Одиночество на небесах

      Утро началось с пустоты в теле и тяжести в груди. Наталья очнулась ещё до рассвета, оттого, что невыносимо тошнило. Казалось, будто вся сущность внутри восстала, и тело не принадлежит ей самой. Она нащупала край чаши с водой, дрожащими пальцами поднесла к губам, но даже вкус жидкости вызвал новый приступ.       Она поспешно встала, накинув лёгкий халат, и с трудом дошла до умывальной чаши. Едва плеснула на лицо холодной водой, как снова склонилась, упершись ладонями в край стола. Странно, она уже перестала пугаться этих приступов, они словно стали частью её утра, как шепот муэдзина в час фаджра.       Эсма, тревожная и внимательная, давно заметила, что гезде всё чаще просыпается с бледным лицом и прикрывает рот, будто сдерживает себя. И потому сегодня, не дожидаясь приказа, она уже послала за лекарем Арифе-ханым — опытной женщиной средних лет, известной в гареме как внимательной и осторожной.       Пока та шла, Наталья села у окна, завернувшись в тёплую шерстяную шаль. На подоконнике стояла чаша с финиками. Один из них она взяла машинально, прокрутила между пальцами, но даже не попробовала. Мысли её были далеко.       Это ведь не первый день, — подумала она, всматриваясь в слабый просвет между шторами. — Каждое утро слабость. Вечером сонливость такая, будто весь день несла на себе груз, странное покалывание в груди. Сначала я решила жара, потом нервы, после бессонница. А теперь…       Она вспомнила, как несколько дней назад ей стало дурно в саду, когда принесённый шербет вдруг показался ей отвратительно горьким. Как в хаммаме она заметила, что грудь стала чувствительной, как будто кожа на ней натянута. Как ей стало трудно носить ту же одежду — будто тело начало жить своей жизнью. И главное, как давно не было женских дней. Она, привыкшая отслеживать цикл с почти машинальной точностью, внезапно поняла, что сбилась со счёта.       Мысль оформлялась неохотно, с опаской, но сердце уже знало. Где-то глубоко внутри — всё было сказано.       Когда вошла Арифе-ханым — высокая, сухощавая, с добрым, но зорким взглядом, — Наталья встретила её уже без удивления. Она сидела спокойно, покорно протянула запястье, как требуют правила.       Арифе-ханым, женщина строгих манер и безмолвной чуткости, подошла ближе и опустилась на колени рядом с лежаком, на котором устроилась девушка. Своим сдержанным взглядом она словно искала подтверждение молчаливого согласия, и получив его лёгким кивком наложницы, развернула скромную суму с тонкой льняной простынёй и притёртыми пузырьками с настоями.       — Прошу, гезде, приляг, — мягко сказала она, голос её был ровным, сухим, но в нём не чувствовалось холодности — только опыт и внимание.              Наталья молча устроилась на кушетке, откинув шаль и распустив пояс халата, позволив лекарше осторожно коснуться живота. Пальцы лекаря двигались уверенно, но бережно, будто читали древнюю, едва различимую письменность на коже. Она ощупывала мягкую округлость внизу живота, с особой сосредоточенностью задерживаясь на определённых участках, прислушивалась к дыханию и пульсу.       Молчание длилось дольше, чем Наталья ожидала, и в этой тишине её сердце начало биться чаще — как будто в ответ на чьи-то невидимые шаги, приближающиеся из-за горизонта.       — Ну что ж, — наконец проговорила лекарь, приподнимаясь, — по всем признакам вы носите под сердцем дитя.       Наступила долгая, наполненная светом пауза.       Наталья не сразу поняла, что выдохнула, — с таким облегчением, будто с её груди сняли стягивающий панцирь тревоги. Она подняла глаза к потолку, на миг прижала ладони к животу — осторожно, будто боясь вспугнуть крохотную искру жизни — и вдруг засмеялась. Тихо, нежно, как смеются женщины в минуты, когда радость слишком тонка, чтобы быть громкой.       — Спасибо, — прошептала она, не к лекарше даже, а миру, Богу, самой себе. Глаза её вдруг стали влажными, но она не скрыла слёз.       Для неё это был не просто диагноз — это был поворот, судьбоносный, как первый шаг в ином мире. Она наложница, женщина из далёкого будущего, чужая в этом времени теперь стала матерью. Её тело говорило: ты здесь по-настоящему. И в сердце отозвалось: ты нужна.

