Squirvus

Как ни странно, но Минхо все же начал понемногу заботиться о Джисоне. По крайней мере, перестал бить так сильно. Это была странная забота — не та, о которой мечтают в сказках, а та, которую оказывают дорогой, но капризной вещи. Он кормил Джисона два раза в день, всегда из одной и той же зеленой банки, и если омега съедал все до последнего комка, Минхо иногда бросал в миску кусочек чего-то другого — половинку печенья, огрызок яблока, ломтик сыра. Джисон научился есть медленно, растягивая удовольствие, потому что эти крохи были единственным, что отличало его от голодной собаки. Клетка появилась на третий день. Минхо притащил ее из какого-то магазина, сгрузил посреди комнаты и полчаса собирал, ругаясь сквозь зубы. Она была почти с человеческий рост, с металлическими прутьями, покрытыми белой краской, и дверцей, которая запиралась на висячий замок. Внутри лежала почти мягкая лежанка и подушка, которую Минхо бросил туда же, пожав плечами. Джисон проводил в клетке большую часть времени. Иногда его выпускали — когда Минхо хотел секса или когда нужно было убрать в комнате. Джисон мыл полы, складывал разбросанную одежду, выносил пустые банки из-под энергетиков. Он делал это быстро, тихо, стараясь не попадаться на глаза, потому что если Минхо замечал его, то обычно тут же приказывал раздвинуть ноги или встать на колени. Секс был каждый день. Иногда один раз, иногда два, иногда три — Минхо был молодым альфой с неуемным аппетитом, и Джисон стал для него удобным, всегда доступным способом снять напряжение. Они пробовали все — Джисон на спине, на животе, на боку, стоя на коленях, лежа на лежанке в клетке, прижатый лицом к холодным прутьям. Минхо был грубым, но в этой грубости появилась какая-то привычность, почти ритуальность. Он перестал бить Джисона, если тот давился или сжимался слишком сильно. Просто нервно ждал, когда омега справится с собой, и продолжал. Джисон привык. Тело привыкло к постоянному растяжению, к тому, что внутри всегда кто-то есть, что пустота бывает только на короткое время между. Он научился расслабляться по команде, открывать рот, когда слышал звук расстегиваемой ширинки, раздвигать бедра, даже не дожидаясь приказа. Он стал идеальной вещью — послушной, удобной, не требующей ничего, кроме еды и иногда воды. Синяки сходили. Тело затягивалось, заживало, превращаясь в чистый лист, на котором Минхо мог писать свои желания каждый день, не оставляя следов. Только на запястьях остались тонкие белые полоски от веревок — единственная память о первых днях, когда Джисон еще надеялся остаться человеком. Иногда к Минхо приходили друзья. Чонин и Хёнджин, иногда кто-то еще, кого Джисон не запоминал — для него все альфы были одинаковыми. Они сидели на кровати, пили что-то из банок, громко смеялись, и Джисон ждал в своей клетке, зная, что его позовут. Звали всегда. Минхо любил хвастаться своей вещью, а друзья любили пользоваться тем, за что не надо платить. Тогда они брали его втроем. Один в рот, один сзади, третий сверху, или как получится — они менялись, перекрикивались, подкалывали друг друга, а Джисон висел между ними, покорный, расслабленный, далекий. Он научился отключаться — уходить в какую-то теплую, пустую темноту внутри себя, где не было ни боли, ни стыда, только тягучее, бесконечное ожидание. Он не знал, теряет ли сознание по-настоящему или просто проваливается в эту темноту, но каждый раз, когда все заканчивалось, он оказывался на полу или в клетке, и не помнил, как туда попал. Друзья старались не оставлять синяков. Сынмин пригрозил, что если омегу снова придется отмывать от крови, он продаст его и купит Минхо что-нибудь попроще. Так что альфы были осторожны — сжимали запястья, но не до хруста; били по щекам, но вполсилы; входили резко, но старались не порвать. Джисон был для них дорогой игрушкой, которую можно было использовать, но нельзя было сломать. По крайней мере, окончательно. К счастью, его все еще держали на подавителях. Запах, который когда-то отпугивал покупателей, теперь стал