повяжешьмнебантики?

— диииим! а у нас бинты есть? — тянуще кричит из ванной дмитриев. у старшего, сидящего в спальне, сердце замирает от услышанного. он сразу подскакивает и идет в сторону ванной. — что случилось? тебе зачем? — чуть напуганно спрашивает ицков, открывая и так незакрытую дверь. — ну… руки немного обветрились на костяшках… — аккуратно пряча руки за спину, говорит сережа, уже смотря в пол. — покажи. в ответ получает молчаливое, отрицательное мотание опущенной головой. — покажи, я сказал. в ответ — ничего, теперь даже головой не  двигает. — сереж, — говорит уже тверже, строже. — покажи, я же не буду ругаться. как же это неправдоподобно звучало. орать он будет, и еще как, ведь всю зиму и месяц весны,  да каждый день, говорил младшему увлажнять руки, мазать хоть чем-нибудь. это ведь связано не только с погодой, но и напрямую с вечными перелетами, которые зачастую бывали долгими. сережа стыдливо протянул диме руки. левая — еще ничего, а вот правая… пальцы и костяшки были в мелких цыпках, покрасневшие, одна из трещинок даже кровоточила. вот зачем до такого доводить? дима же предупреждал. — блять, ну сколько раз говорить! я же тебе всю зиму уши ебал про то, чтобы ты руки кремом мазал! сколько можно! ты хоть раз можешь послушаться и сделать так, как я прошу?! зачем доводить до того, что у тебя все руки потрескались?! — прости… — не смея поднять глаз, пробубнил он. — да что твое прости, если в следующий раз ты снова сделаешь так, как ты захочешь, а не так, как я скажу! — нет, я честно буду слушаться тебя теперь… — иди в спальню, щас принесу всё… — тяжело выдохнув, сказал дима, и младший незамедлительно отправился в проветренную комнату. спустя пару минут старший вернулся при полном вооружении: марлевые салфетки, марлевый бинт, три мази, ножницы… в общем, весь набор. — сиди смирно, — буркнул дима, все еще немного дуясь. — ну димуль… — протягивая руку для обработки, сказал младший. — м? — недовольно, почти безэмоционально - вопросительно промычал старшенький. — ну не обижайся… прости, я правда не хотел до такого доводить… я думал, само пройдет… — само пройдет… мгм… мне-то что обижаться, мне просто обидно, что ты сам себе вредишь. ладно мне, но себе! вот я же говорил! а я говорил! я говорил: мажь, а ты в ответ что? «да, да, да, дим, секунду, щас намажу». и что потом? ни-че-го. а сейчас сиди и мучайся. то, как возмущается ицков, можно было смотреть часами — и ведь не надоест. сереже точно. — я люблю тебя, — сказал он и тут же зашипел. а все потому, что дима нанес мазь на правую руку, которая мало того что пахнет неприятно, так еще и чуть щиплет. — терпи. зато она с антибиотиками, с утра проснешься без всего этого. сережа сжал губы и продолжил терпеть. дальше — три марлевые салфетки, за ними аккуратно, очень бережно замотал в бинт. все так, будто профессионально, стерильно… хотя удивляться нечему. мама-медсестра наверняка сыграла свою роль в димином детстве. последний штрих — красивый бантик. такой маленький вроде, а такой красивый. прям сережин. вторая рука проще — она просто сухая, без единой цыпки. но ее для профилактики тоже лучше замотать. для этого взял вторую мазь, пахнет уже нейтрально, очень жирная, и очень быстро тает от теплоты их рук. даже салфетки не стал использовать — сразу замотал бинт, а вот бантик не сделал, от чего младший сразу же разнылся: — а бантик…? — там концы короткие были, не получится. сережа понимающе, но так грустно кивнул, что ицков не выдержал. отрезал еще кусочек стерильного бинта, подрезал до сережиной меры пополам и не туго обмотал вокруг тонкой кисти, завязывая бантик на запястье. сережа так оживленно улыбнулся и посмотрел на него. — спасибо… — в ответ его кратко чмокнули в