***

       Купольный потолок хаммама терялся в лёгкой дымке пара, отражая ртутный блеск света от стеклянных цветных вставок. Воздух был плотным, горячим, пахнущим розовой водой, мылом и нагретым мрамором. Тело расслаблялось, но внутри всё равно жила настороженность — та, что не покидает даже в самые интимные минуты дворцовой жизни. Наталья сидела у края бассейна, медленно опуская ноги в тёплую воду. На её лице — обычное спокойствие, но взгляд не был рассеян: она ощущала каждый взгляд, что скользил по ней. Остальные девушки — кто-то мыл волосы, кто-то неспешно натирал кожу скрабом, кто-то лениво тянулся к полотенцам — словно бы были погружены в свои ритуалы, но всё же что-то в их поведении выдавало другое.       Они смотрели. Не в упор, нет — украдкой, мимолётно, но слишком часто, чтобы не заметить. Особенно та шатенка из мастерской вышивки — её взгляд задерживался дольше других. Уголки губ чуть подрагивали, когда она оборачивалась. Ещё пара девушек, с которыми Халиме раньше почти не пересекалась, теперь слишком уж часто оказывались рядом.       И она понимала — дело не только в её статусе. Дело в её теле.              Плавные линии талии начали исчезать. Грудь стала полнее, чувствительней, как будто напоминала о себе даже под лёгким прикосновением воды. Живот — ещё не отчётливо округлившийся, но уже не такой, как прежде. Кожа казалась чуть более натянутой, как будто изнутри росла какая-то едва заметная тайна. В такие моменты взгляд в зеркало подсказывал ей то, чего не мог бы понять никто в этой парной.       Беременность — как таинство, как заговор. Она ещё не раскрыта явно, но уже прорастает в взглядах, в полуповорачиваниях голов, в осторожных фразах.              — Тебе не жарко, Лайле? — тихо спросила одна из девушек, протягивая ей свежий кусок лимона. — Щёки у тебя такие румяные… Как лепестки граната.       — Немного, — ответила она, принимая плод и отпивая каплю сока. — Просто жара сегодня крепче обычного.       Слова были нейтральны, но всё звучало иначе. И лимон, и гранат, и жар — всё было про неё. И тишина, наступившая после, только подчёркивала: они уже знали. Или почти знали.       В этот момент вошла калфа. Она была серьёзна, как всегда, но её взгляд — цепкий, внимательный — задержался на Лайле дольше, чем нужно. Одним лишь коротким кивком она подала знак, и Лайле поняла, что пора выходить. Она завернулась в полотенце, грациозно, не торопясь, не давая повода для новых взглядов. А когда шла мимо девушек, ощутила, как их дыхание стало тише, а глаза — чуть шире.       И пусть она была наложницей, и пусть её место в гареме ещё было шатким — внутри она чувствовала, как с каждым днём в её теле и в её судьбе вырастает что-то большее, чем просто жизнь. Что-то, что уже невозможно скрыть — даже в парной тишине хаммама.

