Одиночество на небесах

Я сидела в ташлыке вместе с остальными девушками, завтракая и пытаясь не обращать внимания на гул разговоров, который заполнял помещение. Утро было тёплым, ленивым, и даже прохладный шербет казался слишком сладким. Хюррем-хатун неожиданно присоединилась к нам и, к удивлению, многих, села рядом с Марией за общим столом. Обычно она предпочитала есть в своих покоях, где блюда подают на золочёных подносах, а служанки кланяются, не поднимая глаз, причиной тому были не самые лучшие отношения с жительницами гарема. Она любила нет-нет да вступить в перепалку с какой-нибудь наложницей, и поднимала крики и ругань. Нигяр-калфа не раз отчитывала свою подопечную, но все без толку. Я не понимала, зачем она пришла сюда, но одна мысль всё же закралась — возможно, чтобы напомнить всем о своём положении, о том, кто здесь любимая женщина султана. — Что с тобой, Хюррем-хатун? Настроения нет? — спросила Айше с той самой притворной любезностью, за которой всегда скрывался укол. — Или новая наложница покой твой нарушила? Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Не нужно было быть ясновидящей, чтобы понять, на кого она намекает. Вот не могут они жить мирно, без язвительных слов в адрес других. Им же нужна пища для сплетен. Иногда думаешь, что с них взять? Многим-то и двадцати и нет, они же молодые, зеленые. Но с другой стороны живут они в гареме не мало, с правилами и этикетом ознакомлены, а соблюдать их все не хотят. — Не стоит переживать. Смотри, Лайле-хатун уже здесь, — добавила Айше, бросив на меня взгляд, полный тонкой издёвки. Хюррем сразу повернулась, её глаза быстро нашли меня, просканировали с головы до пят и прищурились, и я увидела в них ту мстительную вспышку, которая появлялась всякий раз, когда она чувствовала угрозу. Я не испугалась, но и не чувствовала себя спокойно. Лучше уйти, пока всё не перешло в нечто большее. Я встала из-за стола и направилась ко второму этажу, стараясь не выказывать спешки. — А ну стой, хатун! — голос Хюррем раздался громко, резко, как удар. Я обернулась, и в следующий момент её пальцы с силой вцепились в моё предплечье. Сдавила так, что я едва не вскрикнула. Сжав зубы, я склонила голову, чтобы взглянуть фаворитке в глаза. Все же я была выше нее, как и многих девушек гарема. — Кто ты такая? — прошипела она почти в лицо. — Лайле, — спокойно ответила я. — Тебе ведь уже сказали. — Ты была у повелителя? — её голос стал ниже, опаснее. — Как ты посмела? Кто тебе разрешил? Я посмотрела ей в глаза и, стараясь говорить тихо, чтобы не слышали окружающие, ответила. — Он позвал — я пошла. Ну откуда ей знать, что меня отправила Валиде, только если Нигяр-калфа объяснит позже. Это могло только навредить, а Хюррем наверняка нашла бы способ использовать эту правду против меня. — Ложь! — выкрикнула она, и на лице её отразилась почти истерика. — Ты врёшь! Повелитель не мог тебя позвать! Лгунья! Я не успела отшатнуться, как её ладонь с хлёстким звуком ударила по моей щеке. В глазах потемнело, я покачнулась и упала на пол, ударившись копчиком о мрамор. Боль пронзила всё тело, и все же не сдержавшись, я вскрикнула. Ну все! Все же границы надо бы знать, а то глядишь и убить может. Не успела я подняться, и подойти к ней, как к нам поспешили калфы. — Хюррем-хатун, что вы делаете? — Нигяр-калфа с испугом подбежала и схватила её за плечи, пытаясь оттащить назад. — Ты ума лишилась? Что за бардак? — Не трогай меня! Она врёт! Она всё врёт! Повелитель не мог её позвать! Она лжёт! Лгунья! Хюррем вырывалась, кричала, выкрикивала всё новые обвинения, пока её голос не начал срываться.