его защитой — никто не чувствовал его, и он не чувствовал никого. Феромоны альф почти всегда проходили сквозь него, не задевая, не вызывая ни страха, ни желания. Течка не начиналась, тело не придавало его своими сигналами, и Джисон был благодарен за это. Без подавителей он бы уже сошел с ума от постоянного воздействия чужих запахов. Без подавителей он бы, возможно, захотел того, что с ним делали. Все было стабильно. Страшно, унизительно, больно — но стабильно. Джисон знал, чего ждать от каждого дня. Утром — миска корма, иногда с кусочком чего-то человеческого. Потом Минхо уходил в школу, и Джисон оставался один в клетке, сворачивался клубком на лежанке и спал, потому что во сне не надо было бояться. После школы Минхо приходил, сбрасывал форму, и они занимались сексом — быстро, без лишних слов, потому что Минхо нужно было снять напряжение, а Джисону нужно было просто пережить. Потом ужин — снова корм. Потом ночь — Джисон в клетке, Минхо на кровати, тишина, прерываемая только дыханием. Он почти поверил, что так будет всегда. Но не может все продолжаться хорошо. Это началось с запаха. Джисон почувствовал его еще ночью — сквозь сон, сквозь подавители, которые до этого делали его почти нечувствительным к чужим феромонам. Запах был резким, тяжелым, он пробивался сквозь химический барьер, оседая на языке горечью и жаром. Джисон открыл глаза, не понимая, что его разбудило. Клетка была закрыта, в комнате темно, но воздух был другим — плотным, вязким, он давил на грудную клетку, заставляя дышать чаще. С кровати донесся звук — шорох простыней, сбивчивое дыхание. Джисон приподнял голову и увидел Минхо. Тот лежал на спине, раскинув руки, и его тело было напряжено, как струна. Даже в темноте было видно, как он дрожит, как его грудная клетка вздымается слишком часто, слишком глубоко. Пот смачивал волосы, делая их темными, прилипшими ко лбу. — Господин? — голос Джисона прозвучал тихо, но Минхо услышал. Он повернул голову, и Джисон увидел его глаза — в темноте они горели, зрачки расширились, почти затмив радужку. В этом взгляде не было узнавания. Не было того ленивого, равнодушного превосходства, к которому Джисон привык. Там была только голодная, дикая потребность. — Иди сюда, — голос Минхо был низким, хриплым, чужим. Джисон встал на колени, но клетка была закрыта, а ключ висел на стене, где Минхо всегда оставлял его — на крючке у двери. Он потянулся к прутьям, показывая, что не может выйти. — Заперто, господин. Ключ… Минхо не слушал. Он поднялся с кровати одним движением, и даже в темноте было видно, как его тело изменилось — плечи стали шире, мышцы напряжены, каждое движение было резким, звериным. Он подошел к клетке, и запах ударил с новой силой — тяжелый, мускусный, пропитанный потом и желанием. Джисон инстинктивно отшатнулся, прижимаясь спиной к задней стенке. — Господин, — повторил он, и в голосе прорезался такой страх, которого он не чувствовал уже давно. — Пожалуйста… Минхо схватил дверцу клетки, рванул на себя, и замок, выдерживающий обычное нажатие, не выдержал рывка разгоряченного альфы. Металл хрустнул, дверца распахнулась, и Минхо оказался внутри, нависая над Джисоном, заполняя собой все пространство. Рука вцепилась в его волосы, и Джисона вытащили из клетки одним рывком, волоком по полу, не давая даже встать на колени. Он бился, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но пальцы скользили по гладкому паркету, и единственное, что он слышал, было тяжелое, рваное дыхание Минхо и низкий, непрерывный рык, который, казалось, шел не из горла, а из самой груди. Кровать встретила его жестко — Минхо швырнул его на матрас, и Джисон отлетел к стене, ударившись затылком об изголовье. Он попытался приподняться, но сверху уже навалилось тело — тяжелое, горячее, оно прижало его к простыням, не давая дышать. Запах ударил такой силы, что Джисон задохнулся. Это был сам огонь — жаркий, едкий, он заполнял легкие, выжигал их изнутри, заставлял голову кружиться, а тело — откликаться вопреки воле. Подавители рухнули