***

      Покои Валиде были погружены в прохладную тень позднего утра. Сквозь тонкие решётки окон струился золотистый свет, ложась на гладкий мрамор, на ковры, сотканные в Персии, на руки женщины, сложенные в спокойной власти. Айше Хафса-султан сидела в кресле у низкого столика, вглядываясь в чашу с шехерезадским чаем, будто вглубь времени. Когда в проёме появилась служанка и тихо прошептала: «Лайле-хатун ждёт вашего дозволения», Валиде не шелохнулась.       — Пусть войдёт, — только и сказала она.       Лайле шагнула внутрь, сдержанно склонившись в поклоне. Сердце её билось быстро, но лицо оставалось спокойным. Она уже начала учиться носить в себе чувства без нужды их показывать. У Валиде были глаза, что видели сквозь кожу — и Халиме это чувствовала.              — Садись, дитя, — раздался ровный, обволакивающий голос султановой матери. Не добрый и не холодный. Просто весомый.              Лайле опустилась на край низкого кресла. Несколько мгновений в покоях царила тишина — только легкий шелест фонтана за ширмой и капли розовой воды в лотосовой чаше.       — Мне донесли, что ты ожидаешь ребёнка, — проговорила Валиде, не смотря прямо на неё, а куда-то поверх плеча, будто в пространство будущего. — Весть эта серьёзна. И требует не только радости, а ясности ума.       Лайле едва заметно кивнула, глядя на её тонкие пальцы, обрамлённые золотыми перстнями.       — Ты теперь не просто наложница, — продолжила Валиде, — ты мать детей повелителя. Что бы ни случилось дальше, это положение останется с тобой. Оно может возвысить — или погубить. Всё зависит от того, с каким сердцем ты вступишь в этот путь.       Лайле подняла глаза. В них было что-то отстранённое, но и светлое — как у женщины, знающей, что за её спиной не одна жизнь.       — Я осознаю, — тихо сказала она. — Это не просто честь. Это — ответственность. И я её не боюсь.       Валиде перевела на неё взгляд впервые за всю беседу. Её глаза были тёмными, глубокими, но не жестокими. В них было что-то, чего не ждёшь от женщины, прошедшей через столько интриг — почти печаль. Или память.       — У каждой из нас были свои страхи и свои ошибки, — сказала она после паузы. — Главное — помнить, что ты уже не одна. Всё, что ты ешь, что пьёшь, как дышишь и как молчишь — всё это уже не только твоё. А ещё — отныне на тебя смотрят. И судят. Даже если не вслух. Особенно — те, кому ты стала помехой.       Лайле поняла, кого она имела в виду.       — Будь осторожна. Смотри — и запоминай. Слушай — и не спеши отвечать. Береги тело. И язык.       Валиде встала, плавно, величественно. Подошла ближе и неожиданно коснулась ладонью плеча Лайле. Этот жест был тёплым, почти материнским, и он неожиданно глубоко тронул её.       — А теперь иди. Тебе нужен покой. И тишина, — сказала Валиде мягко, и добавила уже более строго: — Я распоряжусь, чтобы за тобой присматривали. И чтобы ты получала всё необходимое. Ты носишь кровь Османов. Не забывай — кому она принадлежит. И кому она нужна.       Лайле склонила голову и медленно вышла, чувствуя, как за её спиной, вместе с дверью, захлопывается граница между прошлым и новым бытием. В её теле билось не только новое сердце, но и новая судьба. И теперь она знала: Валиде — видит это. И будет следить.

***

      Август выдался мягким — зной отступал к вечеру, и в саду под гранатовыми деревьями становилось прохладно. Лёгкий ветерок приносил запах жасмина и влажной зелени, тонко тревожа полупрозрачные парчовые занавеси над мраморной беседкой, где Лайле устроилась на мягких подушках. Её движения стали размереннее, осознаннее — живот уже округлился, заметно намекая на новую жизнь, растущую внутри. Но глаза её светились особым, глубоким светом, в котором смешались любовь, тревога и нечто большее — то, что знали только женщины, вынашивающие детей в мире, где каждый вздох — шаг по лезвию.              — Ты устала? — раздался рядом голос.       Махмуд — в белом кафтанчике, с луком в руках — стоял у кромки ковра, глядя на неё так, как только он умел: без притворства, без корысти, как смотрит ребёнок, в ком ещё живы честь и доверие.       — Немного, — ответила Лайле мягко, протягивая к нему руку. — Но у меня ещё много сил, чтобы тебя выслушать.       Он сел рядом, облокотившись о её колено. Она привычно, почти машинально, провела рукой по его волосам — мягким, чуть спутанным, пахнущим солнцем. За последние месяцы между ними выросло что-то родственное, нерушимое. Он тянулся к ней, к её теплу, ища в ней то, чего ему, быть может, не хватало — не просто материнской ласки, но и принятия.       — Меня сегодня хвалил учитель по арабскому, — с гордостью сказал он. — Сказал, у меня хороший слух.       — Я не сомневалась, — улыбнулась Лайле. — У тебя острый ум и доброе сердце. Главное — сохранить их вместе. Это не всегда легко.       Мальчик на мгновение нахмурился. Взгляд его стал серьёзным, не по-детски сосредоточенным.       — А что, если ты не хочешь быть, как все? Если тебе не нравится, как они ведут себя?       — Тогда ты должен быть достаточно сильным, чтобы остаться собой, — сказала она, глядя прямо в его глаза. — Это требует мужества. Но в этом и суть настоящего человека.              Он замолчал. Потом шепнул:       — Мне с тобой легче. Словно всё понятно.       Лайле чувствовала, как сердце сжимается — от нежности, боли и глубокой, почти материнской любви к нему. Она знала, он растёт в мире, где даже дети не защищены от амбиций и интриг. Ей хотелось стать для него тихим берегом, безопасной гаванью.       — А мне с тобой теплее, — прошептала она. — Всегда помни: ты — не один.       Он вдруг, неожиданно, прижался к ней, осторожно, почти как маленький. Она обняла его одной рукой, а другой прижала к себе свой живот. Будто оберегая сразу двоих. Сквозь сад лениво протекал вечер. Где-то вдалеке звучала тамбура, и медленно зажигались лампы. Лайле сидела под гранатовым деревом с мальчиком, который верил ей всем сердцем, и с детьми, ещё не родившимися, но уже связанными с этим миром.       И в этот момент ей казалось — всё возможно. Если есть нежность. Если есть доверие. Если есть хоть кто-то, кто верит в тебя — безусловно.