лоб, а потом у него появился вопрос: — дим, а для чего третья мазь? — для тебя. у тебя лицо сухое. не надо, чтобы на нем тоже трещины появились. — нет, только не лицо, прошу, — сразу же началось. старший прекрасно знал, как младший ненавидит что-то у себя на лице, особенно жирное, по типу кремов и сывороток, но это было необходимо, и это понимали оба. — оно быстро впитывается, не переживай. спустя еще две минуты скулежа его все-таки удалось уложить в кровать и намазать распрекрасное личико кремом. дима тоже намазал себя и, сняв домашнее, в котором был после душа, лег к нему. — спасибо большое… — уже сонно, еле разборчиво сказал дмитриев. — не за что, лежи спи. сережа улыбнулся про себя, и они оба провалились в сон. дима проснулся первым — от того, что что-то теплое и живое возилось у него под боком, тыкаясь носом в шею. сережа, еще не до конца очнувшийся, мазался губами куда попало: в ключицу, в уголок губ, в острую скулу. дима промычал что-то нечленораздельное, притянул его ближе, запустил пальцы в спутанные черные волосы и поцеловал уже по-настоящему — медленно, тягуче. сережа выдохнул ему в губы что-то неразборчивое, улыбнулся, и они еще минут десять просто лежали, переплетенные, целуясь вперемешку с тихим смехом. в этот момент в прихожей разорвал тишину навязчивый звонок домофона. дима приподнялся на локте, хмурясь, будто его как медведя разбудили в спячке. сережа лишь сильнее зарылся лицом в подушку, издавая недовольный звук.  звонок повторился. — кто там, блять, в такую рань? — пробормотал ицков, натягивая первые попавшиеся штаны и шаркая в коридор. нажал кнопку домофона, и в ответ раздался вежливый голос курьера: «доставка, вам букет.». дима недоуменно моргнул, открыл дверь, принял тяжеленную корзину и только тогда, когда дверь закрылась до него дошло, что он держит в руках. это была не просто корзина. длинные графичные ветви амариллиса и лилий, похожие на вспышки застывшего пламени, переплетались с хрупкими орхидеями цвета аквамарина. в зелени папоротника утопали бутоны пионовидных роз нежно-пепельного оттенка, а между ними, как драгоценные камни, сияли темно-фиолетовые лютики. пахло терпко, сладко, глубоко. из спальни, кутаясь в одеяло как в кокон, выплыл заспанный сережа. — кто там? что это? — это… — дима обвел взглядом корзину, потом перевел взгляд на младшего. — это тебе? сережа вдруг заулыбался той самой улыбкой — стыдливой, солнечной, и в ней утонула вся вчерашняя вина. он подошел ближе и пальцем указал на маленькую карточку, утопающую в зелени. дима вытащил ее и прочитал. там было выведено аккуратным, явно заказным почерком: «моя любовь, прости за разбитое сердце и сухие руки. крем уже заказал, обещаю мазаться каждый день. целую твои сладкие губы и ручки, которые всегда меня лечат. навсегда твой сережа». ицков поднял взгляд. младший стоял напротив, покусывая губу, и ждал приговора. дима поставил корзину на пол, молча подошел к нему, взял его забинтованную руку (кстати бинты за ночь чуть сбились, но бантик чудом уцелел) и, не говоря ни слова, переплел их пальцы. — вылизать тебя, что ли, с ног до головы за такую красоту? — хрипло спросил он, и в его зеленых глазах уже не было и следа вчерашней злости. — можно, — выдохнул сережа, привставая на цыпочки, и поцеловал диму в уголок губ, а потом шепнул: — но сначала руки посмотри. всё прошло. я в ахуе. дима развернул бинт на правой руке — кожа была гладкой, розовой, ни одной трещинки, лишь мелкие следы, которые вскоре исчезнут. и тогда он, не сдерживаясь больше, прижал его к себе так крепко, что тот ойкнул, и они закружились в коридоре, посреди всего этого цветочного великолепия, пахнущего так же сильно, как их собственное, выстраданное и нежное примирение.