Мальчики

«Те времена ушли безвозвратно. Тот волшебный, прекрасный мир умер. Его больше нет. И не надо скулить по нему всю оставшуюся жизнь. Надо плюнуть на его могилу и не оборачиваться никогда больше назад».

      Паша сонно заворочался на диване, нехотя разлепляя веки, и потянулся, но подниматься не стал, да ему и некуда было спешить. В квартире было довольно тихо, оно и понятно — мужчины шум не любили, им бы всё поспокойнее, поскрытнее. Юноше сперва трудно было привыкнуть к этому, и он с непривычки мог лишний раз молчать, ходить по квартире, почти крадучись, да и греметь чем-нибудь не решался, например, на кухне. Неловко, мол, сейчас нашумит, а ему за это по шапке надают или ещё чего. Не сразу понял, что его общие «правила» тишины не касаются, это просто у мужчин такая привычка была, часть их натуры, черта характера или профдеформация, но со стороны Пашки они, на удивление, готовы были сносить всё, что угодно.       Они жили так уже пару месяцев, может, больше. Удивительно, как Костенко вообще принял их и всё то, что произошло, точнее, объяснения случившегося. Вершинину казалось, что поездка в Чернобыль была уже вечность назад, больно уж кардинально изменилась жизнь, и теперь всё былое казалось каким-то чужеродным, словно произошедшим в какой-то другой жизни. Так, в общем-то, и было. Словно во сне. Спокойная жизнь, отъезд родителей, тусовка, похищенные деньги, подкаст Игоря и «чудесная» поездка в Припять. Её ужасы, её странности, её опасности. И всё это под чутким надзором Сергея. Пашу мутило от воспоминаний о том, как он перемещался между прошлым и настоящим, впрочем, в последнее время юноша об этом едва ли вспоминал. Он старался ни о чём таком не думать. О смерти друзей тоже. А потом он остался один на один с Костенко — казалось, холодным, злобным, страшным Костенко. Воплощением всех гнусностей, всех мерзостей рода людского. Да, Паше потребовалось время, чтобы понять — Сергей тоже человек.       Он тогда, уже долго не спавший, измотанный морально и физически, истощённый, едва ли соображал, что происходит, следовал за мужчиной, словно во сне, повиновался его указаниям, хоть и скрипя зубами. Юношу тогда переполняли лишь ненависть, усталость и иногда проблески страха. Отрезвил его адреналин в крови и то только тогда, когда им с Сергеем пришлось отстреливаться от КГБшников и шмалять по трубе станции от всей души. Паша ненавидел Сергея, но в те минуты очень боялся, что в него попадут, — видимо, до того уж сильно страшился остаться в одиночестве против всего мира, да ещё и не в своём времени. Разумеется, с мужчиной было жутко, но без него — ещё страшнее, он был последней ниточкой, соединяющей Пашу с его собственным миром. Поэтому, может, Вершинин этого и не показал, но внутренне был рад тому, что Сергея не задела ни одна шальная пуля. Трубу тогда удалось взорвать, а их двоих разъярённые КГБшники затолкали в машины, растащили по камерам, а мужчину — Паше в этом плане повезло — даже успели хорошенько отмутузить. И он своей побитой физиономией всё так же невозмутимо и хитро ухмылялся юноше в две тысячи тринадцатом, куда их и выбросило. Вот только это больше был не их мир, и ни одному из них в нём не понравилось. Не нашлось бы места. Вершинин и без того страшно хотел домой, а Костенко просто разочаровался до глубины души. Они не сговаривались, не искали друг друга, но всё равно нашли, будто что-то свело их, сплело или сшило невидимой нитью. Паша тогда впервые подумал, что, может, Сергей — его судьба, его крест, который юноше придётся нести. Только потом ему пришла мысль о том, что сам он тоже, несомненно, крест Костенко, который мужчина тащит на своём горбу уже многие-многие годы. И в момент этого осознания Вершинин вдруг ощутил, что, быть может, они с Сергеем квиты.       Дальше всё завертелось ещё быстрее — Антонов, Сергей, Никита, Америка, какие-то бандиты. Паше казалось, что он не живёт свою жизнь, а застрял в бреде шизофреника, и уже не верил во всё происходящее. Даже Костенко, кажется, украдкой подумывал, что парень близок к тотальному слёту с катушек. Никита тогда командировал их в прошлое, а сам исчез — остался где-то в том мире, куда они заскочили лишь «проездом», как на пустой и богом забытый полустанок, от которого в памяти не остаётся ни следа. Потом новый круговорот из людей: священник, чокнутая семейка, диверсантка Клэр. Паша, утомлённый, плохо соображающий, даже не дрогнул, когда Сергей, не менее измотанный, довольно хладнокровно прикончил Клэр. Вершинину не было её жаль. Ему уже никого было не жаль, кроме, может, разве что себя. Он просто хотел покоя и ни о чём не думать, ни о чём не переживать. Юноша плохо помнил, что было дальше — побег, перемещение, сгинувший прибор, посольство и... И Костенко. Не тот, другой. Это тогда тоже отрезвило Пашу, впрочем, к тому моменту он уже немного передохнул и отоспался. Сергея, с которым он путешествовал, признали в посольстве, но сыграть на этом не вышло. Их заперли в каком-то зале, снабдив едой и водой, дав выспаться. А утром к ним явился Костенко — изумлённый, пожалуй, даже шокированный и не верящий своим глазам. Вершинин тогда не мешал. Сергей сам разъяснял явившемуся ФСБшнику всё, пусть и в двух словах. Была идея предложить ему договор — мол, доставит в Москву, тогда-то ему и будут даны пояснения, но смысла в этом особо не было, Костенко и так бы забрал их с собой, а сейчас ему позарез нужны были объяснения наличия его двойника. Буквально двойника. И Паша не лез. Мужчины беседовали долго. Его Сергей бóльшую часть времени доказывал, что он тот, за кого себя выдаёт, и они вдвоём обсуждали великое множество деталей из жизни, из далёкого прошлого, которые могли бы знать только они. «Местному» Костенко не оставалось ничего, кроме как поверить. И уже через час после окончания этого мучительно долгого разговора они втроём летели на частном самолёте в Москву. Паша почти всю дорогу спал, но очень тревожно, беспокойно, словно всегда был начеку. Его Сергей, к Пашиному удивлению, приглядывал за ним — то отогнал местного Костенко, желающего пристать к юноше с вопросами, то как бы невзначай укрыл Вершинина пледом, думая, что тот спит, и этого не заметит, однако Паша как раз в этот момент в очередной раз пробудился. Ему тогда отчего-то стало спокойно — не столько от действий Сергея, сколько от вдруг пришедшего осознания, что всё кончено. Прибора нет, дальше двигаться некуда, бежать тоже некуда, и назад ничего не вернуть. Всё. Финиш. Марафон окончен и можно свалиться с ног, откашливаясь из-за сбитого дыхания так, что, кажется, лёгкие могут вылететь. А, раз теперь ничего поделать больше нельзя, тревожиться не о чем, ведь от Паши, да и от Сергея тоже, уже ничего не зависит. Ну и что толку тогда переживать?       По приезде в Москву Костенко неожиданно поселил горе-странников у себя. Он это объяснял тем, что ему не хочется возиться с поиском пристанища для них, да и явно руководствовался правилом «держи друзей близко, а врагов — ещё ближе». Паша и Сергей, конечно, не были ему врагами, однако вызывали, если уж не подозрения и опасения, то, по крайней мере, беспокойство. И мужчину можно было понять. А где же лучше присматривать за источниками твоего беспокойства, как не у себя под носом? Вот Костенко и присматривал.       Квартира у него была не прямо-таки большая — всего две комнаты, не считая кухни. Впрочем, всех удалось расположить, тем более что у юноши с мужчиной и вещей-то с собой толком не было. Хозяин квартиры остался обитать в спальне, свой Сергей благодушно уступил юноше диван в зале, а сам ютился на кухне, на угловом диванчике за столом. Там было жутко неудобно, но мужчина не жаловался и наотрез отказывался меняться — хотя бы иногда — с местным Костенко, который готов был чередоваться на кровати в спальне. Паша же меняться не предлагал, во-первых, он не желал Сергею ничего уступать, во-вторых, знал, что тот неприхотливый. В-третьих, юноше было совсем не до этого. В первые же дни, когда они устроились здесь, на этом новом месте, когда всё успокоилось, когда организм понял, что можно выдохнуть, расслабиться, на Вершинина навалилось всё. Вообще всё. Осознание всего произошедшего, все события, все муки. Его прибило и размазало, как катком по бетону. Первые недели полторы Паша почти не поднимался. Он ходил только в туалет или душ, да и то, когда уж совсем прижимало. Иногда ел, но обычно не утруждал себя этим.       Впрочем, даже сквозь толщу образовавшейся апатии, безразличия, усталости смогло внезапно пробиться изумление, когда Сергей — его Сергей! — вдруг вновь проявил какое-то стихийное подобие заботы.       — На хоть, — раздалось его сухое бормотание совсем рядом, сопровождаемое тихим стуком, будто что-то ставят на твёрдую поверхность, и Паша тогда нехотя приоткрыл глаза.       Он лежал на диване, чуть свернувшись комочком. Сил ни на что не было, желаний никаких тоже. Хотелось просто лежать и гнить, чем Вершинин, собственно, и занимался. Его давило какое-то невыносимое, неподъёмное ощущение собственного бессилия и бессмысленности всего. И не было никаких мотивов подниматься, да и вообще шевелиться. Юноша глянул туда, куда Сергей что-то поставил. Рядом с диваном располагалась табуретка, которая использовалась Вершининым в качестве прикроватной тумбочки. Сейчас на ней виделась тарелка с бутербродами.       — Мне твои подачки не нужны, — фыркнул юноша и отвёл взгляд от еды. Он по инерции продолжал иногда собачиться со своим Костенко, хотя теперь это не всегда было со зла, просто так уж повелось, и Паша никак не мог побороть в себе эту привычку.       Мужчина раздражённо цокнул языком.       — Ой, блять, не надо, не ешь, — фыркнул он. — Хочешь тут довести себя голодовками до состояния бессилия — пожалуйста. Флаг тебе в руки.       Он при этом, пусть и не менее раздражённо, подтолкнул тарелку ближе к Паше, после чего ушёл обратно на кухню. Юноша какое-то время продолжал лежать, бездействуя, прикрыв глаза, но вообще-то он, откровенно говоря, действительно был уже голоден. Поэтому немного погодя Вершинин всё же стащил с тарелки один бутерброд, сгрыз его, после чего подобная участь настигла ещё парочку бутербродов. И Паша снова провалился в дрёму. Когда он проснулся, тарелки уже не было, но он не сомневался, что Сергей заметил — бутербродов стало меньше. Теперь Вершинин, когда ел, не всегда делал это на кухне — нередко Костенко молча приносил ему тарелку с едой, оставлял на табуретке и всё так же молча уходил. Местный Сергей иногда это замечал, но ничего не говорил, лишь интересовался у мужчины состоянием юноши. С одной стороны, он, не лишённый строгости и чувства дисциплины, явно был недоволен тем, что Сергей потакает состоянию Паши и таскает ему еду, лишая стимула лишний раз встать и хотя бы дойти до кухни. Но с другой — в нём играло и что-то очень человеческое — а он и без того был более уравновешенный и человечный, чем Костенко, к которому привык Вершинин, — и мужчина искренне жалел юношу, желая, чтобы тот поскорее пришёл в себя. Иногда он присаживался на край дивана или садился за стол к Паше в те редкие моменты, когда тот всё же появлялся на кухне, и пытался с ним поговорить. Толком не выходило. Но Сергей из исходного Пашиного мира не делал и этого. Впрочем, он ведь продолжал проявлять заботу — пусть молча, пусть хмуро, но искренне. Юноша это чувствовал. И внутри него самого тоже что-то отзывалось.       А в остальном большее количество времени своего апатичного лежания Паша думал. Было над чем. Он без конца размышлял о случившемся, о том, что теперь делать, как жить дальше. И надо ли вообще жить дальше. И каждый день мысли всё крутились, крутились, крутились — глобально одни и те же, да, иногда они видоизменялись, дополнялись, да и в целом двигались по спирали, но мучили. В один момент это стало просто невыносимо, и Вершинин понял — либо он их, либо они его. Надо выбрать. Здесь и сейчас. Хочет он жить дальше или жаждет загнать себя в состояние, из которого уже не сумеет вырваться и разложится заживо? Тогда-то в нём снова разгорелась вдруг жажда жизни — остервенелая, непокорная, несломленная. Он ведь через столько прошёл, разве он мог теперь сдаться, просто рефлексируя о последствиях? Это было бы глупо и совершенно лишено какого-либо чувства гордости, собственного достоинства. А они у Паши вообще-то были и тогда взвыли вместе с вновь вспыхнувшей жаждой жить.       Нет, Вершинин решительно не мог продолжать так валяться, тухнуть, оставаться раздавленным грузом мыслей о случившемся. Всё. Баста. Он в новом мире, прежнюю жизнь вернуть уже невозможно, значит, надо жить с чистого листа, без какой-либо оглядки на прошлое. Нет больше Пашиного мира. Есть только этот. И в нём надо как-то вертеться.       Вершинин тем вечером вышел на кухню, и даже по мужчинам заметил, что те увидели, ощутили — что-то изменилось в юноше.       — Что, ожил, задохлик? — поинтересовался его Костенко. Встретив неодобрительный взгляд Паши, добавил: — Да ладно, не дуйся. Как себя чувствуешь?       — Сойдёт, — отозвался Вершинин.       