под напором волны, и Джисон впервые за долгое время почувствовал альфу всем телом — каждой клеткой, нервом, сантиметром кожи, которая горела там, где к нему прикасались. Минхо рвал одежду. Майка разошлась с треском, штаны сползли, и Джисон остался голым, распластанным на простынях, а сверху на него давило тело, которое, казалось, состояло из одного только жара и мышц. Он попытался вывернуться, но Минхо схватил его за бедра, перевернул на живот, приподнял, и Джисон понял, что будет сейчас, и закричал — громко, отчаянно, впервые за все эти недели. — Нет, пожалуйста, господин, нет, не так… Минхо не слышал. Или не понимал. Его рык перекрыл все — он вошел одним толчком, без подготовки, без смазки, и Джисон почувствовал, как его разрывают изнутри. Боль была такой, что он не смог даже закричать — только открыл рот в беззвучном крике, вцепившись пальцами в простыни, чувствуя, как ногти ломаются о ткань. Внутри все горело. Кровь потекла по бедрам, смазывая, делая скользким то, что секунду назад было сухим и неподатливым. Минхо двигался сразу, без паузы — его бедра били по ягодицам Джисона с глухим, ритмичным звуком, и каждое движение было глубже, жестче, безумнее предыдущего. Он кусал. Зубы впивались в плечи, в шею, в лопатки, и Джисон чувствовал, как кожа рвется, как по спине текут теплые струйки крови. Он отрывал куски, вгрызался зубами так глубоко, что, казалось, доставал до кости, и рычал при этом, рычал непрерывно, будто зверь, терзающий добычу. Он трахал. Снова и снова, без остановки, без передышки. Джисон потерял счет времени — может, прошло полчаса, может, два, может, вся ночь. Минхо менял позы — прижимая лицом к матрасу, поднимая за волосы, заставляя смотреть в мутное отражение в темном зеркале на стене. Везде было больно. Везде было жарко. Везде был этот запах — огонь, пепел, что-то, что жило в крови альфы и сейчас вырывалось наружу, сжигая все на своем пути. В какой-то момент Джисон перестал чувствовать боль. Он слышал только свое дыхание — хриплое, рваное, — рык Минхо, и влажные, чавкающие звуки там, где их тела соединялись. Он чувствовал, как член внутри пульсирует, как альфа кончает и продолжает, не останавливаясь, будто одного раза недостаточно, будто нужно заполнить его собой целиком, без остатка. Кровь, сперма, пот — все смешалось, и Джисон уже не понимал, где его тело, а где — тело того, кто его берет. Они стали одним существом — больным, горячим, безумным, и единственным, что удерживало его на грани сознания, был инстинктивный страх, что если он отключится, то уже не очнется. Когда в комнате появился Сынмин, Джисон не понял, сколько прошло времени. Он лежал на боку, поджав колени к груди, а Минхо входил в него сзади, тяжело дыша, и его пальцы были сжаты на талии омеги так сильно, что, наверное, останутся синяки на синяках. Свет из коридора упал на них, и Джисон увидел силуэт Сынмина — высокий, неподвижный, он стоял в дверях, и на секунду Джисону показалось, что сейчас его спасут. Что сейчас Сынмин оттащит брата, вызовет врача, сделает что-то, чтобы это прекратилось. Но Сынмин только посмотрел. На разбитое лицо Джисона, на кровь на простынях, на спину, израненную укусами, на бедра, перепачканные кровью и спермой. Потом перевел взгляд на брата — на его напряженные мышцы, на спину, покрытую потом, на пальцы, вцепившиеся в омегу. — Я вызову врача, как закончишь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, будто он говорил о погоде. — Воду оставлю у двери. Он поставил на пол несколько бутылок, развернулся и вышел. Дверь закрылась, и щелкнул замок — снаружи. Джисон смотрел на закрытую дверь, на бутылки с водой, которые стояли слишком далеко, чтобы он мог до них дотянуться, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Не надежда. Надежда умерла раньше. Что-то другое, что позволяло ему держаться. Что-то, что теперь превращалось в пепел, как и все вокруг. Минхо продолжал. Он брал его на спине, запрокинув ноги так, что колени касались груди, и смотрел в лицо ничего не видящими