***

Хюррем вошла в покои Валиде медленно, будто заранее чувствуя, что её ждёт. Она старалась держать голову ниже, но выражение лица выдавало тревогу. За дверью тихо осталась Нигяр. Валиде не встала, но села ровнее, чётки теперь лежали рядом. — Я думала, ты достаточно долго находишься в этом дворце, чтобы понимать, где заканчивается допустимое, Хюррем-хатун. — Валиде-султан… — начала та, но голос её прозвучал неуверенно. — Молчи, — отрезала Валиде спокойно, но твёрдо. — Ты ударила фаворитку Повелителя. На глазах у всех. Думаешь, крик и ревность укрепляют твоё положение? Будь ты хоть трижды беременна, это не дает тебе ни малейшего права вести себя подобным образом. — Она… она лжёт! — с отчаянием проговорила Хюррем. — Она была у повелителя. Без дозволения! — Повелитель сам велит, кому входить в его покои, — спокойно заметила Валиде. — И уж точно не тебе судить об этом. Хюррем стиснула губы, её плечи дрогнули. Валиде же продолжала, всё так же сдержанно. — В этом дворце достаточно яда и без твоих выходок. Ты позоришь своё положение. Ты думаешь, что особенная, потому что носишь его благосклонность. Но запомни: каждая, кто думает так — рано или поздно оказывается одна. Хюррем побледнела. — До конца недели ты не покинешь своих покоев. Ни ташлык, ни двор, ни прогулки. Всё будет доставлено тебе в комнату. Служанки будут при тебе, но любое общение сведено к минимуму. — Валиде-султан, прошу… — Хюррем шагнула вперёд, но тотчас остановилась под тяжестью взгляда. — Это наказание, — тихо сказала Валиде, — чтобы ты подумала над своим поведением. Не забывай, что ты лишь одна из тысячи наложниц. Хюррем ничего не ответила. Она сделала поклон, короткий, почти болезненный, и вышла, не оглядываясь. А Валиде-султан снова взяла в руки чётки. Щелчок. Щелчок. За окнами пели птицы, а в гареме, как всегда, начиналось новое утро, полное недосказанности, ревности и тайных интриг.

***

После первой ночи я ждала, что меня забудут. В глубине души надеялась на это, хотя и не позволяла себе в этом признаться. Но спустя несколько дней, когда я почти начала дышать свободнее, пришёл приказ. Валиде султан велела мне снова предстать перед повелителем. Я была несколько растеряна, и заторможена в тот вечер при подготовке. Ханифе-калфа странно косилась в мою сторону, но молчала, лишь недовольно поджимая губы. Меня с головой захлестнули странные чувства, что проигнорировала большую часть слов, сказанных мне Сюмбюль-агой. И пред самым выход, стоя напротив высокого зеркала в комнате подготовки, я всматривалась в свои тусклые серые глаза, единственное, что было схоже с моим прошлым телом. Всматривалась и вспоминала, что сейчас в зеркале отражается не только наложница-фаворитка Лайле-хатун — рабыня без рода и прав, но и зрелая, самодостаточная женщина, что прекрасно знала себе цену и никогда не робела перед мужчинами. Ты была женщиной. У тебя был выбор. Было тело. Были мужчины. Были ночи — и те, после которых ты уезжала на такси, не оборачиваясь. И те, когда оставалась — просто потому что хотелось. Ты знаешь, как это работает. Знаешь, как управлять этим. Как не теряться. Как брать — не умоляя, не пресмыкаясь, а просто по потому что понравилось. Так что же мешает тебе сейчас? Отбрось этот неуместный страх, и воспользуйся предоставленным шансом, и проведи вечер не только действуя по правилам, но и в своих интересах. Он султан. Великий повелитель мира, да. Но он мужчина. Такой же, как любой. С телом, с желаниями, с простыми реакциями. Он не бог. Не демон. И если ты будешь знать, что делаешь, он будет подстраиваться под тебя. Даже если не захочет.

***

Осторожная игра. Улыбка глазами. Когда Наталья вошла в его покои, она была спокойна. Без трепета. Без страха. Без этих подрагивающих ресниц и срывающегося голоса, что он привык видеть в девушках, переступающих порог его ложа. Она уже была у него, и не произвела фурора, но и не растворилась в серой массе. Она не просила, не намекала, не искала взгляда. И это почему-то запомнилось. Сегодня она снова стояла перед ним — в зелёном, с губами цвета вина и тихим, лёгким взглядом. Он смотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Словно вспоминая, что в ней было необычного. — Проходи, Лайле-хатун. Я ждал тебя, — он поднялся из-за стола, оставив книги, свитки, карты на месте. Было понятно, что с работой на сегодня он не закончил и планирует к ней вернуться. — Ты выглядишь уверенной, — сказал он, чуть насмешливо. — Не умею бояться, когда не нужно. Он не ответил. Но губы чуть дёрнулись — почти в улыбке. Ночь была иной. Она не ждала его движений, не лежала молча. Она откликалась. Без пошлости, без разврата, просто живая, честная, знающая своё тело и умеющая читать мужчину. Сулейман знал, что такое страсть. Но сейчас было что-то другое. С ней не нужно было играть в господина и подчинённую. С ним была женщина, настоящая, со своим дыханием, ритмом, силой. Он взял её крепко, без прелюдий. Она вошла в этот ритм сразу. Не сопротивлялась, не играла в целомудрие. Но и не вела. Она была с ним, а не под ним. И когда в какой-то момент он резко притянул её к себе, она отвечала движением бедра и лёгкой усмешкой, от которой кровь в нём закипела.