Он забрался в холодильник, потом полез ставить чайник. Про себя подумал, что, раз уж начинать с чистого листа, то нужно пересмотреть своё отношение к Сергею, с которым он сюда прибыл. Что случилось в том мире — осталось в том мире, уж Паша постарается заблокировать эти воспоминания в своей психике, как следует. А здесь Костенко, кажется, вёл себя довольно прилично и, видимо, вообще не собирался совершать ничего дурного. Раньше Вершинин в этом сомневался, а тут вдруг начал убеждаться. Резона-то у Сергея никакого не было, да и в прошлом мире он говорил, что не хотел так, как вышло. Ну да, цель оправдывает средства, всё такое. Но здесь теперь такой цели нет, а, значит, Костенко, поди, будет стараться вести по возможности приличную и вполне спокойную жизнь. Тем более Паше уже чуть позже пришла в голову мысль о том, что местный Костенко, хоть он по сравнению с другим чуть ли не белый и пушистый, тоже наверняка вполне мог бы примерно так же озвереть, если бы жизнь прижала, да и о самом себе юноша думал в том же ключе — ему бы хватило духу уподобиться его Сергею, выйти на какой-то совершенно чудовищный уровень своей личности, если бы это было необходимо, если бы на кону было всё, и это всё было бы чем-то непомерно крупным и значимым, как это было в случае Сергея. Паша бы это сделал. Потому что цель оправдывает средства.       Так что недели через полторы после поселения в этом мире юноша действительно оклемался и стал осваиваться с новой жизнь, а она потянулась своим чередом. Местный Сергей продолжал работать, а они продолжали у него жить. Тот сперва говорил, что они пробудут у него лишь какое-то время, пока он не найдёт им другое пристанище и не убедится, что они не представляют опасности для окружающих, но очень скоро расставаться уже не захотелось. Мужчины быстро, почти моментально спелись, и это, в сущности, было вовсе не удивительно — кто же лучше поймёт тебя, чем ты сам? Да, они были очень похожи, но в то же время принципиально разные, всё-таки двадцать семь лет кардинально другой жизни делали своё дело. Однако при этом понимали друг друга они отлично, иногда с полуслова, и первые недели они каждый день долгими вечерами разговаривали на кухне за чаем, а иногда и чем покрепче, то вспоминая былое, общее, а то рассказывая друг другу совсем новые, отличающиеся вещи, травя байки — каждый со своей работы. И им было интересно до жути. Паша, вдоволь насмотревшийся на своего мрачного и угрюмого Костенко, а в этом мире успевший убедиться в том, что местный Сергей тоже довольно холодный и не прямо-таки душа компании или типа того, очень изумлялся тому, как мужчины «ожили» с появлением друг друга. Всё-таки они, объективно, были жутко одинокими людьми, и внезапно найти практически стопроцентное понимание стало для них чем-то, подобным оазису для умирающего в пустыне. Паша в первое время после выхода из своей апатии даже почувствовал было себя лишним — до того Сергеи спелись и так легко и часто общались друг с другом. Однако те быстро включились и во взаимодействие с Вершининым. Оба, откровенно говоря, прикипели к мальчишке. Костенко из его мира, понятное дело, был с юношей просто повязан, потому, в общем-то, теперь Паше с трезвой головой чужая забота не казалась такой удивительной — было видно, что Сергей не ненавидит его, а, может, и никогда в сущности не ненавидел. Но и местный Костенко очень скоро заразился привязанностью к Вершинину. Он, очевидно, как человек одинокий, не мог не искать подсознательно повод о ком-то позаботиться и сам объект этой заботы. И мужчина то и дело пытался поговорить с Пашей — то о его состоянии, а то просто о жизни, по душам. В том числе они обсуждали и всё, что случилось в Припяти. Юноша думал, что Костенко займёт чью-то сторону — его или Сергея, — но тот сохранил нейтралитет. Оно и понятно: произошедшие зверства он как человек и особенно как человек его профессии осуждал, но и двойника своего мог понять, его мотивы и стремления. Поэтому угрюмо смолчал, и разговор об этом они больше не заводили. Этот Сергей был явно более открытым и добродушным, он легче общался с Пашей и даже завёл привычку ласково трепать его по волосам. Юноше отчего-то это нравилось. Приятно было получать ласку, и он всегда довольно, как греющийся на солнце кот, улыбался, ощущая ловкие пальцы в волосах. Его Сергей так не делал, хотя Вершинин думал, что сам вовсе не был бы против, если бы тот изъявил подобное желание. Мужчина вообще с Пашей общался мало и как-то скованно, будто не зная, о чём поговорить, не в силах найти подходящие темы, но в то же время заметно желая вести этот разговор. И не вёл. Вершинин часто ловил на себе его пристальные и почему-то очень грустные взгляды. Такие, что у Паши внутри что-то сжималось, хотелось приблизиться к Костенко и... Юноша не знал, что должно идти после «и», не знал, чего хочет, чем желает помочь Сергею. Ему просто хотелось побыть с ним рядом. Что-то обсудить, поговорить на совсем отвлечённые темы. По-человечески. Но это всё никак не удавалось.       По крайней мере, пока Пашу снова не накрыло. Едва апатия отступила, отрезвевший мозг, видимо, проведя ревизию всего произошедшего в автономном режиме, стал посылать юноше, упорно старающемуся не думать о случившемся, кошмары. Это были чудовищные, мучительные сны о Припяти, о фантомах, о станции, о прочих ужасах. И о Костенко тоже. Так, Паша однажды, вздрогнув, проснулся посреди ночи, ощущая, что кто-то мягко потряхивает его за плечо. Над ним склонился Сергей — его Сергей, юноша это знал, он уже научился отличать мужчин, даже темнота комнаты ему в этом не помешала.       — Не скули, — порекомендовал Костенко. — Опять кошмары?       Паша неразборчиво что-то буркнул и перевернулся на другой бок. Мужчина проявлял больно много интереса. Местный Сергей спал менее чутко и, вероятно, не слышал скулежа, возгласов, воя, с которыми иногда просыпался мальчишка. Нет, он тоже, конечно, знал, что у Вершинина кошмары, но ничего не мог с этим поделать, только заботливо предлагал снотворное, от которого Паша отказывался через раз, но и оно не помогало.       — Что снилось? — вдруг участливо спросил Сергей, и юноша ощутил тёплую ладонь на своей спине. Мужчина почти невесомо его гладил.       — Ты, блять, — едко, ядовито выплюнул Вершинин.       Откровенно говоря, Костенко, хоть и снился ему, но очень редко, да и в последнее время уже почти не пугал. В жизни тоже почти не раздражал. Но Паша почему-то продолжал иногда язвить и отвечать грубее, чем следовало бы. Мужчина лишь хмыкнул, а потом послышалось какое-то шевеление. Юноша оглянулся. Сергей сел на пол рядом с диваном и продолжил гладить Вершинина по спине.       — Ты чё? — небрежно спросил тот.       — Побуду с тобой. Спи.       — Нафига?       — Просто спи, Паш.       Юноше не хотелось спорить, он и так был утомлён, в том числе измучившим его кошмаром, поэтому он лишь фыркнул и завалился обратно.       Утром Костенко рядом уже не было. Но Вершинин с удивлением обнаружил, что больше ему этой ночью ничего не снилось. А, может, всё это было сном? Паше не хотелось ходить вокруг да около, поэтому вечером того же дня он спросил: — Ты приходил ко мне ночью?       — Да, — честно отозвался мужчина.       — Приди сегодня ещё раз.       — Ты же, кажется, был против? — хитро ухмыльнулся Сергей.       — А сегодня нет, прикинь? — ворчливо и чуть саркастически буркнул юноша. — Не хочешь — не надо.       Он полез за кружкой, чтобы налить себе чаю. Костенко окинул его внимательным взглядом и шагнул к столешнице, включая чайник, чтобы тот начал греться.       — Я приду, — оповестил он.       Уже ночью, когда местный Сергей давно улёгся спать, поскольку ему раньше всех нужно было вставать на работу, Паша долго вертелся на диване, силясь уснуть. Но сон никак не шёл, будто юноша подсознательно боялся в него окунуться, погрузиться в сущий ужас. В коридоре раздались мягкие шаги, в комнату вошёл Костенко.       — Спишь? — спросил он.       — Нет ещё. Но так даже лучше, — тихо отозвался Вершинин. — Посиди, как вчера.       Сергей послушно уселся на пол и снова принялся гладить юношу по спине. Некоторое время молчали.       — Как ты понял, что ты поможешь? — спросил Паша.       — Не знаю, почувствовал. Часто помогает засыпать рядом с кем-то. Организму кажется, что кто-то сторожит, ты под защитой, значит, можно расслабиться и погрузиться в более глубокий сон. Наверное, какие-то животные механизмы.       — Надо с этим что-то делать, — вздохнул Вершинин. — Ты же не можешь каждый вечер со мной куковать.       — Я буду сидеть с тобой столько, сколько нужно, — неожиданно спокойно заявил мужчина.       Его тёплая ладонь на спине гладила уверенно, обнадёживающе, и Паша постепенно расслабился, неспешно проваливаясь в сон. А утром Сергея, разумеется, снова рядом не оказалось, но юноша на это и не рассчитывал. Эта практика стала постоянной. Костенко приходил к Вершинину почти каждый вечер, они тихо о чём-нибудь беседовали, и мужчина гладил юношу по спине, а утром оказывался привычно спящим на кухне. Паше так действительно было спокойнее. Это его даже забавляло — он ещё несколько недель назад, когда только узнал Сергея, ни за что бы не подумал, что будет засыпать спокойно только рядом с ним. Вероятно, дело тут было, конечно, не конкретно в нём, а просто в человеке рядом, но юноше нравилось думать, что для спокойного сна нужен именно Костенко.       А очередным вечером Паша вдруг позвал: — Серёж. Садись рядом. Чё ты на полу всё время?       Это звучало почти заботливо. Хотя «Серёж» здесь особо никакой роли не играло, Вершинин просто так дифференцировал мужчин. Его Костенко, разумеется, для всего внешнего мира вынужден был взять новое имя, потому что местный Сергей не мог просто так из ниоткуда взять свою полную копию — если не считать нескольких внешне отличающих шрамов, в том числе на щеке, — да ещё и с таким же именем. Пришлось выдумывать легенду, что это брат, и всё такое. Пришлый Костенко, подумав, назвался Михаилом, так его и записали во всех документах — местный Сергей неплохо так запарился, чтобы сделать Паше и своему двойнику комплект всех нужных документов из разряда паспортов, страховых полисов, СНИЛСов, ИНН и прочего. Но, несмотря на новое имя, все понимали, что Сергей в душе всё равно «Сергей», поэтому дома Мишей его никто не называл, только на людях.       Паша как-то раз поинтересовался: — Почему Миша?       — Не знаю, — пожал плечами Костенко. — Нормальное имя вроде. Тебе не нравится?       — Да нет, вполне, — отозвался Вершинин и хмыкнул, стараясь скрыть лезущую на лицо ухмылку, порождённую неизвестно откуда взявшейся мыслью о том, что имя действительно хорошее для мужчины, домашнее такое, да и вообще он, если так подумать, чем-то похож на мишку, игрушечного, плюшевого, и его иногда тоже хочется совсем чуть-чуть потискать. — Тебе подходит, — добавил Паша, но на встречный вопрос о том, почему, никаких пояснений давать не стал.       И всё-таки дома Мишей не звал. Но ему же нужно было как-то разделять мужчин, особенно если что-то требовалось от одного из них в присутствии другого. Поэтому Паша постановил, что его Костенко будет звать «Серёжей», а местного — «Сергеем». Те не возражали. Юноше, конечно, не очень нравилось, что выходит как-то неравноценно — у одного Костенко имя было практически домашнее, а у другого — полное. Но сократить никак не получалось, потому что у юноши язык не поворачивался назвать генерал-майора, пусть и дома, «Серым» или «Серёгой», поэтому всё оставили, как есть.       И вот Серёжа поколебался, но затем поднялся и присел рядом с Пашей. Тот вдруг придвинулся к нему поближе и по-собачьи ткнулся носом в его голое бедро — мужчина был одет только в короткие боксёры и майку, в этой одежде он спал, а к юноше по вечерам являлся уже в спальном. Теперь же Костенко, казалось, даже дышать перестал, словно боялся спугнуть Вершинина, больно уж неожиданным и кротким был этот его жест. Но постепенно Серёжа возобновил свои поглаживания по спине, а затем скользнул ладонью по макушке юноши, впервые зарываясь пальцами в его волосы. Паша выдохнул в усмешке и улыбнулся с закрытыми глазами. Нежный. Удивительно, что с Костенко он сейчас тоже так нежен. Мужчина никогда бы не подумал, что Вершинин будет готов вот так к нему льнуть. И потом, когда юноша уже заснул, а Серёжа вернулся на кухню, привычно ютясь на своём диванчике, из головы его так и не шла эта картина безмятежно лежащего рядом Пашки, и фантомно ощущалось его дыхание на коже бедра. Восхитительный. Костенко обожал его всем сердцем, хоть и не способен был признаться в этом вслух. Мужчина готов был сидеть с Вершининым хоть круглые сутки, оберегать его, стеречь. Иногда он вспоминал о том, какой была жизнь в прошлом мире. Ведь примерно так там и было — вечные приглядывания за Пашкой. Ну как к нему не прикипеть? Серёжа думал, что и навредить-то ему самому по-настоящему никогда бы не смог.       А утром Вершинин, явившись на кухню, почему-то вдруг обнял Костенко со спины, горячо прижимаясь к нему всем телом, правда, всего на несколько секунд. Мужчине стало грустно от мысли о том, что юноша, видимо, жутко истосковался по ласке и близости с кем-то родным, вот у него и бьёт это всё через край.       Теперь Серёжа поздними вечерами сидел рядом с Пашей на краю дивана, пока пацан засыпал. Как-то раз их застал генерал, вышедший из спальни, но он лишь окинул чужие силуэты в темноте и спросил: — Кошмары?       Двойник ему кивнул. Сергей тоже кивнул, но выражая понимание, и ничего больше не сказал, проходя дальше.       Серёжа вскоре перестал сидеть с Пашей, поскольку тоже устроился на работу, впрочем, кошмары юноши постепенно сошли на нет — быть может, они оказались просто первой реакцией организма после выхода из стресса, а затем, когда всё окончательно нормализовалось, растаяли, как утренний туман. Местный Костенко подсуетился и устроил Серёжу кем-то вроде то ли следователя, то ли безопасника в небольшую частную контору, с которой тесно сотрудничала в том числе ФСБ. Как понял Паша, люди в этой конторе тоже занимались какими-то расследованиями, но могли делать это куда более беспринципными и грубыми методами — ФСБшники-то в этом плане были связаны по рукам и ногам, зато покрывали тех, кто мог принести им информацию, раздобытую «грязными» способами. Серёже такое место пришлось по душе, больно уж удачно оно сочетало черты его работы в КГБ и в ЧОПе, тем более что здесь никто не требовал документов об опыте работы, никто ничего не проверял — брали по предложению от кого-либо или если удавалось себя хорошо зарекомендовать.       