глазами. Он брал его сверху, прижимая к матрасу, и кусал шею, оставляя новые раны поверх старых. Он брал его на боку, на животе, на коленях, и Джисон уже не мог кричать — горло сорвалось, остался только хрип, похожий на тот, что издает загнанный зверь. Вода осталась у двери. Джисон видел ее сквозь пелену слез и крови, видел, как свет от окна меняется — от темноты к серому рассвету, от рассвета к белому дню, от дня снова к сумеркам. Минхо не останавливался. Он кончал, и снова входил, и снова кончал, и его рык становился то громче, то тише, но никогда не прекращался полностью. Где-то на вторые сутки — Джисон потерял счет, — Минхо замер. Он стоял на коленях, держа Джисона на весу, и его тело дрожало. Джисон, уже почти ничего не соображающий, почувствовал, как альфа входит в него особенно глубоко, замирает, и что-то горячее, пульсирующее, живое впивается в шею. Боль была такой острой, что он на секунду вернулся в реальность. Зубы Минхо вонзились в то место, где шея переходит в плечо. Джисон знал об этом. В питомнике им рассказывали: метка — это навсегда. Метка — это знак собственности, который нельзя снять, нельзя скрыть. Метка — это конец свободы, которой у него все равно не было. Он почувствовал, как кожа рвется, как кровь заливает ключицу, как Минхо вжимается зубами все глубже, и глубже, и глубже, пока не достигает того места, где бьется пульс. И тогда альфа замер. Его тело расслабилось, рык стих, и он обмяк, навалившись на Джисона всем весом, тяжело дыша, уткнувшись лицом в его шею. Метка горела. Она пульсировала в такт сердцу, и Джисон чувствовал, как по телу разливается что-то теплое, липкое, чужое. Чужие феромоны вливались в кровь, смешивались с его собственной, и он знал, что теперь они — часть его. Навсегда. Минхо не двигался. Он лежал на Джисоне, тяжело дыша, и его тело постепенно переставало дрожать. Жар спадал, запах становился слабее, и впервые за много часов Джисон смог сделать полноценный вдох. — Белка, — голос Минхо был хриплым, чужим. Он звучал, как после долгой болезни — слабо, растерянно. — Белка, ты… жив? Джисон не ответил. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как кровь из раны на шее стекает по ключице, как все тело болит, ноет, пульсирует, как между ног все еще что-то течет — кровь, сперма, не важно. Он чувствовал метку — горячую, живую, и знал, что теперь она будет с ним всегда. Минхо поднял голову, посмотрел на свою работу — на шею, израненную зубами, на кровь, запекшуюся на коже, и что-то дрогнуло в его лице. Он протянул руку, коснулся края раны, и Джисон вздрогнул, ожидая новой боли. Но Минхо только провел пальцем по коже, стирая каплю крови. — Что это было? — спросил он тихо, и в голосе его не было ни жестокости, ни насмешки. Джисон закрыл глаза. Он чувствовал метку. Она пульсировала, говорила с ним на языке, которого он не понимал, но который его тело знало с рождения. — Воды, — прошептал он, и голос его был чужим, тонким, сломанным. — Пожалуйста, господин, воды. Минхо посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом встал, шатаясь, подошел к двери, взял бутылку, открыл. Вернулся, присел на край кровати, и его руки, еще дрожащие, поднесли горлышко к губам Джисона. Вода была теплой. Но обожгла горло, смешалась с кровью во рту, и Джисон пил, жадно, захлебываясь, чувствуя, как внутри, под слоями боли и страха, что-то снова оживает. Что-то, что не хотело умирать. Что-то, что заставляло его держаться за эту бутылку, за эту каплю воды, за этот крошечный акт заботы, который ничего не менял, но давал силы жить дальше. Минхо смотрел на него, и в его глазах, наконец-то осмысленных, было что-то, чего Джисон не мог прочитать. Может, вину. Может, усталость. Может, страх перед тем, что он сделал и что теперь с этим делать. — Прости, — сказал Минхо, и слово повисло в воздухе, маленькое, жалкое, бесполезное. Джисон допил воду, сполз на пол забираясь в клетку и закрыл глаза. — Омега не смеет судить хозяина, — прошептал он, и это были единственные слова, которые он помнил.