***

Больше чем тело. Молча, но все предельно понятно. Он снова позвал её. Третий раз за одну неделю. Это уже вызывало вопросы в гареме. Наталья знала, Валиде доложат, Хюррем узнает и Махидевран тоже доложат. В прочем старшей жене султана было грех жаловаться, Сулейман приглашал ее к себе каждый четверг, но не более. И если сравнить с оригинальной историей из серила, то дела ее были явно хороши. И во всем этом было какое-то правильное напряжение. Сегодня она была не просто красива, она была уверена в себе. Не потому что султан влюбился. Нет. Он просто хотел снова испытать то, чего не было с другими, и она это прекрасно понимала. Она вошла в темном бархате, с распущенными, но тщательно уложенными волосами. Пахла маслами и чем-то настоящим, взрослым, не девичьим жасмином. Он ждал её уже на ложе расслабленно, но с некой настороженностью. Когда она приблизилась, он протянул руку, не властно, а молча, как будто знал, что она не подчинится, если ей приказать. Она легла рядом, позволила ему коснуться. И всё началось — снова. Иначе. Снова иначе. Она не стонала напоказ. Не хваталась за него с наигранной страстью. Она двигалась в унисон. Дышала рвано, она получала удовольствие — и не скрывала этого. Когда он вошёл в неё, её тело приняло его, как будто знало этот путь. Он поймал себя на том, что внимает её дыханию. Что чувствует её отклик — настоящий, не разыгранный. «Наложница, которая умеет желать, но не требует. Даёт, но не клянчит. Наслаждается, и остаётся собой.» Он кончил с ней быстро, ярко, с напряжённым выдохом. Она — чуть позже, с тихим дрожанием в коленях и полуулыбкой на губах. Никто не играл. Всё было живым, честным, телесным. И снова — он ушёл молча. Снова — она осталась в шёлках, глядя в потолок, и думала. «Он хороший любовник. Но ты, Наталья, всё равно сама себе хозяйка. И тебе это даже нравится.»

***

18 мая 1521 года султан Сулейман Хан I выступил из столицы в свой первый военный поход — против венгерской крепости Белград. Армия, многочисленная и прекрасно организованная, двинулась из Стамбула под звуки барабанов и военных труб. Проводы были торжественными и пышными: по старинной традиции султана сопровождали визири, янычарский корпус, сипахи, а также придворные, учёные, лекари и представители духовенства. Перед отъездом султан простился со своей семьёй во дворце Топ-капы. Гарем был охвачен напряжённым ожиданием — женщины султана, дети, служанки, матушки и сестры собрались, чтобы увидеть его в последний раз перед долгим отсутствием. Султан попрощался с матерью — Валиде-султан, с сестрами, с сыновьями, и с женщинами, составлявшими его ближайший круг — Махидевран-султан и Хюррем-хатун, которая удостоилась отдельной встречи перед проводами. Это событие стало важной вехой как в истории Османского государства, так и в жизни гарема. Отъезд султана означал начало нового периода — времени ожидания, слухов, интриг, тревоги и надежды, когда власть в столице формально оставалась за султаном, но на деле ею распоряжались те, кто остался.

***

Слуги двигались по залам мягко, как тени. Всё было в тишине. Даже птицы за окнами, будто почувствовав настроение дворца, притихли. В одном из дальних покоев гарема, под высокими стрельчатыми окнами, на широком диване, затянутом бархатом, сидел юный шехзаде Махмуд. Он молчал, глаза его были опущены, руки сжаты в кулаки, колени прижаты к груди. Он выглядел подавленно, словно вдруг осознал, что такое потеря, пусть детская, пусть ещё не до конца понятная, но всё же жгучая. — Мой лев, — раздался тихий голос Валиде Султан, входящей в покои. Она шла медленно, величественно, словно вода в полноводной реке. В её руках была чаша с инжирным вареньем, любимым лакомством сына, но Махмуд даже не взглянул на неё. Его плечи оставались упрямо напряжёнными, взгляд устремлён в пол. — Ты совсем не разговариваешь, — мягко сказала она, присаживаясь рядом. — Уже три дня ты молчишь. Даже Гюльнизар не может заставить тебя улыбнуться. Ты думаешь, я не вижу? Мальчик медленно покачал головой. Он не хотел говорить. Не потому что не мог — он не хотел говорить с ней. Не с теми, кто забрал Лейлу. Не с теми, кто решил, что теперь он — маленький и не имеет права выбора. — Она ушла, Валиде, — наконец прошептал он. — Ты забрала её. Валиде выдохнула, не с упрёком, не с раздражением, с усталой нежностью. Она положила ладонь ему на плечо, но он не ответил. — Лейла теперь гёзде. Она наложница повелителя, теперь она не может прислуживать тебе, Махмуд. Мы не можем держать её рядом только потому, что ты к ней привязался. — А если я не хочу другую? — спросил он, уже чуть громче. В голосе не было каприза — только искреннее горе. — Она была настоящая, я хочу чтобы она снова была со мной. Верни ее. Валиде долго смотрела на внука. В его словах звучало слишком многое. Не детское, не наивное. Это было что-то из глубины души. Глубже, чем можно позволить шехзаде в таком возрасте. — Хорошо, — наконец сказала она и подозвала стоящую в стороне молодую калфу. — Это Зейнеб. Она будет с тобой. Попробуй поговорить с ней. Если нет, я не стану настаивать. Мальчик не двинулся. Даже не посмотрел в сторону служанки. А когда Валиде вышла, так и остался сидеть на том же месте, в той же тишине.