Вершинин тоже порывался устроиться на работу, то и дело шерстил на Сергеевом ноутбуке вакансии, хотел пойти хотя бы даже официантом, но местный Костенко, из чьего бюджета пока уходило больше средств на содержание новых постояльцев, ему категорически запрещал: — Паш, ну какая работа? Зачем тебе это вообще? Ты разве не хочешь отучиться сначала?       — Хочу, но...       — Вот и думай, Паш, об учёбе. Ты выбрал институт? Направление? У тебя с работой на это никаких сил не останется.       — Да у меня же здесь даже результатов ЕГЭ нет. Это ж мне надо готовиться, а сдавать в следующем году, в этом поздно уже.       — Паш, — вздохнул Костенко, — ты выбери, а там уж я решу.       Тон его звучал твёрдо и убедительно. Вершинин подумал — в очередной раз, надо признаться — о том, как же им повезло попасть в тот мир, где есть Сергей — столь наделённый властью и полезными связями. И как повезло попасть ему в руки, ведь они могли бы и не встретиться в посольстве. А ещё — как повезло прийтись ему по душе, поскольку он мог бы не быть таким щедрым и добродушным.       — Ну всё равно. Как минимум ещё несколько месяцев есть. Я не хочу просто на шее сидеть, как обуза, — фыркнул юноша.       — Паш, — встрял теперь уже Серёжа, что-то помешивающий на плите, и глянул на юношу через плечо, — ты реально думаешь, что мы вдвоём тебя не потянем? У тебя к нам запросы какие-то космические собираются появиться? — усмехнулся он.       — Ну, нет, — отозвался Вершинин.       — Ну вот и всё, — заключил Серёжа. — Товарищ генерал справедливо говорит, — он с усмешкой глянул на своего двойника, — тебе надо сейчас думать об учёбе, если она тебе нужна. Если ты принципиально учиться не хочешь, то это, конечно, другое дело, но ты же, кажется, не против?       — Да нет, уж образование-то я хочу получить.       — Ну и какие тогда вопросы? Займись пока этим. А заботу о финансах возложи на нас, дырку в бюджете ты уж точно не прогрызёшь.       Сергей в это время направился к столу и, проходя мимо юноши, потрепал его по голове.       — Паш, расслабься. Ты вовсе не обуза.       Вершинин вынужден был отступить, однако раз в какой-то период он без конца пытался поднять эту тему снова, но всегда получал отказ. Казалось бы, живи и радуйся, что тебя содержат два заботливых обеспеченных мужика, но Паше было отчасти совестно, что он, мол, такой здоровый лоб сидит у них на шее. Сергеев, впрочем, всё, видимо, устраивало.       С другой стороны, когда они оба стали работать, Паша начал заниматься почти всеми делами по дому и в какой-то момент поймал себя на мысли о том, что он домработник или содержанец какой-то. Ему это осознание не понравилось, и юноша использовал его в качестве аргумента, когда в очередной раз затеял разговор о работе.       — Ну я же совсем, как содержанка, — буркнул он, — как домохозяйка. Ну, домохозяин, вернее. Да, это справедливо, что, если я не работаю, то тогда должен больше времени уделять быту. Тем более что этого самого времени у меня много. Но мне это не нравится, лучше уж работать.       Разговор был вечером и, как большинство подобных, проходил на кухне. Паша стоял лицом к помещению, опершись о столешницу позади себя и украдкой нервно в неё вжимаясь. Отчего-то ему сейчас было жутко некомфортно, хотелось заткнуться и уйти, но он решил стоять на своём. Мужчины, ужинающие за столом, внимательно на него поглядывали. Ужин, кстати, тоже готовил Вершинин. Вообще-то он был так себе поваром, но Сергеи на его стряпню не жаловались. Сам Паша считал, что лучше бы готовил кто-нибудь из Костенко — у них то ли в крови это было, то ли с опытом жизни пришло, но всё получалось ловко и вкусно.       — Паш, — спокойно начал Сергей, откладывая вилку и складывая руки в замок, — ну мы же тебя не заставляем. Спасибо тебе, конечно, что ты много чем по дому занимаешься, но ты не обязан. Пожалуй, с какой-то точки зрения это действительно справедливо, но если ты не станешь посвящать себя бытовым делам, то мы на тебя злиться не станем.       — Согласен, — отозвался Серёжа, который привычно говорил меньше и не так спокойно, а более отрывисто. К тому же, больше отвлекался на еду, по крайней мере, сейчас. — Твоя задача, малой, отдыхать и восстанавливаться.       Ну конечно. Серёжа, поди, не может позволить Паше убиваться и много чего делать потому, что самого Костенко тогда совесть замучает, а она у него, судя по всему, есть. Мол, не может же он позволить юноше больно много делать для него, Серёжи, после того, что тот сотворил по отношению к нему. Да мужчина, небось, считает, что теперь эти свои грехи по гроб жизни должен у Паши отмаливать. А вот Сергею, вероятно, не хотелось грузить Вершинина потому, что Паша как объект заботы мужчины должен был, как сыр в масле кататься. Тем более оба мужчины были максимально неприхотливыми, и их, пожалуй, и впрямь бы не затруднило, если бы Вершинин вообще не стал делать ничего по дому, и им бы пришлось заниматься бытом по выходным или по вечерам после работы. А Паша, хоть не скучал и мог бы найти себе развлечения или дела помимо домашних, всё равно чувствовал себя обязанным делать хоть что-то бытовое.       — Да чё вы со мной так носитесь? — фыркнул юноша почти досадливо, хотя вопрос был скорее риторическим. — Не сахарный, не растаю.       — Паш, ну правда, не парься ты так. Ты действительно не обязан, — попытался урезонить его Сергей. — У тебя есть, назовём её, «обязанность» — заниматься планированием учёбы. А в остальное время отдыхай.       Юношу постоянно поражало то, как мужчины, такие строгие, дисциплинированные, не любящие расхлябанность и лень, до бесконечности позволяли ему заниматься абсолютным ничем. Что ими вообще двигало в этом плане? Почему Паше столько позволено? Он не понимал. Одно дело, что мужчины были очень внимательны к нему в первое время пребывания в этом мире, потому что, во-первых, они с Серёжей, не привычные к местным штаммам вирусов, неплохо так переболели всем подряд, во-вторых, нужно было освоиться и свыкнуться, а в-третьих, сам Паша, гораздо больше измотанный бесконечно долгим путешествием, к которому был хуже подготовлен по всем параметрам, действительно требовал восстановления, как физического, так и морального, о чём свидетельствовали его депрессивные и апатичные состояния, а после — кошмары. Но ведь сейчас-то юноша был в норме, и эта вседозволенность действительно была ему неясна. Может, она осталась по инерции, а, может, Паша просто не видел каких-то очевидных её причин.       — Посиди с нами, чаю хоть попей, — мягко пригласил, наконец, Сергей. Этим же как бы отметил, что разговор окончен.       Вершинин глянул на него исподлобья с толикой обиды, но затем вздохнул и подошёл ближе, плюхаясь за стол. Сергей тут же привычным нежным жестом запустил пятерню в его волосы.       — Паш, ну правда, отдохни, — посоветовал он. — Пользуйся временем на досуг, на развлечения. А то у тебя учёба начнётся, будешь ворчать, что на всё остальное времени не хватает.       Юноша снова глянул на мужчину и, вновь вздохнув, кивнул, показывая одновременно, и что услышал его, и что в чужих словах есть доля правды.       Несмотря на подобные советы, Вершинин в основном сидел дома. Иногда выбирался куда-нибудь, но ходить ему особо было некуда, да и не с кем, мужчин удавалось застать и вытащить наружу только по вечерам или выходным, и то не всегда. Новых знакомств Паша не завёл, да и, честно говоря, не хотел. Ему сейчас идея с кем-то с нуля выстраивать новые взаимоотношения, тем более специально, казалась вообще непривлекательной, потому что юноше искренне хотелось отдохнуть от социума, перезагрузиться. Скоро начнётся учёба, там Вершинин стопроцентно с кем-нибудь познакомится и подружится, в этом сомнений не было, но сейчас целенаправленно искать такие связи не имелось никакого желания. Юноше, в целом, хватало и Сергеев, хоть они и пропадали на работе много времени, впрочем, старательно пытались не засиживаться после окончания рабочего дня. Паша, конечно, иногда скучал по своим прежним друзьям — по Лёхе, по Насте, по другим близким ему ребятам. Сперва ему даже хотелось их найти, но Вершинин быстро отвадил себя от этой идеи — понимал, что, во-первых, они его тут не знают, и всё равно нужно будет заводить взаимоотношения с нуля, а во-вторых, ему казалось, что он даже в глаза-то им смотреть не сможет — будет чувствовать стыд и вину. Нет уж, если решил оставить в прошлом свой родной мир, то нечего искать в этом его отголоски. Как в книжке, которую когда-то давно, ещё в родной реальности, читал, а потом рекомендовал один Пашин кореш, но юноша, хоть и заинтересовался, лениво её полистал, немного почитал, а потом забросил: надо плюнуть на могилу мира и никогда не оборачиваться назад.       Впрочем, Паша скучал и по родителям, и вот их ему уже принципиально захотелось увидеть. Предварительно он, конечно, попросил Сергея пробить информацию о них. Всё было привычно, особо ничего не поменялось, тоже имелся сын, но, как оказалось, вовсе не был похож на Пашу. Юноша никак не мог понять, почему так сложилось, мужчины тоже не понимали, и уж тем более ни у кого не возникало мысли срастить этот факт с байками Сергея о работе, в частности о каком-то молодом парне, бывшем сироте из Америки, заказавшем на самого Сергея покушение году, этак, в девяносто пятом. Костенко тогда без проблем избежал уготованной для него участи и, проведя расследование, отправил юнца, вероятно, немного поехавшего, за решётку.       В общем, Паша сгонял, конечно, разочек поглядеть на родителей — так, со стороны. Хотя мужчины предупреждали его, что легче от этого не станет. Действительно не стало. Но увидеть их хоть раз всё равно хотелось.       В остальном юноша и впрямь много времени проводил дома, иногда гулял, порой целенаправленно ходил куда-то, но общее состояние лёгкой усталости сохранилось с момента попадания в этот мир. Поэтому, может, и к лучшему, что Сергеи позволяли ему отдыхать и ничем особо себя не утруждать. Хотя, возможно, они просто насквозь его видели и понимали Пашу, его состояния лучше, чем он сам. В любом случае с ними юноше нравилось проводить время, и этого ему вполне хватало. Иногда вечерами, особенно по выходным или в пятницу, мужчины сидели на кухне, разговаривая обо всём подряд, и Пашу тоже звали к себе. Порой даже выпивали, но это было совсем редко, поскольку Сергеи особыми охотниками до спиртного не были. Юноше нравилось. Он сидел и слушал чужие байки, таская со стола нарезку или печенье, сам иногда вставлял свои пять копеек. Правда, Серёжа нередко дополнял его рассказы — он, как оказалось, был частым свидетелем историй, происходивших с Пашей. Порой он знал даже какие-то совершенно глупые мелочи. Так, ещё по первости их пребывания в этом мире, одним утром буднего дня, когда Сергей готовил завтрак и поинтересовался у недовольного Паши, разбуженного шумом и теперь пришедшего на кухню, будет ли он яичницу с помидорами, Серёжа, бывший тут же, даже не поворачиваясь лицом к помещению, вдруг заметил: — Он не любит помидоры.       Сергей посмотрел сперва на него, потом глянул на Пашу, уже плюхнувшегося за стол.       — Это правда? — спросил он у Вершинина.       Тот сонно и всё так же недовольно кивнул.       — Правда-правда, — отозвался Серёжа, не видевший этого жеста.       — Слушай, чё ты за него отвечаешь? Он сам может, — слегка возмутился Сергей. Ему не нравилось, когда у других отбирали слово, особенно если это касалось их вкусов или интересов.       — А он не любит по утрам разговаривать, — пожал плечами Серёжа.       Паша коротко усмехнулся, согласно кивнул и с лёгкой улыбкой откинулся назад, запрокидывая голову, упираясь затылком в стену и сонно прикрывая глаза. Ему бы, может, стоило возмутиться или напрячься по поводу того, сколько всего о нём знает Серёжа, сколько подробностей его жизни, будто насквозь видит, до самых костей. Но Вершинину отчего-то возмущаться не захотелось, даже наоборот — внутри возникло какое-то тёплое чувство. Ощущение, что его знают и понимают. Такие мелочи кто попало запоминать не будет. Даже если Серёжа и ненавидел юношу когда-то, то явно не мог не испытывать к нему хоть что-то хорошее, раз неплохо знал его подноготную.       Следовательно, его Костенко весьма авторитетно мог дополнять истории Вершинина во время совместных посиделок. Тут Паша тоже не возмущался — интересно было взглянуть на свою жизнь под немного другим углом.       А ещё во время таких вечеров, особенно алкогольных, юноше начинало казаться, что оба мужчины нет-нет, да и теснятся к нему, садятся ближе, стараются лишний раз коснуться, заглянуть в лицо, нежничают. Вершинина вело от этого ощущения, но он упорно убеждал себя, что это выдумки поддатого мозга. А если не выдумки, то это на Сергеев алкоголь так действует, не более.       