню, как оттирала их от крови. Не своей.       Ещё несколько недель назад здесь звучал детский смех. Я слышала, как бегал шехзаде Хасан, как он играл, шалил, как его мать, Гюльфем султан, ласково журила его. Теперь Гюльфем сидит в темноте и смотрит в пустоту. А мальчик лежит в земле. Я видела, как его тело уносили в саване. Маленький, беззащитный, словно сломанная кукла. Я не могу выкинуть это из головы.       Я жила в мире, где болезни можно победить. Где у детей есть врачи, есть вакцины, есть будущее. Но здесь…       Здесь нет защиты. Ты жив, пока Аллах позволяет тебе дышать. Пока судьба не укажет на тебя своим безжалостным пальцем. Женщины молятся. Они молятся за своих сыновей, за своих мужчин, за свою жизнь. Но я вижу страх в их глазах. Они знают, что молитвы не всегда спасают.       Я помню, как Фюлане султан кричала, когда у неё отобрали сына.       — Верните моего ребёнка!       Её голос до сих пор звенит у меня в ушах.       Она боролась. Она металась в жару, срывала повязки, пыталась сбежать. Её удерживали, её запирали, но разве можно запереть материнское сердце? В её глазах было отчаяние. Она не просила пощады. Она уже знала свой конец. А потом… потом я видела, как слуги молча чистили её покои. Словно её никогда не было. Они боятся даже говорить её имя.       А обычные наложницы, слуги? До которым никому не было дела. Сколько тел вынесли за последний месяц из дворца. Сколько незнакомых имен были вписаны в тетрадь, как почившие? Сколько?       Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Время здесь другое. Здесь нет прошлого и будущего. Только настоящее, цепляющееся за жизнь, как утопающий за доску. Женщина в теле рабыни. Женщина, которая уже видела этот мир с другого ракурса. Я жила там, где люди считают себя бессмертными, а смерть — случайностью. Здесь смерть — часть жизни. Она ходит рядом. Она дышит в спину. И никто не знает, чей черёд следующий.       Я сжимала кулаки, хотелось кричать. Хотелось разбить эту реальность, сказать этим женщинам, что в будущем их дети не будут умирать от таких болезней. Что мир будет другим. Но они не услышат. И я ничего не могу изменить. Мне остаётся только смотреть, как по коридорам дворца тянутся тени.

***

      К середине марта во дворце стало заметно тише. Не той мёртвой тишиной, что царила во время эпидемии, а особой, настороженной. Как будто стены всё ещё помнили стоны больных, плач потерявших детей матерей и шаги слуг, спешивших с дурными вестями. Но время шло, и дворец, будто огромный живой организм, начинал дышать ровнее. Залы снова начали заполняться шелестом одежд, приглушёнными разговорами, звуками струнных инструментов.       Женщины гарема, осунувшиеся, похудевшие, с потухшими глазами, медленно возвращались к своим обязанностям. Они знали: жизнь продолжается, и султан не потерпит слабости.       Слуги больше не ходили крадучись, словно боялись потревожить саму смерть. Они вновь подняли головы, вновь взяли в руки тряпки и вёдра, вновь зажигали свечи в покоях, словно изгоняя мрак, оставшийся после зимы.       Во дворце вновь стали слышны детские голоса. Мустафа бегал по коридорам, прятался от своих нянек, смеялся. Остальные дети, уцелевшие, снова начали учиться, играть, наполнять дворец жизнью.       Но не все могли так просто вернуться к жизни.       Гюльфем-султан, теперь уже Гюльфем-хатун всё ещё носила траур, и никто не видел её смеющейся. Она принимала еду, спала, разговаривала, но в её глазах осталась пустота. Поговаривали, что Валиде-султан хочет отправить ее в Эдирне — поправить здоровье и дать время после столь тяжелых событий.       Махидевран была бледна, будто жизнь вытекла из неё вместе с сыном. Она стала реже выходить в сад, меньше говорила. Временами она подолгу сидела у окон, наблюдая за Босфором, будто искала там ответы.       Султан был сдержан. Он не говорил о потерянных сыновьях, не произносил имён. Он вернулся к делам, снова заседал в диване, снова слушал доклады, снова вершил судьбы, готовился к походу. Но он изменился.       Во дворце не устраивали празднеств. Музыка играла тише. Даже весенние тюльпаны в саду, казалось, распустились не так ярко, как в прошлые годы. Но жизнь продолжалась. Смерть отступила, и дворец, умытый дождями марта, постепенно оправлялся от зимнего кошмара. Люди снова шептались в коридорах, снова улыбались, снова строили планы.       И только ветер, гуляя по тёмным галереям, уносил с собой эхо той зимы, когда во дворце умирали дети.

***

      Вечернее солнце едва пробивалось сквозь резные ставни, отбрасывая на пол золотистые узоры. Комната была наполнена теплом уходящего дня, но сам Махмуд сидел в углу, словно не замечая света. Он больше не бегал по дворцу, не смеялся, не тянулся к рукам слуг.       Слуга осторожно поставил перед ним поднос с едой, но мальчик даже не посмотрел.       — Шехзаде… Вам нужно поесть, — мягко напомнил евнух.       Махмуд молчал.       — Ваш учитель скоро придёт, он будет рад, если вы…       Мальчик резко встал и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Слуга вздохнул, посмотрел на нетронутую еду и тихо убрал поднос. По ночам дворец замирал, но даже в тишине можно было услышать шаги — лёгкие, едва слышные.       Махмуд сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел в ночь. Он не плакал. Слёзы давно высохли. Только глаза его оставались пустыми. Только тень матери всё ещё стояла рядом — невидимая, неосязаемая. И никто не мог её заменить.