⛓️⛓️⛓️

Доктор пришел на следующий день, как и обещал Сынмин. Джисон слышал, как хлопнула входная дверь, потом шаги в коридоре, приглушенные голоса. Он сидел в клетке, поджав колени к груди, и смотрел на замотанную тряпкой дверцу — замок так и не починили, поэтому Минхо просто привязал ручку веревкой к прутьям. Надежно, но не настолько, чтобы нельзя было вырваться. Просто настолько, чтобы помнить, где его место. Голоса звучали из-за двери комнаты. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он уже почти похоронил, теплилась надежда, что сейчас войдут и сюда. Осмотрят его. Зашьют раны на шее, на спине, там, где до сих пор сочилась кровь из глубоких укусов. Обработают, дадут обезболивающее, может быть, даже новые подавители, потому что старые больше не работали — запах Минхо прорывался сквозь них теперь всегда, будто метка пробила химическую защиту. Никто не вошел. Шаги прошли по коридору, входная дверь снова хлопнула. Доктор ушел. Сынмин и Минхо о чем-то говорили внизу, но слов было не разобрать. Потом хлопнула еще одна дверь, и на лестнице зазвучали тяжелые шаги. Минхо появился в дверях, все еще в домашних штанах и растянутой футболке. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, движения были вялыми, но в глазах появилась та самая осмысленность, которая пропадала во время гона. Он подошел к клетке, отвязал веревку, толкнул дверцу. — Выходи. Джисон выполз на четвереньках, не пытаясь встать. Минхо стоял над ним, смотрел сверху вниз, потом наклонился, схватил под мышки и поставил на ноги. Джисон покачнулся, но удержался. — Иди за мной, — сказал Минхо и пошел к двери, не оглядываясь. В ванной он открыл кран, подождал, пока пойдет теплая вода, и кивнул на ванну. Джисон переступил через бортик, сел на дно, поджав колени. Вода была теплой, почти горячей, она обожгла разодранную кожу, и он вздрогнул, но не издал ни звука. Минхо долго смотрел на него, потом вздохнул, стянул футболку и шагнул в ванну следом. Вода поднялась, плеснула через край. Он сел напротив, взял мочалку, налил на нее геля и потянулся к плечу Джисона. Трогал он грубовато. Мочалка драла засохшие коросты, пальцы надавливали слишком сильно, когда намыливали шею, и Джисон шипел, когда мыло попадало в открытые раны. Минхо не извинялся, просто чуть ослаблял нажим и водил мочалкой дальше — по груди, по животу, по ногам. Когда он добрался до внутренней стороны бедер, Джисон сжался, ожидая, что сейчас его снова начнут использовать, но Минхо только провел мочалкой по липкой, запекшейся крови, смывая ее, и перешел к спине. На спине было хуже всего. Укусы на лопатках воспалились, вокруг них кожа покраснела, и Минхо, намыливая их, вдруг замер, разглядывая свою работу. Джисон чувствовал на себе его взгляд, но не поворачивался. Он мыл его долго, почти методично. Вода смывала кровь, грязь, остатки чужой спермы, и Джисон чувствовал, как тело постепенно перестает быть одним сплошным комком боли. Минхо не говорил ничего, только сопел, когда приходилось тянуться до труднодоступных мест. Когда закончил, вышел из ванны, взял полотенце и бросил его Джисону. Джисон вытерся, встал, и