Если по вечерам не выбирались куда-то или не заседали на кухне, то нередко что-нибудь смотрели, обычно с подачи Вершинина. Мужчины и в этом плане тоже были вовсе не привередливы и доверяли Паше выбор фильма или сериала. Потом, конечно, могли поворчать, что юноша им подсунул, не пойми что, но всерьёз нос не воротили, тем более что у них и не было права на это, раз они уже передали в чужие руки руководство досугом. Зато им нравилось обсуждать просмотренное — серьёзно, вдумчиво. Паша же просто хрустел под чьим-нибудь боком чипсами и удивлялся тому, как у мужчин хватает сил так вдумчиво что-то воспринимать после долгого рабочего дня, когда стоило бы мозг-то расслабить.       А один раз Вершинин, у которого днём случилось какое-то «игривое» настроение, сгонял в магазин за пивом и к вечеру им уже от души насосался. А потом, когда было решено привычно устроить просмотр чего-нибудь, Паша, чуть пьяненький, повеселевший от пива, сперва просто сидел между мужчинами, затем, разморённый, лениво и немного нахально раскинулся, сполз, привалившись спиной к Серёже, а Сергею на колени закинув свои вытянутые ноги. К собственному удивлению, вскоре почувствовал, как Серёжа приобнимает его за плечо, а Сергей опускает тяжёлую ладонь на острую юношескую коленку. Паша был не против. Ему не хватало телесных контактов, простых, безобидных. Однако он украдкой бросил взор на мужчин и заметил, что они между собой тоже переглядываются, но как-то недовольно, неодобрительно. Вершинин даже хотел от них стыдливо отлепиться, однако нечто в этих взглядах подсказало ему, что недовольство направлено вовсе не на него. Но больше ничего Паша не понял. Между Сергеями было что-то своё, неуловимое, они друг друга понимали лучше всех, могли общаться одними лишь взорами, будто телепатически. Юноше эта их коммуникация была не особо-то доступна, да он и не лез. И в тот момент тоже — просто предпочёл об этом не думать и расслабился. Тем более все взрослые люди — если что-то не нравится, сами скажут.       Порой Вершинину всё это казалось странным — что вообще за манера постоянно сидеть с какими-то мужиками, распивать что-то, смотреть кино по вечерам, да и всякой другой ерундой заниматься? Как будто это всё для семьи, друзей или... Или кого-то больше, чем друзья. Странно, в общем, не привычно. Но в какой-то момент юноша подумал, что такая жизнь просто похожа на жизнь в коммуналке, и тогда всё встало на свои места — соседи, столь близко и относительно долго живущие рядом друг с другом, зачастую выходят именно на такой уровень отношений. После этого объяснения отлегло.       Мужчины заботились о Паше, но и тот старался при случае не оставаться в долгу. Так, когда Сергея однажды ранили на работе, юноша его выхаживал, как мог. Разумеется, всю работу по оказанию первой помощи и лечению сделали в больнице, но Вершинин пытался проявлять заботу — вовремя таскал отдыхающему Костенко таблетки, приносил еду с кухни, настаивая лишний раз не ходить, помогал менять повязки, хотя мужчина отчаянно ворчал, что мог бы справиться и сам. Долго отлёживаться он, впрочем, никак не хотел и уже в первые дни пытался выходить на работу. Ужасающийся юноша изо всех сил старался его уговаривать отдохнуть и восстановиться ещё хоть немного. Серёжа, наблюдавший за всем происходящим, тоже, разумеется, оказывал посильную и необходимую помощь, но попыткам двойника поскорее вернуться к работе вообще не противился — знал, что это бесполезно. По себе знал.       А Сергея удавалось уговорить отдохнуть и полежать, или решить рабочие вопросы по телефону, а не очно, или выходить не на весь день, а лишь на то время, которое требуется для урегулирования проблем, и так далее, только Паше и только лаской. Почему-то, когда юноша просяще смотрел на Сергея блестящими щенячьими глазами и очень просил его не издеваться над собой и дать организму восстановиться, мужчина таял, лохматил непослушные Пашкины волосы и с мягким, ласковым вздохом обещал, что не поедет. И действительно не ехал. Так, конечно, продолжалось не долго, и, когда Костенко счёл, что уже достаточно поправился, он вернулся к работе полноценно, но Вершинин был рад, что сумел уберечь мужчину хотя бы на период первичного восстановления.       Всё, в общем-то, было хорошо. Привычная жизнь, посиделки, беседы, какие-то неуловимые, невесть откуда взявшиеся нежности — юноша бы ни за что не подумал, что в ком-либо из Костенко может быть столько ласки, сколько они иногда почему-то ему выдавали, — но что-то всё равно было не так. И вот теперь Паша, проснувшийся и сонно ворочающийся на своём диване, лежал и думал, в чём же дело. Из спальни прошёл Сергей. Заметив, что Вершинин не спит, свернул к нему.       — Доброе утро.       — Доброе, — зевнул Паша и слегка улыбнулся. Сегодня был выходной, но, судя по тому, что Сергей только встал, было ещё довольно рано, хотя Серёжа уже уловимо с чем-то возился на кухне. Уснуть обратно, наверное, всё равно не получится. Мужчина присел на корточки рядом с диваном и привычным жестом запустил пятерню в его волосы. Вершинин прикрыл глаза и расслабился, как разморённый кот.       — Ну что, есть план на день? — поинтересовался Костенко, не переставая чутко поглаживать юношу.       Паша часто на выходных прямо с утра предлагал мужчинам куда-нибудь пойти или что-то поделать, если у него было нечто на примете. Но в этот раз юноша лишь коротко подёрнул плечами.       — Пока нет. Не придумал.       — Ну и ладно, тогда вместе что-нибудь накидаем, — отозвался мужчина.       Он ещё немного потрепал Пашу по голове, а затем стал подниматься на ноги, но Вершинин вдруг разлепил один глаз, перехватил чужое ускользающее запястье и потянул к себе, как бы призывая ещё задержаться. Сергей поглядел на него, потом присел на край дивана и, снова опустив свою тёплую ладонь сверху, стал теперь поглаживать юношу по спине. Тот довольно улыбнулся, подкладывая руки под голову и снова блаженно прикрывая глаза. Он чувствовал, что Костенко на него неотрывно смотрит, ощущал, как чужая ладонь скользит по одеялу, но иногда переходит дальше, к верхней части спины, не прикрытой тканью, и нежно касается кожи в районе лопаток кончиками пальцев. Паша едва унимал дрожь, до того всё это было невесомо и приятно.       Потом всё-таки пришлось подняться. Они вдвоём с Сергеем потолкались в ванной, чистя зубы, и юноше показалось, что мужчина нарочно встаёт поближе к нему, задевая. Явились на кухню, где уже втроём стали за завтраком решать, чем сегодня заняться. Вершинин внимательно глядел на мужчин, и ему начинало казаться, что между ними повисло некое напряжение. Ему в принципе в последнее время так казалось, но сегодня утром особенно. Паша поинтересовался, конечно, всё ли нормально, получил беспечный положительный ответ, однако не убедился в том, что это действительно так. Впрочем, другого он от Сергеев и не ожидал. Юноша подозревал, что между ними случилась какая-то рабочая размолвка, и в это ему лезть вовсе не хотелось, но и напряжение ему не нравилось, поэтому он упорно решил поговорить с каждым из Костенко в отдельности — быть может, они просто друг при друге не хотят что-то выдавать.       День прошёл спокойно, было решено просто съездить прогуляться, зашли на какую-то выставку, где Паше, конечно, было не особо интересно, но мужчинам, видимо, понравилось, и юноша не бухтел — Сергеям, в принципе, мало что приходилось по вкусу, поэтому было бы грешно портить им впечатление своим «фи». Заскочили пообедать в ресторан. Вершинин раньше чувствовал себя дискомфортно в таких местах, он-то привык по-подростковому шастать по кафе, забегаловкам с фаст-фудом или торговым центрам, но мужчины постепенно его избаловали. Они тоже не были сторонниками чего-то слишком уж вычурного или роскошного, однако уровень притязаний у них всё равно был выше, чем у Паши. Его, впрочем, всё устраивало.       Вечером было решено привычно посмотреть вместе сериал — начали его ещё на прошлой неделе, — а перед этим каждый занялся своим делом. Вот тогда-то Вершинин и подвалил сперва к одному Костенко, затем к другому, однако ничего нового они не сказали.       — С чего ты взял, что что-то не так? — хмыкнул Серёжа. — Малой, если бы мы ругались, то, поверь, мы бы ругались, ты бы это не пропустил. А по работе? По работе тоже всё путём, не парься.       Сергей ответил весьма похоже: — Паш, спасибо за заботу, но вроде бы всё нормально, не? Не знаю, я никаких претензий в свой адрес не слышал, если уж он на что-то бы и обиделся, то, поди, высказал бы. Да-да, Паш, и по работе тоже.       Вершинин больше тревожить их не стал, но всё равно ощущал, что то ли мужчины что-то не договаривают, то ли сами чего-то не понимают. Висящее в воздухе напряжение никуда не уходило, и юноша всё никак не мог придумать, что же с этим делать.       Ответ, как и причина этого напряжения, нашёлся неожиданно. Паша вообще-то не любил подслушивать и не собирался этого делать, просто как-то само вышло.       Тем вечером мужчины сидели на кухне вдвоём, беседовали, Вершинин к ним присоединяться не стал — во-первых, был занят изучением вузов, направлений, на которые мог бы пойти, а во-вторых, думал, что, быть может, разговор Сергеев наедине поможет им наладить отношения. Судя по тому, как долго уже длилась беседа, юноша подумал, что, может, никакого конфликта действительно и не было. Он сам довольно продолжительное время не заглядывал на кухню, уже хотелось пить, и Вершинин без задней мысли отправился утолять жажду.       Паша уже хотел вынырнуть из-за поворота короткого коридора к кухне, когда вдруг прозвучавший в ней вопрос заставил юношу замереть на месте и едва ли не врасти в стену.       — Ты его любишь?       По голосу трудно было отличить мужчин между собой, но Вершинину почему-то показалось, что спрашивал Сергей. В первую же секунду Паша подумал, что речь идёт о нём самом, однако моментально отдёрнул себя от этой мысли — мало ли, о ком тут сейчас могут говорить, и мало ли, в каком именно ключе, может, речь вообще не про романтическую любовь и всё такое. Он едва ли заметил, как идея о том, что разговор сейчас может идти о любви Костенко — неважно, какого — к кому-то другому, а не к нему, Паше, больно кольнула где-то внутри.       Но юноша в любом случае остановил себя и задумался, стоит ли входить, ведь, даже если беседа не о нём, то это явно что-то очень личное, и было бы некрасиво влезать в подобный разговор.       — Пашу? — последовало уточнение.       Вот как. Всё-таки про него говорят.       — А кого же ещё? Ты про него каждую мелочь помнишь, ты от него за столько лет отвязаться не смог, тянешься к нему, заглядываешься. По глазам-то всё видно.       Значит, действительно изначально вопрос задал Сергей. Вершинин подумал, что, видимо, беседа до этого шла о чём-то другом и только сейчас неожиданно для всех — и её участников, и внезапного свидетеля — свернула в это русло. А ещё юноша подумал, что вообще-то стоит не подслушивать, а учтиво свинтить, но как же возможно взять и уйти, не слушая дальше, когда здесь говорят про него самого?       Серёжа неожиданно усмехнулся и с необычайной лёгкостью, будто это не его только что припёрли к стенке довольно личными вопросами, отозвался: — Так у тебя такие же.       Сложилось впечатление, что речь здесь далеко не только о визуальном сходстве, почти полной идентичности мужчин. Сергей в ответ тоже усмехнулся. Да что у них там происходит?       — Ну? И как «делить» будем?       Это тоже явно проговорил Сергей. Паша почти возмутился — это, пожалуй, даже ещё более некрасиво, чем подслушивать. Он что им, вещь какая-то, что ли? Но вместе с тем звучало вообще-то не очень оскорбительно, просто Костенко, видимо, не сумел подобрать более подходящее слово. А ещё юношу поразило то, что этот вопрос задал именно Сергей. Местный. Он обычно казался Вершинину гораздо более учтивым и каким-то, пожалуй, мягким, осторожным, галантным. Тот факт, что именно он спросил о том, как выбирать, кому достанется Паша, сейчас очень уж впечатлил юношу.       Серёжа же в ответ на это фыркнул и отозвался: — А с чего ты решил, что он вообще захочет «делиться»? Ты думаешь, кто-то из нас ему, скажем так, нравится? Кто-то из нас ему по душе? Да он же кровь с молоком, ему нужна такая же молодёжь, как он сам, а не мы, два старых пня.       — За себя говори, — с притворной обидой хмыкнул Сергей. — Слушай, ну, он же вполне в руки даётся, сам ластится. Много ты пацанов видел, кто так льнёт к рукам тех, кто ему не нравится? И вообще пацанов, которые так льнут? Да и общаемся ж нормально, хорошо даже. Близко, считай. Почему нет?       У Вершинина вдруг молнией сверкнуло осознание. Так вот в чём дело. Они ревнуют его друг к другу? Поэтому стали вести себя так сухо и холодно, вовсе не по-дружески друг с другом, поэтому так предостерегающе и почти сердито переглядываются. Это они, видать, так его «делят» и никак не могут разделить.       — Не питал бы ты напрасных надежд.       — Знаешь, если ты такой разочарованный в себе, или в жизни, или в ваших отношениях с Пашей, или в чём там ещё — пожалуйста. Сиди с этим и мусоль, сколько влезет. А я хочу попробовать.       Напряжение нарастало, и теперь казалось, мужчины могут дойти до открытой ругани. Не решатся, наверное, конечно, ведь Паша в квартире, а если он услышит — при условии, что сейчас он ничего из этого слышать тоже не должен был, — то им придётся объяснять, в чём дело, и с этим они вряд ли справятся.       — Даже не смей.       — Нихера себе. А то что? Ты чё, собака на сене? Ни себе, ни людям. Или ты считаешь, что так его защитишь? От чего, Серый?       