***

      Октябрь в Стамбуле был особенным: воздух становился прохладнее, но солнце всё ещё грело, как будто не спешило прощаться. Осенние листья золотили дорожки сада Топкапы, и их шорох под лёгкими шагами наложниц напоминал тихую музыку — чуть слышную, будто специально для тех, кто умеет слушать.       Лайле сидела на низкой скамье в углу сада, укрывшись лёгким шерстяным накидом. Её живот уже заметно округлился, но движения оставались грациозными. Она держала в руках книгу — старинный манускрипт на арабском, зачитанный, с аккуратно вписанными комментариями на полях. Она читала медленно, вдумчиво, и то и дело делала пометки в маленьком блокноте, спрятанном среди складок накидки. Это была её единственная отдушина: учёба, познание, дисциплина мысли.       Вокруг всё дышало покоем — под тенью лимонного дерева лежали подушки, рядом серебрилась чайная посуда, от которой поднимался пар. Угол сада был полузаброшенным, здесь редко кто появлялся, и потому он стал её местом силы. Иногда сюда заглядывала старшая калфа — не для упрёков, а чтобы молча проследить, как долго она здесь, и не стало ли ей дурно. Быть беременной наложницей — даже гёзде — означало, что ты принадлежишь не себе. Но в эти короткие часы — здесь, в одиночестве с книгой — она дышала собой.       — Аль-фараби пишет, что музыка — есть язык души… — прошептала Лайле, переводя фразу вслух. — А разум — её тетива.              Она сделала пометку латинскими буквами на русском языке в тетрадке, что лежала под книгой. Почерк был чёткий, ровный, слова — закодированные, чуждые для глаз любого из гарема. Это было её напоминание: она — не просто наложница. Она — женщина, которая помнит, кто она.       Чуть поодаль, за стеной кустарника, раздался шорох. Показалась юная наложница, держащая в руках плетёную корзинку.       — Гёзде Лайле, калфа просит вернуться — наступает вечер, и лекарша желает проверить ваше самочувствие.       Лайле вздохнула, аккуратно закрывая книгу. Она медленно поднялась, проводя ладонью по округлому животу, словно прощаясь с этой тишиной.       — Передай, что я иду, — мягко сказала она.       Наложница кивнула и скрылась. Лайлее ещё раз оглянулась на свой укромный уголок. Листья над её головой шелестели, как будто знали, что в этом саду, в этом закрытом мире, кто-то мечтает и учится быть свободной.       Завтра она снова попросит разрешение спуститься в библиотеку. Лишь на час. Но в этот час она будет собой — учёной, исследовательницей, женщиной, в чьей памяти сплелись языки и века, и чьё знание стало её щитом в мире, где так много было нужно скрывать, чтобы выжить.