Минхо повел его обратно в комнату. Там он указал на клетку, и Джисон послушно залез внутрь, устроился на лежанке. Кожа после горячей воды горела, но это было почти приятно — чистое тело, даже с незашитыми ранами, чувствовало себя иначе. Минхо вышел и вернулся с мисками. Поставил их у клетки — воду и пустую миску из-под корма. Джисон смотрел на пустоту и ждал, но Минхо развернулся и ушел. Он сидел. Прошло минут двадцать, потом тридцать. Джисон слышал, как внизу хлопает холодильник, звенит посуда, потом шаги на лестнице. Минхо вернулся, но без корма. Он подошел к клетке, присел на корточки и зачем-то заглянул внутрь, будто проверял, не сбежал ли омега за те полчаса, что его не было. — Эй, Белка, — голос был усталым, но не злым. — Твой корм закончился, а новый я не купил. Джисон молчал, глядя на него снизу вверх. Минхо усмехнулся — беззлобно, скорее устало — и покачал головой. — Непутевый у тебя хозяин, правда? Джисон не знал, что на это ответить. Можно ли соглашаться? Можно ли возражать? Он просто смотрел, как Минхо поднимается, открывает дверцу клетки и манит пальцем. — Иди за мной. Джисон выполз, поднялся на ноги и пошел следом. Внизу, на кухне, на столе стояла тарелка с остатками еды — рис, кусок мяса, немного овощей. Минхо сел на стул, пододвинул к себе тарелку, отсыпал половину на пустую тарелку, которую принес с собой, и поставил ее на пол возле стола. Кивнул: — Ешь. Больше такого не будет. Джисон опустился на колени. Еда пахла так, что у него закружилась голова — не кормом из зеленой банки, а настоящей, человеческой едой. Рис был теплым, мясо — мягким, овощи — чуть пересоленными. Он ел медленно, стараясь растянуть удовольствие, но не мог остановиться, и через несколько минут тарелка опустела. Он вылизал ее дочиста, провел языком по дну, собирая остатки соуса, и только потом поднял голову. Минхо сидел напротив, ковыряя свою порцию, и смотрел на него. Просто смотрел, как ест омега, и, кажется, что-то обдумывал. Джисон опустил глаза, чувствуя, как в животе разливается тепло — от еды, от горячей воды, от чистоты, которой он не чувствовал уже неделю. — На сегодня все, — сказал Минхо, вставая и забирая пустую тарелку. — Иди на место. Джисон поднялся, пошел к лестнице, но на полпути обернулся. Минхо стоял у раковины, споласкивая посуду, и не смотрел в его сторону. — Спасибо, господин, — сказал Джисон тихо, почти шепотом. Минхо не ответил, только повернул кран посильнее, чтобы вода заглушила голос омеги. Джисон поднялся наверх, залез в клетку и закрыл за собой дверцу. Веревку он привязать не мог — не хватало сил, да и не положено было омеге запирать себя самому. Он просто сел на лежанку, привалился спиной к прутьям и закрыл глаза. Через десять минут Минхо поднялся, молча привязал дверцу, бросил быстрый взгляд на омегу и лег на кровать. Свет погас. В темноте Джисон провел рукой по шее, нащупал запекшуюся метку, провел пальцем по краям. Рана не болела — ныла глухо. Но вместе с болью в теле жило что-то еще. Теплое, сытое, чистое. Он не знал, как это назвать. Может быть, просто усталость. Может быть, что-то другое, о чем ему не положено знать.