Тут юноша не выдержал и шагнул на кухню. Он вошёл с гордым и немного холодным видом, стараясь не смотреть на мужчин и выглядеть слегка небрежно, будто ему особо ни до чего нет дела. Оба Костенко притихли. Сергей сидел за столом, Серёжа, видимо, изначально за чем-то отошедший, стоял, опершись спиной о столешницу. Теперь оба вперяли свой взор в Пашу. Серёжа потеснился, отходя чуть в сторону, когда Вершинин приблизился и полез за кружкой. Они явно пытались понять, слышал ли парень их разговор.       — А у меня вы спросить не хотели? — буркнул юноша. — Чё вы шкуру неубитого медведя-то делите? Почему вы подумали, что можете за меня решать?       Он, достав кружку, обернулся, буравя взглядом собеседников. Оба притихли ещё больше и даже на несколько секунд отвели глаза, как пакостники, шкодники.       — Вдруг вы реально оба мне не нравитесь? На кой хрен тогда спорить, кому я тут достаться должен?       — Не нравимся — так и скажи, — сдержанно проговорил Сергей. — Мы тебе ни слова поперёк не вставим. И претендовать тогда ни на что не будем.       Серёжа ничего говорить не стал, только хмуро молчал, поглядывая на своего двойника и порой коротко, но тепло косясь украдкой на Пашку. Тот спокойно и молча налил себе воды, попил, а потом проговорил: — А я не хочу между вами выбирать. — Он сделал паузу, внутренне наслаждаясь отразившейся на чужих лицах смесью эмоций от непонимания до надежды. — Вы оба хорошие. Оба мне близки. Я, может, с вами двумя хочу.       В первые секунды Вершинин сам не поверил, что это сказал. Но в то же время где-то в глубине души он совершенно чётко ощутил, что ни капли не врёт. Ему и правда очень приходились по душе оба мужчины, юноша к ним жутко привязался и теперь, пожалуй, действительно любил их. Просто раньше как-то не задумывался об этом, не размышлял, а теперь вдруг, когда такую тему подняли столь неожиданно, внезапно и сам всё понял, будто разблокировал в сознании некую заслонку, плотину, перекрывавшую доступ к части мыслей и чувств, и они, высвобожденные, хлынули плотным, рьяным потоком.       — Паш, а как? Ну это ж, не знаю, не принято как-то, — с толикой удивления и лёгкой растерянности ляпнул Сергей.       — А то прям просто с мужиками мутить у нас зашибись, как принято, — с иронией заметил Серёжа, всплеснув руками и чуть едко усмехнувшись. Вершинин при этом тоже не сумел подавить ухмылку. — Так-то кому-нибудь из нас прям светило, ну, не знаю, жениться на малом, да? Или типа того.       — Он прав, — хихикнул юноша. — Какая разница? Тут, как ни посмотри, всё равно что-то социально неодобрительное выходит. Зачем тогда париться?       — А ты нас двоих, думаешь, потянешь? — поинтересовался Сергей.       — А чё вас тянуть-то? — не понял Паша. — Эти несколько месяцев же справлялся. Ничего, нормально живём. Раз вы мне до сих пор симпатичны, значит, не разочаровали, не заебали и всё в таком духе.       Скептический и охочий до деталей, точностей генерал открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но его опередили.       — Можно тебя поцеловать? — обернулся к Паше вновь преимущественно молчаливый Серёжа, будто не выдержав. Словно ему уже очень давно хотелось это сделать, а теперь, когда эта цель вдруг приблизилась с космической скоростью, он не сумел больше ждать и сдерживать себя. Глядел заискивающе, почти просяще, и его извечно грустные глаза блестели чем-то искрящимся, напоминающим надежду.       Паша посмотрел на него в ответ и не смог сдержать улыбку — больно уж очаровательным и, пожалуй, даже беззащитным выглядел мужчина. Юноша ещё никогда его таким не видел.       — Можно, — согласился Вершинин.       Костенко подшагнул к нему, заглянул в лицо — совсем несмело, кротко. Юноша охотно подался чуть вперёд. Тут же на его щёки легли ладони — Серёжа торопливо отставил на столешницу свою кружку, — губ мягко и влажно коснулись чужие. Дыхание мужчины обожгло кожу, из Костенко вырвался какой-то полувздох-полустон, несущий в себе и облегчение, и энтузиазм, и некий трепет. Они несколько секунд неспешно целовались, потом Паша мягко отстранился и повернулся к Сергею.       — Ты тоже можешь, если хочешь.       Тот медленно поднялся из-за стола, словно зачарованный, не сводя при этом с юноши восторженного и какого-то неверящего взгляда. Мягко, как кошка, приблизился, глядя на Вершинина всё так же неотрывно, недоверчиво. Паша едва не расхохотался от такого его вида. Парня, в целом, очень позабавило видеть двух взрослых, серьёзных мужчин, один из которых был, мать его, генерал-майором ФСБ, а другой — бандитом с прошлым служивого человека, мужчин с кучей опыта за плечами, холодных, гордых, сдержанных, расчётливых, способных быть безжалостными и жестокими, если того требовала ситуация; и вот этих двоих, осторожно, заискивающе косящихся, словно подошедшие за пищей бродячие собаки, неуверенно повиливающие хвостами, видеть было совершенно поразительно. Значит, походу, сильно любят.       Паша сам подался вперёд, хватая Сергея за его одежду и притягивая к себе, горячо целуя. Тот моментально обвил гибкое тело юноши руками, прикрывая глаза и погружаясь в этот влажный поцелуй с головой. Вышло голодно, они немного неприятно стукнулись зубами, но не остановились. Губы и языки мокро скользили, Вершинин шумно и восторженно сопел, улыбаясь в поцелуй. Когда отлепились друг от друга, немного отдышавшись, юноша бросил короткий взгляд на Серёжу, тот всё понял и подступил ближе, вплотную. Паша снова поцеловался с ним, чувствуя, как и его руки поползли по стройному чуткому телу, потом принялся чередовать, недолго целуясь то с одним, то с другим мужчиной. Те жадно подступали к нему, плотно прижимаясь с двух сторон, притираясь, шаря ладонями по чужому телу, оглаживая, лаская, но не позволяя себе ничего непристойного. В один момент, когда Паша целовался с Сергеем, Серёжа в ожидании припал к шее юноши, принимаясь выцеловывать кожу на ней, заставив парня несдержанно, но тихо и коротко застонать в поцелуй, а когда они вновь поменялись, генерал прошёлся поцелуями от шеи до плеча Вершинина и, почти нахально оттянув ворот его футболки, стал методично вылизывать ямку над ключицей.       Паша едва не дрожал от восторга, это всё было настолько головокружительно, что юноша в один момент подумал — хорошо, хоть ноги не подкосились. Сергеи, впрочем, напирали очень плотно, почти властно, ужасно настойчиво. Вершинин в один момент почувствовал себя зёрнышком между двух каменных валов, готовых перетереть, перемолоть его в муку. При этом Паше показалось, что оба мужчины жадничают, будто пытаясь чуть оттеснить друг друга, покрепче перехватить юношу, более собственнически зацеловать его. В какой-то момент, когда чужой напор едва не повалил Пашу с ног, тот оторвался в очередной раз от губ и хохотнул: — Тише-тиши, мальчики, полегче.       Мальчики. Звучало здорово. Вершинину самому понравилось, хотя мужчин, наверное, поразило — их уже очень давно никто так не называл. А юноша вместе с тем подумал, что они и впрямь похожи на шаловливых мальчишек, озорных, хулиганистых, настойчиво пытающихся отобрать друг у друга понравившуюся игрушку. Но зачем же отбирать, если можно поиграть вместе?       — Если будете жадничать, я ни одному в руки не дамся, — уже строже, но всё ещё с толикой шутки добавил Паша.       Сергеи чуть отступили, помедлили, потом принялись покрывать щёки, скулы, шею юноши извиняющимися поцелуями. Тот хихикнул и погладил обоих по макушкам.       — Посиди с нами, — тихо попросил генерал.       Паша, разумеется, не мог отказать. Они все втроём умостились на угловом диванчике, юноша, естественно, сел посередине. Мужчины продолжили какой-то начатый сильно ранее разговор. Вершинин лишь иногда в него встревал, а в остальном балдел от чужих ласк, поскольку Сергеи, явно не в силах отказать себе в удовольствии, то и дело припадали к его губам или шее, в то же время почти постоянно поглаживали его руками по телу. Словно Паша был наркотиком, до которого добрались зависимые после долгой завязки, и теперь никак не желали с ним расставаться. Юношу, впрочем, всё устраивало, он расслабился и получал удовольствие, периодически таская со стола что-нибудь вкусненькое.       Теперь Вершинин уже куда меньше и реже маялся без таких желанных тактильных контактов. Он сам сперва несколько не решался ластиться к мужчинам — всё-таки больно уж они хмурые практически всё время, трудно понять, в каком они настроении и готовы ли сейчас на нежности. Однако очень скоро Паша понял — не имеет значения. Сергеи и сами его вылавливали, привлекая в объятия и поцелуи, просто оглаживали, когда он проходил мимо, Серёжа даже иногда мог легонько шлёпнуть — без пошлостей и грубостей, так, в шутку, игриво. И они всегда были открыты его ответной реакции или инициации контакта. И оказалось, что Вершинин имеет право лезть к ним в любой момент. Кроме, разве что моментов, когда те были слишком заняты или злы по какой-то причине, но и то, они никогда не позволяли себе оттолкнуть юношу или грубо с ним обойтись. Только кротко — Сергей спокойно, а Серёжа сдержанно — просили Пашку прилипнуть чуть попозже, и тот больше ни на что не претендовал, понимал, что, значит, в эту секунду мешает. Иногда, впрочем, в такие моменты, тихо садился под бок к мужчине и смиренно, бесшумно, как мышь, сидел рядом, и получая желаемое — близкий контакт, и в то же время демонстрируя что-то вроде поддержки, мол, «я рядом». Сергеям это нравилось. Вершинин, когда был столь податливым, выступал для них чуть ли не в роли игрушки-антистресса: ему можно ласково в волосы пальцами зарыться и методично перебирать пряди, его можно погладить и чуть игриво стиснуть посильнее. Как же в подобные минуты можно вообще на что-то злиться? Да и Пашке такое тоже нравилось.       А уж по вечерам, когда совместно проводилось время, он совсем наглел — теперь уже совершенно бессовестно разваливался между мужчинами, закидывая на них руки, ноги, притуливаясь плотнее, в любой момент утягивая в поцелуй — ленивый, почти сонный и всё же жаркий, тягучий, плавкий. И, разумеется, Костенко от подобного отказаться не могли.       Но всё же через некоторое время, через месяц, может, больше, когда Паша уже, видать, полностью освоился со своими новыми правами на мужчин, он ощутил, что ему мало. Очень мало. Сергеи уже не жадничали так сильно, не ревновали друг к другу, могли, конечно, немножко «пособственничать», но это так, несерьёзно, почти игриво, да и то подобное проявлялось лишь в том, кто больше притянет Пашку к себе, огладит, зажмёт где-нибудь в коридоре, ненасытно целуя. Но мужчины не «соревновались», от былого напряжения между ними не осталось и следа. А Вершинин, в общем-то, вовсе и не хотел их раззадоривать, раздразнивать так, что б те разгорались и сцеплялись друг с другом. Юношу всё устраивало. Он жаждал их обоих.       Причём жаждал во всех смыслах и одним вечером, привычно сидя на диване между мужчин, задумчиво глядевших в экран телевизора, поинтересовался: — А вы не хотите, ну, потрахаться?       Не считая чуть сбивчивого «ну», Паша звучал довольно твёрдо, уверенно, даже немного развязно, нарочито небрежно. Сергеи по бокам тут же устремили свои взгляды к нему. Юноша, полусидевший-полулежавший, сползя чуть ниже, посмотрел на них снизу кротко и невинно, но с бесовским огоньком в глазах.       — Что, прям сейчас? — глухо отозвался первым Серёжа, коротко прочистив перед этим горло.       — Да нет, вообще.       Сергей поймал руку Вершинина в свою, мягко потянул чуть вверх, поднося к губам и нежно целуя тыльную сторону ладони.       — Паш, для тебя всё, что угодно.       — Нет, так не пойдёт, — хмуро возразил юноша, осторожно выпутал свою кисть из чужих, сел ровно, чуть приподнявшись. — Мало ли, чё мне там угодно. Вы-то сами хотите?       — Как тебя вообще можно не хотеть? — взбудоражено выдохнул Серёжа, чуть подавшись к Вершинину и мазнув губами по его шее.       Тут же при этом глянул на своего двойника, прикидывая, не опровергнет ли тот его заявление. Кто ж знает, что у этого генерала в голове? Вдруг ему подавай только целовать и лелеять юношу, а вот сексом заниматься — боже упаси. Но Сергей взглянул в ответ так же голодно, и стало ясно: он бы не отказался от того, что б поиметь Пашу.       — Только как ты это себе представляешь? — перевёл генерал взор на юношу.       Он хотел что-то добавить, видимо, развернуть мысль, но Вершинин уже хохотнул в ответ: — Со стонами в подушку и рукой в трусах. Каждую ночь так представляю, прикинь? У меня, знаешь ли, воображение богатое.       Мужчина напряжённо выдохнул, едва не выпустив какое-то образовавшееся в горле оханье, похожее на стон.       — Нет, я имею в виду, надо бы разобраться, с подготовкой тоже, да и вообще кто из нас хоть раз спал с парнем или мужчиной? Ни у кого опыта-то нет.       Тут вдруг Серёжа снова коротко кашлянул и негромко отозвался: — Ну вообще-то я спал.       Паша и двойник повернули к нему несколько удивлённые лица. Тот фыркнул и отвёл взор.       — Не смотрите на меня так.       — Как это тебя занесло? — не сдержался юноша. В его картине мира как-то не особо укладывалось, что Костенко уже трахался с парнями. Вернее, Вершинин преимущественно об этом просто не думал.       — Это ты в тюрьме, что ли? — добавил Сергей.       — Слышь, ты только попробуй, — сердито и предостерегающе фыркнул Серёжа. — Ещё чего. Ни с кем я в тюрьме не трахался.       — Тогда как так? — не унимался мужчина. Ну понятное дело, ему-то больше всех хотелось бы узнать о подобном опыте двойника.       — Ну сложилось так просто, чё вы доебались-то? — буркнул Серёжа. — Интересно было, ещё и подсунулся парень приятный, симпатичный даже, ну там как-то и закрутилось. И, кстати, я был сверху, если кому-то так интересно.       