***

       Полдень был душный, с ленью тягучей, как мёд в чаше. В зале гарема, куда мягко проникал свет сквозь резные оконные ставни, стояла глухая тишина — лишь шелест кистей по дощечкам, да негромкое бормотание молитв и стихов. Девушки в полусидячих позах писали, шептали, учились — кто старательно, кто по привычке. Кто-то пытался поймать взгляд наставницы, кто-то мечтал о пиале шербета и дреме в тени.              Лайле сидела ближе к стене, чуть в стороне от прочих, спина прямая, глаза спокойные. Её движения были выверены, спокойны, она редко отвлекалась, будто целиком уходила в изучаемое — будь то аят или новый оборот османского языка. Её пальцы были тонкие, но уверенные, взгляд — сосредоточенный. Тень едва заметного живота округляла её силуэт под лёгкой тканью наряда, и даже если кто-то замечал это — никто не осмеливался сказать.       Хюррем, напротив, сидела ближе к середине, в окружении любопытных, щебечущих наложниц. Она была как свеча среди них — живая, яркая, с порывистыми жестами и хохотом, который звенел, как серебряные браслеты. В её глазах — огонь и самоуверенность. Её округлившийся живот говорил о четвёртом месяце, и сама она сияла, будто весь свет падал только на неё. Она не таилась — напротив, гордо носила своё положение. Как юная царица, ещё не осознавшая цену трона.       И вдруг — тишину прорезал громкий звук. Первый. Второй. Девушки вздрогнули. Кто-то вскрикнул. Шорох, беспокойство, поднявшиеся головы. Хюррем вскочила, зажав рукой живот.       — Что это? Пушки? О, Аллах… — её голос звенел испуганно и возбуждённо.       Двери резко отворились, и внутрь вошла Нигяр-калфа — величественная, как всегда, с приподнятым подбородком и глазами, в которых сиял торжествующий свет.       — Успокойтесь! — её голос был как удар веером по воздуху. — Это победа.       Гарем замер.       — Повелитель, да будет славен его меч, одержал победу. Поход окончен. Гавань салютует его возвращению. Султан возвращается в Стамбул.       В зале разразился взрыв эмоций. Девушки зашептали, кто-то упал на колени, благодарно воздев руки. Улыбки, восторженные возгласы, бегущие по губам молитвы. Хюррем расцвела, как весенний гранатовый цвет. Она захлопала в ладоши, глаза блестели от счастья.       — Он возвращается! — радостно вскрикнула она. — Я знала! Я чувствовала! Он услышал мои молитвы!       Её голос — звонкий, девичий — разлился по залу. Она обернулась к другим, как будто ждала подтверждения, восторга, зависти. Некоторые завистливо улыбнулись. Хюррем сияла — в своей наивной, честной вере, что только она любима, что он вернётся — к ней, только к ней, и обнимет, и улыбнётся, и скажет: «Ты — единственная».       А Лайле сидела всё так же — ровно, чуть откинувшись на подушку. На лице — тишина. Глубокая, зрелая, наполненная.       Да, она почувствовала облегчение. Где-то в груди отозвался тихий, тёплый толчок. Он жив. Он возвращается. Он — отец её детей. Но в её сердце не было крика. Лишь глубокое, взрослое знание: с его возвращением многое начнётся заново. Игры. Политика. Шепот. Взгляды. Ход королевы.       Её ладони легли на живот. Она мысленно сказала ребенку: «Спокойно. Мы готовы».

***

      Сад был погружён в золотистую, тёплую тишину конца лета. Над аллеями висела та особенная прозрачность, какая бывает только в сентябре — когда воздух пахнет зреющим инжиром, сухими травами и первой пылью опадающей листвы. Меж деревьев, на открытом плацу, покрытом жёлтым песком, в седле был Махмуд — юный, стройный, ловкий. Его светлая кафтана развевалась, как крылья ястреба, а в глазах горело торжество силы. Он уверенно направлял коня, делая широкие круги, то поднимаясь в галоп, то резко останавливаясь, как учили военные наставники.       Лайле стояла в тени тутового дерева. Платье её цвета речной глины мягко обнимало округлившееся тело. Беременность подходила к последнему месяцу, и она уже привыкла к тяжести живота и к тому, как часто ей приходилось останавливаться, переводить дыхание. Рядом с ней была служанка, молчаливая и незаметная, как положено рабыне.       Но сама Лайле сегодня не ощущала ни боли, ни усталости. В груди было тепло — из той редкой, глубокой радости, что бывает, когда на мгновение всё оказывается правильным и полным. Она смотрела на мальчика, и с каждой его стремительной скачкой чувствовала, как её сердце наполняется гордостью, будто он был её сыном.       Махмуд наконец остановил коня. Щёки его горели, волосы выбились из-под тюрбана. Он подошёл ближе, придерживая поводья.       — Ты видела? — с сияющими глазами спросил он. — Смотри, он уже повинуется мне с полуслова!       Лайле чуть улыбнулась.        — Да, я видела. Он чувствует руку настоящего наездника.       — Хочешь, я научу тебя? — спросил он вдруг. — Когда родится дитя, ты всё равно потом захочешь ездить. Я прослежу, чтобы тебе привели самого спокойного коня.       — Мне подойдёт только тот, кто не испугается плача младенца, — рассмеялась она.       Он присел рядом, прямо на траву, как всегда — без всяких церемоний. С ней он был собой — не шехзаде, не сын султана, а просто мальчик, которому в этом мире не хватало тепла и простого человеческого участия.       — Ты ведь останешься, да? После рождения братика? Ты не уйдёшь в свои покои и не будешь запираться, как другие женщины? Она посмотрела в его ясные глаза — в них было слишком много одиночества, особенно для тех, кто рос при дворе. И она вдруг поняла, как сильно он привязался к ней.       — Я останусь, — мягко сказала она. — Если Аллах позволит, я буду рядом. С тобой и с… тем, кто придёт в этот мир. Мне бы очень хотелось, чтобы вы дружили.       Махмуд опустил глаза, словно смущаясь, и прошептал:       — Если будет девочка… я всё равно буду её защищать. Всегда.       Лайле не ответила сразу. Слёзы, тёплые и невыраженные, подступили к горлу. Она прикоснулась к его щеке — легко, как к крылу.              — Ты уже делаешь это, Махмуд. Просто тем, что ты рядом.       В этот момент над садом пролетел лёгкий ветерок, сорвал с ветви первый золотистый лист и закружил его в воздухе. И в этой паузе, между словом и взглядом, в этом дыхании природы, было что-то вечное и настоящее — как память.