***

Вечером, уже ближе к молитвенной заре, один из евнухов в панике склонился перед Валиде. — Шехзаде требует Лейлу-хатун. Он не ест, не пьёт, и спать не ложится. Он приказал всем убрать новую калфу и велел немедленно вернуть Лейлу. Иначе он говорит, убежит из дворца, и жить здесь не станет. — Убежит? — Валиде сурово вскинула брови, но внутри почувствовала холод. Она знала — если Махмуд что-то решил, уговорами не остановить. Она встала с молитвенного ковра, взяла в руки чётки и прошептала. — Султану будет неприятно. Но Лейла и сама должна знать, что в этом дворце никто не исчезает просто так. Особенно из сердца ребёнка. — Подозвав Сюмбюля-агу она распорядилась вернуть наложницу к наследнику, но уже не в роли прислуги, а просто сопровождающей. После того, как главный евнух удалился в глубоком поклоне, Валиде-султан пересела на тахту и велела накрывать на стол вечерний ужин, и позвать дочерей. После же она, хмуря брови, стала рассуждать. Пусть шехзаде Махмуд и нашел себе друга, но такая сильная привязанность к наложнице не совсем хорошо, все же он наследник престола, он часть великой династии, а утешение нашел в рабыне.

***

Шехзаде сидел у окна, обняв колени, и рассеянно смотрел на сад, скрытый за тонкой решёткой. День клонился к вечеру. Тень от дерева на стене напоминала силуэт высокой женщины — стройной, с распущенными волосами. Он смотрел на неё каждый день. Когда дверь скрипнула, он не обернулся. И только тогда, когда услышал знакомый голос, он встал. Лейла стояла в проёме, неуверенно. Она была другой. Всё той же, и всё же другой. На ней не было свойственного джарийе халата, волосы не пахли мылом, а руки пеплом от очага. На её запястье мерцал тонкий браслет, слишком изящный для простой служанки. Она не была больше частью этих покоев. Она приходила как гость. Он подошёл молча. Осторожно, будто боялся, что она исчезнет, как мираж. Подошёл близко, как когда-то, когда просыпался от кошмаров и искал ладонь, что прогонит страх. — Ты пришла, — тихо сказал он. — Я знал. Она кивнула, но слова не срывались с губ. Она боялась, что если заговорит — голос предаст. Он вдруг обнял её. Просто — крепко, наивно, как умеют только дети, и как иногда мечтают взрослые. Наталья замерла. Плечи её дрогнули. Сердце пропустило удар. И всё, что сдерживалось внутри, едва не вырвалось наружу. Она провела рукой по его волосам, ласково. Так, как делала всегда. И в этот момент что-то сжалось в груди. — Ты теперь другая, — прошептал он. — Все говорят. Но я не хочу, чтобы ты была другой. Я хочу, чтобы ты смеялась, как тогда. И пела. И рассказывала сказки. Помнишь? Она закрыла глаза. Помнила. Как он смеялся, путая слова. Как она укачивала его, когда он не мог уснуть, и шептала сказки из другого мира, которого никто здесь не знал. — Я всё та же, — наконец сказала она. — Только теперь мне нельзя это показывать. Он не понял, но не спросил. Просто снова прижался к ней, словно хотел запомнить. Она осталась. Ненадолго. Посидела с ним у окна, подоткнула одеяло, как делала прежде. Рассказала историю про птицу, что улетела далеко, но всегда возвращалась туда, где однажды услышала своё имя. Когда она уходила, он не удерживал. Только тихо спросил. — Ты вернёшься? Она обернулась, и её взгляд был светлым и печальным. — Если смогу, — ответила Лейла. А потом исчезла за дверью, оставив за собой аромат жасмина и ощущение чего-то ускользающего — как детство, как мечта, как любовь, которой не положено быть.