Генерал лишь поднял руки в капитулирующем жесте и отклонился чуть назад, как бы желая дать понять, что ни какие предъявы не претендует.       — Так что я, в целом, немного с опытом, — резюмировал Серёжа после короткого молчания. — А уж остальное, если чего не знаю, можно и в интернете вычитать.       Его собеседники согласились с этим. Но на этом разговор как-то и стих. Сергей потянулся за пультом, перематывая фильм на несколько минут назад — за всей этой краткой беседой никто толком ничего не услышал. Паша удовлетворённо разлёгся обратно. Он и не думал, что мужчины сразу после подобного предложения накинутся на него, срывая одежду и раскладывая прямо на этом диване, но юноша надеялся, что, впервые подняв такую тему, заронит зерно размышлений в головы Сергеям. Судя по всему, так и вышло. Впрочем, плоды своих стараний Вершинин начал пожинать уже довольно скоро — когда каждый из Костенко, целуя его, теперь не стеснялся распускать руки, и порой мужчины гладили юношу уже куда нахальнее, сжимали пальцами его ягодицы, настойчиво притягивая Пашу к себе и углубляя поцелуй. Тот был жутко доволен и, ощутив, что мысль о возможности поиметь его действительно заводила Сергеев, вскоре снова «перешёл в наступление», выловив их в очередной раз на разговор, теперь уже выясняя детали процесса, планируя его и приблизительный день. А то с этими Костенко сладу нет — ишь, занятые. Если хочется втянуть их в какие-то планы, мужчин надо заранее заставлять договориться хотя бы о дне, а то у них бесконечные дела, дела, дела, которые либо никогда не заканчиваются, либо всегда находятся. А если уж Сергеи что-то пообещают, и тем более пообещают Паше, то они просто не смогут не сдержать слово.       Вообще-то юноша долго колебался перед своим изначальным предложением. Он вообще, надо признать, несколько удивился, что нравится сразу обоим мужчинам. Ладно ещё Серёжа — он-то, небось, Пашкой чуть ли не одержим, если и впрямь за столько лет от него откреститься не сумел. Но вот генерал — загадка. Вершинин долго думал, чем же его привлёк, однако затем откинул эти мысли — толку-то их мусолить? Мужчины ведь один человек. Ну, вернее, не один, конечно, и отличающаяся половина жизни делала своё дело, но явно есть в них много чего одинакового, нечто заложено внутри них обоих, что отчаянно тянется, тянется, тянется к Пашке. Да и, раз уж Серёжа заявил, мол, пробовал уже такое с парнями, то есть, значит, наверняка и такого рода интерес в обоих мужчинах заложен, предрасположенность, что ли.       Наконец, условленным вечером Вершинин, подготовленный, изнывающий от нетерпения, был зажат между мужчинами, ещё не дойдя до спальни. Они нагло и горячо его целовали в губы, шею, оттягивая ворот футболки, вылизывая ямки ключиц, изгибы, сжимая ладонями бока, ягодицы, бёдра. Так лапали, что, казалось, уже практически несли на руках. Юноша шумно сопел и едва успевал ловить ртом воздух.       Уже в спальне все трое принялись раздеваться. Вернее, Пашу-то чужие нахальные руки раздели, а сами мужчины свою одежду принялись стягивать самостоятельно.       — Ого, — изумлённо и несдержанно выдохнул Вершинин, глядя на Серёжу.       Свет оставили приглушённый, но даже при нём было видно, как исполосовано тело Костенко, стянувшего с себя футболку. То тут, то там призрачно белели шрамы — грубые, неровные рубцы, которые их обладателю явно казались некрасивыми. Генерал тоже поднял взгляд и, поняв, на что смотрит юноша, пригляделся, выпалив: «Охренеть». Паша покосился и на Сергея тоже — тот, так же стянувший с себя футболку, глазел на двойника, но и на его собственном теле были шрамы. Вот только их было в разы меньше, да и они оказались куда аккуратнее, ровнее, тоньше, можно сказать, изящнее.       Бывший бандит, бросив беглый взгляд, тоже явно уловил эту разницу, а перед тем ему, очевидно, не понравилась реакция двойника, и Серёжа теперь хмуро буркнул: — Не нравится — не смотрите, блять. Обратно одеться?       — Нет, конечно, нет, — торопливо забормотал Паша, приближаясь к мужчине, поспешно забирая из его рук футболку, откидывая её в сторону, вне зоны досягаемости, перехватил предплечья Серёжи и потянул его ближе к кровати. — Мы просто не ожидали увидеть столько шрамов. — Он бережно, невесомо огладил кончиками пальцев несколько рубцов. — Они болят?       — Нет, — отозвался мужчина, чуть отвернув лицо, казалось, слегка смущённо.       Вершинин вдруг склонился и принялся выцеловывать следы на чужой коже. Костенко слабо запротестовал: — Ну куда ты, куда? Не надо этого, малой.       Он слегка отстранил от себя юношу, погладил его по голове. Тот нежно поглядел в лицо Серёжи, а затем оглянулся на его двойника.       — А твои? — спросил юноша, маня Сергея к себе.       — Что? — переспросил тот, подступая ближе и чувствуя, как ловкие юные руки заскользили по телу.       — Твои шрамы болят?       — Нет, Паш, не переживай, не болят.       Но Вершинин всё равно припал губами и к его рубцам. Мужчине стало как-то неловко — и от того, что юноша так нежничает, а с Сергеем, пожалуй, никто подобным образом не обходился, и от того, что по сравнению с Серёжей он сам как будто бы не заслуживал подобных ласк. Поэтому генерал мягко отстранил от себя Вершинина и подтолкнул к кровати. Юноша сел и отодвинулся от края, с обеих сторон от него тут же разместились мужчины, торопливо скинув с себя остатки одежды. И снова сильные, цепкие руки поползли по телу, уложили, облапали. Сергей принялся целовать Пашу в губы, пока его двойник завозился с флаконом смазки, заведомо притащенным на кровать вместе с презервативами. Потом мужчина мягко развёл ноги юноши, скользнул между ними влажными пальцами, оглаживая колечко мышц. Вершинин шумно задышал, приоткрывая рот, и весь раскраснелся от нетерпения и возбуждения. Он оторвался от Сергея и поглядел вниз, закусывая губу.       — Можно? — спросил Серёжа, приподнявшись на локте и смотря на Пашу чуть сверху.       Тот кивнул и тут же замычал, ощущая, как внутрь проталкивается чужой палец. Сергей придвинулся ещё ближе, хотя и так лежал почти вплотную, обнял Вершинина за плечи, пропуская руку под его головой, и снова принялся бережно выцеловывать в губы, лицо и верхнюю часть тела. Юноша тихо стонал в поцелуи, ощущая, как внутри него хозяйничают чужие пальцы, которых постепенно стало два, и теперь Серёжа их разводил, сгибал, чуть надавливал, неторопливо разминая податливые стенки. Иногда он тоже целовал Пашу, и тогда Сергей учтиво отступал — видел, что двойник куда ловчее и увереннее двигает рукой, когда припадает к губам юноши, явно считывает его реакцию по стонам и отзывчивости, чтобы понять, где и как ему приятнее. Генерал в это время переключался на шею, плечи, грудь Вершинина, целуя кожу, дразня языком, а ладонью накрыл член Паши, заставляя того стонать ещё охотнее и жарче. Сергею, конечно, тоже жутко хотелось ловить побольше нежных стонов юноши губами, да и не меньше жаждалось поиметь его пальцами, но он терпеливо не вмешивался — сегодня Серёжа был хозяином положения, он лучше остальных двоих знал, что и как стоит делать.       Вершинин вскоре принялся нетерпеливо двигаться, елозя по постели, стараясь насадиться на чужие пальцы, активный, «распробовавший», видать, удовольствие от манипуляций внутри. Вместе с тем он в своих толчках потирался голыми бёдрами об упёртые в него с двух стороны члены, заставляя мужчин, и без того изнывавших по нему, заводиться ещё больше. Наконец, Паша, в очередной раз оторвавшись от чужих губ, заявил:       — Всё, хватит пальцев. Давай по-нормальному.       Костенко послушно от него отодвинулись, Серёжа выскользнул из юноши, сел, потянулся за презервативами. Вершинин несколько секунд понаблюдал за ним, затем повернул своё лицо к Сергею.       — Можешь быть спереди, если хочешь.       Генерал, откровенно говоря, не был до конца уверен, что понял, о чём именно говорит юноша, но кивнул. Он был согласен абсолютно на всё, что предлагал Паша. Потому что это Паша, мужчина от него всё примет.       Кровать чуть заскрипела от чужих перемещений. Вершинин поднялся на четвереньки, слегка прогибаясь в спине, Серёжа пристроился позади него, распределяя смазку по члену, обтянутому презервативом. Сергея юноша поманил ближе и указал встать перед собой. Мужчины стояли на коленях с двух сторон от Вершинина, и Паша почувствовал себя до жути распутным, ощущая желание, мощь, источаемые обоими Костенко. Но юноше это даже понравилось — было в этом что-то неуловимо пошлое и горячее.       Когда Серёжа мягко попытался толкнуться внутрь, Паша уронил голову вперёд и протяжно застонал. Член ощущался куда больше, чем просто пара пальцев, пусть и отлично растянувших Вершинина. Сергей сел, придвинулся ближе, запустил пятерню в волосы юноши, бережно поглаживая и целуя пацана в висок. Тот вдруг вскинул голову, слегка пошевелив кончиком носа — он всегда так делал, когда готовился поцеловаться или когда очень этого хотел. Генерал тут же склонился к нему, нежно касаясь чужих губ своими, и Вершинин шумно замычал прямо в поцелуй, ощущая, как сзади в него медленно, осторожно толкаются. Когда Серёжа аккуратно вошёл до конца, он замер, давая юноше привыкнуть, а тот, подрагивая от возбуждения всем телом, жался лицом к припадающему к нему Сергею, ощущая, будто сейчас взорвётся от переполняющего его желания.       — Ты как, малой, нормально? — поинтересовался мужчина сзади.       — Да, — выстонал Паша. — Хочу, что б ты двигался.       Костенко положил руки чуть выше чужих тазовых косточек и принялся осторожно, неспешно скользить назад, чуть выходя из юноши, и вперёд, снова вжимаясь в него по самое основание. Тот разлился в совершенно непостижимых стонах, мужчины даже переглянулись — не знали, что голос Вершинина может звучать вот так. Юноша был просто невозможный — невообразимо чуткий и отзывчивый, он отвечал взволнованным стоном иди сбивчивым вздохом даже на самое мелкое движение или касание. Чувствительный. Крышесносный.       Потом, когда Паша слегка освоился с головокружительными движениями внутри, он бросил взгляд на сидящего рядом Сергея.       — Поднимись, — попросил юноша с абсолютно опьянённым взором.       Мужчина послушно поднялся обратно на колени. Вершинин потянул его чуть к себе, призывая встать поближе, затем заискивающе и чуть совестливо поглядел снизу.       — Я никогда раньше этого не делал. Ты уж извини, если плохо выйдет.       Он опустил свою ладонь на чужой напряжённый член перед собой, несколько раз неспешно огладил, а затем, открыв рот, направил внутрь. У Сергея едва искры из глаз не посыпались — до невозможности приятно было ощущать жар и влагу чужого рта. И ещё приятнее было осознавать, что это Пашин рот. Вершинин сосал действительно очень неумело, сбивался, неловко вылизывал, принимал внутрь, сколько мог, но по нему было видно, что он старается изо всех сил. Генерал одобрительно опустил на его макушку тёплую ладонь и не менее одобрительно, хоть и негромко постанывал. Несколько раз юноша пытался протолкнуть член глубже, но давился и торопливо соскальзывал. Он старательно работал языком, пропускал член за щеку, иногда мыча от толчков сзади и посылая ртом приятные вибрации. Юноша весь раскраснелся, разгорячился и про себя порадовался, что они оставили открытым окно, хотя на улице было прохладно — зато теперь окружающий жар, свой и чужой, не казался столь всепоглощающим.       В какой-то момент Вершинин выпустил член изо рта, чуть запрокинул голову и спросил:       — А ты можешь потолкаться внутрь?       — Уверен? Тебе больно не будет? — скептически поинтересовался Сергей.       — Ну хотя бы попробуй. Я дам знать, если станет не в кайф.       Паша снова жадно обхватил губами чужую головку. Костенко переместил свою ладонь чуть назад, поближе к затылку, самую малость надавил, а затем и сам принялся покачивать бёдрами, скользя в рот Вершинина и наружу. Юноша явно остался этим доволен и постарался расслабить горло, чтобы меньше давиться, зато снова активно принялся работать языком. Пашу просто с ума сводило ощущение двух членов сразу. Он чувствовал себя совершенно заполненным, мокрым. Возбуждающим и возбуждённым. Вершинин попытался представить себя со стороны и очень себе понравился — пошлый, податливый, казалось, готовый принять абсолютно всё. Серёжа вцеплялся в него пальцами всё сильнее, а несколько раз даже отвесил пару звонких, пусть и не особо сильных шлепков по ягодицам, и юноша задрожал от восторга. Его просто с ума сводили чужие движения, а когда мужчины вдруг синхронизировались и начинали толкаться внутрь почти одновременно, Паша думал, что кончит в эту же секунду. Он был возбуждён уже до предела, ему хотелось коснуться себя, но, когда он попытался, оторвав одну руку от постели, дотянуться до члена, едва не рухнул от чужих толчков и поспешил вернуться в более устойчивую позу.       