***

      Сад медленно погружался в прохладную тень. Солнце клонилось к горизонту, отбрасывая длинные золотые полосы между арками перголы, сплетённой с розами и глицинией. В воздухе стоял терпкий запах прелых листьев и позднего жасмина, а где-то у фонтана перекликались птицы. Тёплый ветер играл с тонкими занавесями, привязанными к балдахину над низким резным столиком.              Лайле сидела, осторожно устроившись на мягких подушках. Серое платье свободно ниспадало по её округлённому телу, уже скрывавшему почти весь строй прежней фигуры. Она сдвинула чёрные волосы под шёлковый шарф и опиралась на подлокотник — поза выдавала усталость, но лицо оставалось сосредоточенным и живым.              Перед ней — шахматная доска из кипарисового дерева, с инкрустацией из перламутра и обсидиана. Напротив, со щёкой, прижатой к кулаку, сидел Махмуд. Ему только исполнилось девять — возраст, когда мальчики уже стремятся к достоинству мужчин, но ещё способны верить в чудо без страха показаться глупыми.       — Если я сейчас двину ладью, ты возьмёшь слона, — буркнул он, прищурившись. — А если ферзя — ты просто убежишь пешкой. Опять засада.       — Засады — часть игры, — мягко заметила Лайле. — Победа не в том, чтобы идти напрямик. А в том, чтобы ждать, пока противник сам откроет путь.       — Так делает отец?       — Он умеет выжидать, — кивнула она. — И видеть дальше других. Ты на него похож. Но твоё сердце мягче. Это — твоя сила. Только не забывай, что мягкое — не значит слабое.       Махмуд молчал. Его пальцы скользнули по фигурам, замирая над конём. Он посмотрел на неё в упор:              — Почему ты не боишься говорить так со мной? Словно я — взрослый?       Лайле улыбнулась, чуть печально.       — Потому что ты — человек. Это больше, чем взрослый или ребёнок. И потому что я скучала по разговору. Там, где я жила раньше, я много говорила. Мы спорили, думали, разбирали книги и смыслы. Здесь — всё иначе. Женщины здесь должны молчать. Смотреть в пол. Я долго молчала. А потом ты стал задавать вопросы. И я будто снова ожила.       — Я не хочу, чтобы ты молчала, — быстро сказал он. — Даже если ты рабыня. Или тебе дали новое имя. Мне нравится, как ты говоришь. И как смеёшься.       Она отвела взгляд, чтобы скрыть влажный блеск в глазах. Потом вытянула руку и двинула пешку. Улыбнулась краешком губ.       — Теперь ты в ловушке.       — Опять?! — возмутился он. — Ты же обещала, что дашь мне шанс!              — Я дала. Но ты — сам потратил его. В следующий раз думай шире.       Он засмеялся. А она, уловив его радость, вновь почувствовала, как в сердце оттаивает что-то забытое. Это был не просто мальчик. Это было живое дыхание мира, в котором она всё ещё могла что-то значить.