⛓️⛓️⛓️

На следующее утро Минхо проснулся позже обычного. Джисон уже не спал — сидел в клетке, привалившись спиной к прутьям, и смотрел, как солнечный свет ползет по полу. Метка на шее ныла, но к этому он уже привык. Минхо сел на кровати, потер лицо, зевнул. Посмотрел на клетку, потом на пустые миски. Отвязал веревку. — Выходи. Джисон выполз, встал на колени, ожидая приказов. Минхо прошелся по комнате, натянул джинсы, нашел футболку. — Сегодня куплю тебе корм, — сказал он, не глядя. — И замок новый. Джисон молчал. Минхо надел кроссовки, взял ключи. — Приберись в комнате. Минхо вернулся через час. В одной руке — пакет, в другой — коробка с замком. Он бросил пакет на кровать, достал из него уже синюю банку корма, потом еще одну. Поставил их на пол у клетки, рядом — миску для воды. Потом открыл коробку, вытащил замок, повертел в руках. — Иди сюда. — Джисон поднялся, подошел. Минхо протянул ему замок. — Подержи. Пока Джисон держал, Минхо приладил новую задвижку на дверцу клетки, закрепил, проверил. Замок щелкнул, открылся, снова щелкнул. Он сунул ключ в карман джинсов, подошел к пакету, достал оттуда еще кое-что — пачку бинтов, тюбик мази, маленькую коробочку с таблетками. Все это он бросил на лежанку в клетке. — Сынмин сказал, раны надо мазать. Сам справишься? Джисон кивнул. — Тогда делай. Минхо сел на кровать, взял телефон, уткнулся в экран. Джисон залез в клетку, взял тюбик, выдавил мазь на пальцы. До спины дотянуться было трудно, он изогнулся, зашипел, когда пальцы коснулись воспаленной кожи. — Беспомощный… — буркнул себе под нос Минхо, подойдя и выхватывая тюбик, — Повернись. Джисон повернулся спиной. Минхо мазал грубо, быстро, но старался не нажимать слишком сильно. Когда закончил, бросил тюбик на лежанку, вернулся к кровати. — Бинты сам. Джисон взял бинт, попытался замотать плечо, но одной рукой получалось плохо. Минхо снова подошел, молча вырвал бинт, замотал быстро, туго. Потом так же замотал второе плечо и спину. — Все, — сказал он, отступая. — Есть хочешь? Джисон поднял глаза. Минхо смотрел на него, потом перевел взгляд на банку, потом снова на омегу. — Корм, — сказал он, будто напоминая сам себе. Открыл банку, вывалил содержимое в миску, поставил в клетку. — Ешь. Джисон взял миску, поднес к лицу. Новый корм пах чуть лучше, но все равно отвратительно. Он начал есть, медленно, размеренно, чувствуя на себе взгляд Минхо. Тот смотрел минуту, потом взял телефон, набрал номер. — Сынмин, ее можно срезать? — Пауза. — Нет, я все купил. — Пауза. — Да, сделал. — Еще пауза. — Ладно. Он сбросил вызов, бросил телефон на кровать. Джисон сидел, слушал, как Минхо ходит по комнате, перекладывает вещи, потом садится за стол, что-то печатает в телефоне. Солнце поднялось выше, в комнате стало жарко. Джисон привалился к прутьям. Метка пульсировала в такт сердцу, и он чувствовал запах Минхо — не тот, дикий, гонный, а обычный, будничный, запах костра, который теперь был везде, потому что метка впустила его внутрь. — Белка, — голос Минхо вырвал его из полудремы. — Ты почему не спишь? Джисон открыл глаза. Минхо стоял у клетки, смотрел на него сверху вниз. — Омега спит, когда хозяин разрешает, — ответил он автоматически. Минхо поморщился. — Я тебе и не запрещал никогда. Умного строишь да? Спи, а то подохнешь еще.

⛓️⛓️⛓️

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Минхо стоял на коленях перед клеткой, открыв дверцу, и держал в руках миску с кормом. — Вечер уже, — сказал он. — Ешь. Джисон сел, взял миску. Корм был свежий, пах так же мерзко, но он ел не поднимая головы. Минхо сидел рядом, прислонившись к кровати, и смотрел. — Сынмин сказал, что если я ты сдохнешь, он меня самого в клетку посадит, — сказал он вдруг, и в голосе проскользнуло что-то похожее на обиду. — Но ты ведь не сдохнешь, да? Джисон быстро доел, поставил миску. — Омега крепкий, господин, — сказал он тихо. Минхо посмотрел на него, потом протянул руку и коснулся метки на шее. Джисон замер, но не отшатнулся. Пальцы были теплыми, сухими, они провели по краю раны, и Джисон вздрогнул — не от боли, от чего-то другого. — Заживает, — сказал Минхо, убирая руку. — Хорошо. Он встал, закрыл клетку, запер замок. Потом выключил свет и лег. — Спокойной ночи, Белка, — сказал он в темноту. Джисон лежал на лежанке, смотрел в потолок, и чувствовал, как что-то теплое разливается в груди. Не счастье — счастья не бывает у вещей. Не надежда — надежда опасна. Просто тепло. — Спокойной ночи, господин, — ответил он, и это были самые нормальные слова, которые он произнес за долгое время.