Сергей кончил первым, хотя, казалось бы, получил меньше всех стимуляции. Он задвигался быстрее, хоть и короче, почти неосознанно надавил на затылок Паши сильнее, а потом и вовсе вжался в чужой рот поглубже, изливаясь внутрь и протяжно выстанывая. Вершинину, очевидно, в рот ещё никогда не кончали, но он терпеливо дождался, когда мужчина расслабится и выйдет, при этом послушно проглотил всё, что в него вылилось, и напоследок размашисто облизал чужой член. Сергей снова сел, прикрыв глаза и потерев лоб кончиками пальцев, будто у него закружилась голова, а потом поглядел на Пашу, придвинулся, припал к его губам, хотя юноша думал, мужчине не захочется целовать его после минета. Затем генерал вдруг потянул юношу за плечи, призывая подняться, поддержал его, чтобы тот не клонился вперёд, оттеснил слегка назад, заставляя встать на колени и выпрямиться, не считая изящного прогиба в пояснице. Серёжа тут же перехватил Вершинина поперёк живота, а Сергей, прижавшись спереди, подпирал юношу, удерживая от падения вперёд, и вместе с тем начал жадно целовать, вылизывать, а ладонью опять накрыл чувствительный член Паши, быстро, но внимательно заласкивая. Вершинин застонал ещё громче — было ужасно тесно от того, как его с двух сторон зажимали горячие тела, однако юноше это даже нравилось. Он бессовестно, совершенно несдержанно скулил, стонал, расслабляясь в чужих руках, размягчаясь, отдавая всего себя полностью под чужое управление. Серёжа всё так же одной рукой держал Пашу поперёк живота, а другой принялся гладить его грудь, нарочито поигрывая с сосками. Юноша иногда поворачивал голову вбок и назад, насколько только позволяла шея, целуясь и с ним тоже.       Вершинин кончил быстро, пачкая ладонь генерала и припадая к нему, роняя голову на его плечо, упираясь лбом и протяжно выстанывая, содрогаясь всем телом. Серёжа, толкнувшись до конца, терпеливо дождался, когда Паша закончит, ощущая при этом, как плотно, беспорядочно юноша невольно сокращается на члене. Затем Костенко, чувствуя, что Вершинин успокоился, обмяк и ослаб, запечатлел на его спине несколько нежных поцелуев, а после попытался мягко опустить Пашу, чтобы позволить ему лечь, но тот протестующе замычал.       — Кончи на меня, — попросил он.       Это звучало таким будничным тоном, почти небрежно и оттого как-то исключительно невинно и в то же время пошло, что обоих мужчин пробрало до мурашек по телу. Серёжа стянул с себя презерватив, принялся торопливо доводить себя рукой, но юноша прижался к нему ягодицами, позволяя скользить и тереться между ними, пока сам жадно, влажно, размеренно целовался с генералом, лениво блуждая руками по его телу.       Наконец, Серёжа тоже выплеснулся на Пашину задницу с протяжным стоном, несдержанно вцепляясь пальцами ему в плечо, а затем замер, переводя дыхание, упершись лбом между чужих лопаток. После этого в кои-то веки все трое постепенно отстранились друг от друга. Вершинину было жутко лениво, но он всё же поднялся с кровати и отправился в ванную сполоснуться. Мужчины нагнали его и сперва планировали потолкаться у раковины, но, в итоге, забрались в душ вместе с юношей, снова зацеловав и облапав его под струями тёплой воды. Кто-то даже оставил засос на шее, и Паша потом довольно хихикал, разглядывая себя в зеркале, пока один из мужчин трепал его по мокрым волосам.       Когда вернулись в спальню, Сергей проговорил: — Можете сегодня тут остаться.       Паша и Серёжа переглянулись, затем юноша с довольной ухмылкой растянулся на постели, даже не утруждаясь нацепить на себя хоть что-то из одежды. Серёжа отправился в зал и на кухню, чтобы принести их с Вершининым спальные принадлежности. Мужчины в отличие от юноши натянули на себя трусы, но больше ничем обременять своё тело не стали. Паша был в сущем восторге, ощущая, как к нему с двух сторон разнежено прижимаются два горячих тела. Сергеи гладили его, но теперь уже не так ненасытно, а мягко, бережно, почти невесомо, и Вершинину хотелось, словно коту, мурлыкать и подставляться чужим касаниям. Иногда он лениво ворочал голову то в одну, то в другую сторону, позволяя каждому из Костенко поцеловать его в губы. Свет перед тем, как лечь в постель, выключили, но в полумраке комнаты мужчины всё равно с восторгом любовались Пашей. Красивый, бесёнок, трогательный.       Он вдруг повернулся к Серёже и, лениво приоткрыв один глаз, поинтересовался: — Я симпатичнее?       — Что? — не понял тот.       — Ну, я симпатичнее того парня?       — Какого?       — С которым у тебя когда-то было.       В голосе Вершинина не звучало претензии, только любопытство, толика ехидства и лёгкая смешливость. Серёжа расхохотался.       — Ну конечно, малой. Ты в тысячу раз симпатичнее.       Тут с другой стороны вплотную придвинулся Сергей, обвивая юношу рукой поперёк тела.       — Паш, ты буквально самый красивый в мире, — чуть сонно пробормотал он, разнежено утыкаясь носом в чужое плечо. — Какие вообще могут быть вопросы?       Серёжа, тоже прижавшись вплотную, впечатал в губы Вершинина тёплый поцелуй и ухмыльнулся: — А что, ревнуешь, шкет?       — Может быть, — загадочно улыбнулся юноша. — Мне нравится думать, что вы только мои.       — Мы и так только твои, Паш, — отозвался Сергей, теперь потираясь кончиком носа о чужую шею.       Вершинин повернул к нему голову и кротко поцеловал в лоб, сгибая руку в локте и принимаясь поглаживать генерала где-то между уголком челюсти и ухом. Серёжа в это время вдруг чуть навалился на юношу, повернул его лицо к себе и нахально, почти рыча, хотя и беззлобно заявил: — И ты наш. Целиком и полностью.       Паша улыбнулся и, пошевелив кончиком носа, податливо приоткрыл губы, встречая настойчивый поцелуй бывшего бандита и ощущая, как его собственное гибкое тело оплетает ещё одна пара крепких, сильных рук.       Теперь секс стал частью их совместного досуга. Вершинину нравилось иногда шутливо вертихвостить перед мужчинами, с азартом видя, как в их глазах загорается жадный, ненасытный огонь. Сергеи, конечно, много уставали на работе, поэтому не всегда были в силах или настроении, но от возможности поласкать Пашу или хотя бы получить от него неспешный минет редко отказывались.       Юноша, впрочем, оказался тем ещё выдумщиком — с другой стороны, у него в отличие от Костенко было больше свободного времени на различные фантазии — и периодически предлагал что-нибудь из ряда вон. Так он одним вечером, когда снова оказался зажат между двумя разгорячёнными телами, подталкивающими его, раздетого и зацелованного, к кровати, вдруг заявил: — Я хочу вас обоих.       — Мы же и так оба здесь, Паш, — почти убаюкивающим голосом проговорил Сергей, томно заглядывая юноше в лицо.       — Это-то да, но я в другом смысле. Хочу сразу двоих. Внутрь.       — «Внутрь» в смысле не с двух сторон?       Теперь на Вершинина неотрывно, задумчиво глядели уже две пары внимательных глаз.       — Да.       — Малой, ты чё? Мы, конечно, тоже, ну, не половые гиганты, так сказать, но в тебя ж столько не влезет, — проговорил Серёжа, чуть игриво сжимая Пашкину ягодицу.       — Влезет. Я такое видел.       — Стесняюсь спросить, где? — поинтересовался Сергей, скользя рукой по худощавому боку.       — В порно, — почти, вызовом ответил Вершинин.       — Паш, в порно тебе всё что угодно показать могут.       — Ну это-то да, но я всё равно хочу так. Хотя бы попробовать. Чисто физически должно влезать.       Мужчины переглянулись и покачали головами, будто желая выразить: «И откуда ж ты такой идейный взялся?», но, в итоге, подались ближе.       — Ну пробуй, экспериментатор, — вынес вердикт генерал. — Руководи процессом.       Паша расплылся в самодовольной улыбке. Он ещё некоторое время пообжимался и поцеловался с Сергеями, затем, снабдив их презервативами и смазкой, велел одному лечь на спину, а другому — встать позади. Снизу оказался Серёжа, Вершинин сперва оседлал его бёдра, потом мягко опустился сверху, завёл одну руку назад, поводил ею по уже смазанному члену и направил его в себя. Он скользнул внутрь довольно легко, Паша немного подвигался, как бы осваиваясь, повихлял бёдрами, затем обратился к стоящему сзади Сергею: — Попробуй.       Тот несколько нерешительно глядел на юношу и чужой член в его на вид довольно узкой заднице, несколько раз поводил ладонью по всей длине своего, после чего приставил головку к и так заполненному входу. Попробовал аккуратно толкнуться, но внутрь попасть не получилось.       — Паш, ты слишком тесный. Точно не передумал?       — Нет. Ну, начни с пальцев, не знаю.       Сергей попытался проникнуть в юношу пальцами, это удалось уже быстрее, хотя внутри всё равно было ужасно туго, и мужчина едва двигал рукой. Он пытался надавливать, разводить пальцы, проминать, но с каждой минутой всё более и более скептически относился к идее Вершинина.       — Попробуй ещё раз, — нетерпеливо попросил тот, параллельно целуясь с Серёжей. Тот терпеливо лежал снизу, иногда шикая и кряхтя, когда двойник, видимо, излишним давлением доставлял дискомфорт и ему, но вместе с тем довольно самозабвенно лизался в это время с Пашей, и Сергей даже на пару секунд почувствовал себя обездоленным, будто он тут один старается.       Генерал, убрав руку, повторил попытку. Стало чуть свободнее, но всё равно с трудом верилось, что в юношу может влезть сразу два члена. Мужчина подался назад, понимая, что вряд ли получится, но Вершинин нетерпеливо заелозил.       — Нет, не убирай, попробуй ещё. Можешь с усилием.       — Паш, больно будет, — предостерёг Сергей.       — Не будет. А если и будет, то похуй, — заявил юноша.       Костенко снова попытался втолкнуться внутрь. Не вышло, и он терпеливо, сдержанно снова поработал в Вершинине пальцами и в очередной раз добавил смазки — её теперь уже было так много, что она едва не текла из Паши. При следующей попытке юноша старательно придерживал свои ягодицы обеими ладонями, стараясь дышать животом и максимально расслабиться. Все трое натужно запыхтели, когда с усилием всё же удалось вогнать внутрь второй член. Паша замычал и уронил голову вперёд, а Серёжа тут же обвил его руками за шею и плечи, бережно прижимая к себе и целуя, куда попало. Мужчинам было тесно почти до боли, они давили друг на друга, и их обоих сжимал сам Вершинин, но осознание, что Сергеи сейчас в Паше вдвоём, было весьма и весьма приятным, причём для всех участников процесса. Некоторое время просто привыкали к этой тесноте, не рискуя шевелиться.       — Двигайтесь, — попросил юноша.       Оба Костенко ещё помедлили, затем Серёжа всё-таки слегка качнул бёдрами, и Вершинин весь задрожал в его руках. Ощущение тотальной заполненности, распирающего жара било Паше под дых, и у него аж в глазах темнело. Вскоре к чужим движениям присоединился и Сергей. Амплитуда у обоих была маленькая, они делали, скорее, короткие, чуть смазанные, зато быстрые толчки, причём почти всё время вразнобой. Вершинин переливчато, громко стонал, слегка изгибаясь, буквально сходя с ума в те моменты, когда мужчины двигались абсолютно асинхронно, почти беспорядочно — стимуляции было слишком много, она казалось чересчур всеобъемлющей, накрывающей с головой, и Паша только и мог, что жмуриться, стонать до хрипов и припадать к разгорячённому телу под ним.       Серёжа всё так же целовал его, иногда покусывая в шею и плечи, обнимал, будто бы обволакивал собой. Генерал иногда поглядывал вперёд, на них с толикой зависти. Он сейчас ощутил себя слегка на отшибе — двойник, мол, там милуется с ненаглядным Пашенькой, а Сергей где-то в хвосте болтается, как привязанная к машине консервная банка. Но в какой-то момент Вершинин высвободил одну руку, завёл её назад, слепо шаря, слегка оглянулся через плечо, хотя ему это было жутко неудобно, будто что-то пытался найти, нащупать. Суетливый, взбаламученный какой-то, беспокойный. Сергей сперва непонимающе глядел на него, затем почему-то потянулся вперёд и коснулся чужой руки своею. Паша тут же перехватил его кисть, накрыл сверху, подтянул к себе, положил на свой бок, крепко прижимая ладонь мужчины к собственной коже, а сам пропустил свои пальцы между чужими, цепко сжимая руку генерала и ни на секунду не ослабляя хватку. После этого чуть угомонился, по крайней мере, перестал суетиться. Сергей тоже почувствовал какое-то умиротворение и разливающееся по всему телу тепло. Что-то радостно ёкнуло внутри.       Кончил Паша быстро. Ни он, ни кто-либо из мужчин даже не касался его члена рукой, однако юноше вполне хватило ощущений изнутри и потираний о чужой живот от толчков, заставляющих его чуть скользить по телу Серёжи. Расслабленно, обессиленно валялся он, переводя дыхание, сегодня дольше обычного. А потом, когда попытался подняться, руки и ноги сперва не послушались, и он чуть не упал обратно на грудь бывшего бандита. И от чего он вечно так уставал? Вроде ж двигались в основном мужчины, а Паша всё равно после секса часто валился с ног, предательски дрожащих наравне с руками, будто юноша целую ночь вагоны кирпичей разгружал. Потом он сполз на пол, несмотря на протесты обоих Костенко, и принялся старательно доводить сразу двоих руками и ртом. А уже позже, когда все трое лежали в постели, был вынесен вердикт, что, так уж и быть, эксперимент удался, и можно его повторять время от времени.       Сергей, впрочем, не сумел избавиться от ощущения собственной отчуждённости — оно не покинуло его, даже когда Паша, прижавшись к нему грудью и уложив голову на плечо, мирно сопел, обнимаемый сзади Серёжей. Генерал периодически думал об этом — и до, и после того секса. Он прекрасно понимал, видел, чувствовал, что у Вершинина с Костенко из его мира какая-то особая связь. Юноша старательно стёр из памяти всё о прошлом мире, а то, что не сумел стереть, запрятал как можно глубже. Однако даже сквозь эту скорлупу проклёвывались не воспоминания, но ощущения — было совершенно ясно, что до попадания в этот мир Паша и Серёжа, несмотря на все размолвки и ненависть, прошли вместе через что-то тревожное, страшное, и это их сплотило, пусть призрачно, но всё же ощутимо. Это подарило им какое-то особое тепло. Они оба это ощущали, а теперь, когда на все прошлые распри были закрыты глаза, когда образовались новые чувства, когда привычное ежедневное взаимодействие строилось в любви, и при всём этом Серёжа подкреплял чужое доверие тем, что знал про юношу едва ли не всё, поэтому всегда понимал, чем ему угодить, — теперь их связь закалилась и упрочилась. А генерал на её фоне ощущал себя третьим человеком, идущем позади пары по тропинке, вмещающей в ширину только двоих. Сергей, разумеется, не был обделён вниманием — Паша по возможности старался ластиться к обоим, нежничать, да и просто общаться с ними двумя, и мужчина это ценил, но всё равно чувствовал себя несколько отстранённым, отодвинутым на второй план.       Из-за этого он в последнее время стал куда раздражительнее, чаще задерживался на работе, реже вовлекался в нежности и страсти. Масла в огонь подливало и то, что у Сергея частенько случались командировки — приходилось периодически уезжать или улетать по делам, проводить операции где-то далеко и так далее. И он делал это с маячащим на задворках сознания пониманием, что дома в это время Серёжа и Паша проводят время вместе. Ещё больше сближаются. Порой это даже злило.       Остальные обитатели квартиры прекрасно заметили перемену, всецело ощутили, каким колючим холодом повеяло от генерала. Сперва думали, что это из-за работы — ну случилось, мол, чего-то, о чём не хочется или нельзя рассказывать, решит и расслабится. Но потом поняли, что всё затянулось и лишь обостряется, а дело, видимо, вовсе не в работе. Паша пытался с ним поговорить, но генерал всегда сухо отвечал, что всё в порядке, нет, мол, никаких проблем, ну, максимум, устал. Вершинина это начинало всё больше терзать с каждым днём, он и сам заметно угас. Непонимание и ощущение неспособности помочь заставляли его рассыпаться в пыль.       — Может, расскажешь, чё ты такой надутый в последнее время? — спросил Серёжа каким-то вечером, когда Костенко были в квартире вдвоём.       — Ничё я не «надутый», — сухим, излишне сдержанным голосом ответил генерал, возясь с ужином.       С учётом того, как был раздражён Сергей в последнее время, мужчины даже вдвоём теперь редко переговаривались и совсем не часто оставались наедине. Сейчас Серёжа, очевидно, пришёл с конкретной целью — поговорить, но всё же решил не стоять при этом без дела и взялся мыть посуду, включив воду как можно более тонкой струйкой, чтобы не заглушала беседу.       — Ага, как же. Соседке тёть Лене скажи, может, она и поверит. Уж я-то тебя знаю, поверь. — Сомнений в этом, разумеется, не было, оба Костенко слишком хорошо узнавали друг в друге свои повадки, привычки и легко считывали малейшие изменения. — Даже шкет видит. Он за тебя переживает.       Последняя фраза была произнесена тише и как-то интимнее, осторожнее. Генерал фыркнул.       — Ага, как же.       — А чё? Ты думаешь, ему так легко и спокойно смотрится на то, как ты остываешь и в какого-то ворчливого деда превращаешься? — почти с вызовом буркнул собеседник. Его можно было понять. Сам Серёжа, может, и не стал бы так участливо интересоваться тем, что происходит с двойником, просто дал бы ему время отойти, но его самого ломало и выматывало видеть, что Паша мучается, поскольку переживает за Сергея.       — Ну не знаю, наверное, — чуть язвительной бросил генерал, даже не глядя на собеседника. — У вас же там всё и без меня хорошо, просто сказка.       Серёжа скривился и с непониманием, почти возмущением посмотрел на двойника. Даже бросил мытьё посуды и выключил воду.       — Ты чё, ревнуешь?       — Схренали?       — Вот и мне интересно, «схренали». Ты издеваешься, что ли? Придумал себе повод, по которому тебя якобы отогнали, и сам из-за этого отгоняешься? Чё не так-то? Нормально же всё было.       Сергей несколько секунд задумчиво и мрачно молчал. В тишине лишь скворчало мясо на сковороде. Мужчина медлил, даже перестал резать картошку на разделочной доске перед собой, а затем и вовсе отложил нож, покосившись на Серёжу как-то почти жалко, униженно.       — Да я вам, как будто собаке пятая нога. Вы вдвоём ладите очень уж хорошо, у вас связь, — последнее слово генерал выделил с особым притворным и чуть насмешливым пафосом.       — Может и так, но ты ж Паше тоже не последний человек. Вы ведь с ним тоже близки.       — Близки? Да брось, — слабо взвился Сергей. — Мы целуемся, обжимаемся, трахаемся, но, мне кажется, мы так мало друг друга знаем. Он мне симпатичен, но я будто бы полный ноль в понимании его. Словно между нами стена стеклянная метра пол толщиной, не меньше.       — Ну так попробуй его узнать, а не бычь на меня, — суховато фыркнул Серёжа. — В чём проблема-то? Или ты собрался до конца своей жизни отталкивать его от себя и ныть, что вы друг друга не понимаете?       Генерал бросил ещё один беглый взгляд исподлобья, и в нём теперь читалась примесь стыда и лёгкой сердитости. Серёжа в это время принялся вытирать руки в полотенце — видимо, он слишком разгорячился эмоционально, полыхнул и теперь решил, что мыть посуду сейчас не самый лучший вариант проведения времени — есть риск психануть.       — Ну что мне его, на свидание звать, что ли? — буркнул Сергей.       — А ты позови.       — Серый, ну это ж бред. Мы уже живём вместе, мы кучу времени проводим вместе, это просто смешно в нашем-то положении бегать по свиданкам, как студенты. — Голос Костенко звучал устало, обессиленно и с ноткой отчаяния.       — Так в том-то и дело, что это мы проводим время вместе. Мы втроём. Мы ж, блять, не склеены воедино. Серёг, это отношения, а не человеческая многоножка, не надо тут растворяться и становиться неразрывной частью. Мы же все отдельные люди, мы с тобой в том числе. Мы не составляем одного какого-то человека, которого Паша любит. Ему близок каждый из нас, вникаешь? Я уверен, что он это прекрасно понимает и ценит обоих. Это отношения каждого из нас троих, и совершенно нормально проводить время вдвоём, а не только всем вместе. — Серёжа прислонился бедром к столешнице, скрестил руки на груди и несколько секунд задумчиво молчал. — Мы с ним несколько раз, когда ты был в отъезде, выбирались куда-нибудь, так, чисто поразвлекаться. Да и дома время вместе проводили. Я это, конечно, никогда свиданиями не называл, но, по факту, это они и были. Так что тебе мешает просто позвать его куда-нибудь? Уверен, он не откажет. Только если я с ним ходил всякой дурью маяться, то ты можешь целенаправленно устраивать это для того, чтобы узнать его получше.       Сергей задумчиво слушал, теперь уже внимательно глядя на двойника, хотя и всё так же исподлобья. Тот закончил говорить, помолчал, встретился с чужим взглядом, хмуро и слегка едко-насмешливо фыркнул, покачав головой, и направился прочь из кухни. Всё, мол, сказал. Генерал вернулся было к кромсанию несчастной картошки, однако другой Костенко вдруг вернулся, дружески хлопнул мужчину по плечу, чуть развернул к себе и обнадёживающе, пусть и коротко, обнял. Да уж, он тоже сильно изменился, теперь старался быть не таким колким, холодным, учился, в первую очередь у Паши, искренности, открытости, теплоте. Сейчас, видимо, переборол в себе привычную едкость, выступающую у него в качестве защитного механизма — Сергей это по себе знал, — и позволил себе выдать этот жест поддержки. Искренний, чистый. Генерал это всё умом осознал, но поверить едва ли мог. Он сперва растерялся и слишком поздно сообразил обнять двойника в ответ. Тот, очевидно, не собиравшийся задерживать контакт, почти тут же отпустил Сергея.       — Спасибо, — тихо выдохнул генерал, выпуская из объятий тёплое, крепкое тело. — Посуду бы хоть домыл, чё уж бросил? — добавил он вслед, когда бывший бандит всё же смысла смылся из помещения.       — Сам разберёшься, — буркнул тот. Да, стало быть, разгорячился и пока не остыл.       После этого Сергей несколько дней думал, взвешивал, сомневался, решался. Казалось бы, взрослый мужик, генерал-майор ФСБ, но обнаружилось, что ловить опасных преступников, предотвращать катастрофы федерального масштаба и бросаться под пули было куда проще, чем позвать на свидание всей душой обожаемого парнишку, с которым он уже несколько месяцев жил под одной крышей и которого уже пару-тройку недель трахал.       Вечером одного дня Сергей, всё же собравшись с силами, явился в зал, где на диване полулежал-полусидел Паша, конфисковавший ноутбук мужчины и что-то в нём делающий. Юноша поднял глаза на генерала и заметно насторожился. Эта осторожность сменилась лёгким удивлением, когда Вершинин понял, что мужчина направляется к нему, а не просто проходит мимо, как это часто было в последнее время. Паша даже отставил ноутбук и сел ровнее, не отрывая взгляда от Костенко, готовясь внимать.       — Слушай, — выдохнул тот, останавливаясь перед юношей, будто не зная толком, куда себя приткнуть, — я хотел с тобой поговорить. Знаю, у нас в последнее время не ладится.       Он коротко подёрнул плечами, неловко глядя куда-то в сторону. Старался говорить легко и небрежно, но это лишь ухудшало положение. Вершинин напрягался с каждым словом.       — Ты только пойми, дело не то чтобы в тебе, — продолжал мужчина. — Ты хороший, ты мне нравишься, правда.       Юноша выглядел твёрдым, собранным, нарочито чуть холодным, но в глазах его предательски дребезжало беспокойство. Что Сергей сейчас скажет? Решил, что такие отношения не для него? Ещё и из дома выпрет?       — Но я, кажется, совсем тебя не знаю. А мне бы хотелось. Очень. И я подумал, — мужчина потупил взгляд, закладывая ладони в карманы домашних спортивок, будто нерешительный школьник, и это было просто очаровательно, — может, ты захочешь сходить со мной куда-нибудь? Типа как свидание. Но, если тебе не нравится это так называть, можем считать, что это просто совместное времяпровождение.       Паша, казалось, выдохнул. На его лице расплылась широкая, несдержанная, слегка глупая, но искренняя улыбка.       — Бля, ну ты меня щас, конечно, напугал. Я уж думал, ты порвать со мной решил. А на свиданку я согласен. С тобой вообще куда угодно.       Теперь уже, видимо, выдохнул Сергей и тоже улыбнулся юноше, чуть смущённо, растерянно. Тепло. Паша похлопал ладонью по сиденью дивана рядом с собой. Мужчина чуть поколебался, но всё же уселся возле юноши. Тот сразу притянул его к себе, размашисто поцеловал, а потом и вовсе нахально завалился, утягивая Костенко за собой.       — Ты думал, я не соглашусь? — почти изумлённо пробормотал Вершинин.       Сергей согласно прогудел откуда-то из стыка шеи и плеча юноши. Тот хихикнул от чуть щекотной вибрации чужого низкого голоса.       — Почему?       На это Костенко лишь коротко дёрнул плечами.       — Ты из-за этого в последнее время такой? Сам не свой. Думал, мы с тобой отдалились? Или разонравился мне?       — Типа того.       — Ну и дурак. Я ж тебя люблю. Вас обоих.       Сергей в ответ на это лишь крепче стиснул худощавенького Пашку в своих объятиях и прикрыл глаза, прижимаясь к нему.       Вершинин усмехнулся и принялся нежно гладить мужчину по голове и плечам.       — Уже придумал, куда пойдём?       — Ну, я-то думал с тобой пообщаться в основном. Посидеть в каком-нибудь ресторане хорошем. Как ты на это смотришь?       — Мне нравится.       — Поучаствуешь в выборе?       — Не знаю. Наверное, нет. Хочу, чтоб это был сюрприз.       — Или просто ленишься? — лукаво, безобидно усмехнулся Костенко.       — Может быть, — так же ехидно отозвался Паша, улыбаясь и целуя мужчину в макушку.       Сергею, впрочем, не составило труда выбрать ресторан. Он редко ходил в такие места, но всё же знал много хороших, качественных. В них всегда красиво, пожалуй, даже шикарно, и при этом очень дорого, но мужчина обычно вёл жизнь скромную, поэтому мог себе позволить иногда пораскидываться деньгами. Уж тем более на Вершинина, а потому ничего не жалел.       — Мне тебя забрать? — поинтересовался Костенко, когда день был выбран, а ресторан забронирован на нужное время. Решили, что лучше собраться вечером буднего дня, а не в выходные, но желательно перед ними.       — Не, я сам приеду, — отозвался Вершинин. — Хочу, чтоб это было как на обычном свидании, когда из разных мест в одно приезжают. — Он немного помолчал и кокетливо покосился на мужчину. — Мне стоит одеться поприличнее?       — На твоё усмотрение. Я хочу, чтоб тебе просто было удобно.       Паша на это понятливо кивнул.       Условленным вечером Костенко уже заранее ждал юношу у ресторана после работы. Вершинин вежливо обошёлся без опозданий. Он явился в костюме — ему уже довелось прикупить одежду на все случаи жизни — в брюках и рубашке. С ним был ещё пиджак, но вечер был тёплый, и Паша просто лениво нёс вещицу за плечом, подцепив за ворот указательным пальцем.       — Ты пиздец красивый, — уведомил его Сергей, не в силах скрыть свой восторг и обожание, горящие в глазах.       Вершинин улыбнулся. Они вошли внутрь. Обстановка действительно была фешенебельная: какой-то современный дизайн, тихая музыка, много света. В общем, типичное место из тех, в которых по ценам в меню сразу можно понять, что к тебе каждые пять минут будет подходить твой официант, чтобы услужливо подлить напиток в бокал.       — Блин, дурак, что ли? — тихо усмехнулся Паша, когда их провожали к нужному столику. — Тут же, наверное, капец как дорого.       — А, может, я хочу тебя побаловать, — лукаво улыбнулся ему Сергей с хитрым прищуром. — Для тебя мне ничего не жалко. Но, если тебе такое не нравится, в следующий раз можем пойти в какое-нибудь место попроще.       Они уже уселись за стол, и Паша задумчиво оглядывался вокруг, пока Костенко созерцал его самого.       — Да нет, прикольно тут. Я, наверное, конечно, к такому не привык, но надо же уметь жить красиво. Хотя бы иногда.       Вершинин хохотнул, а Сергей улыбнулся ему в ответ. Несколько следующих часов они просто ели, пили и болтали. Мужчина с искренним интересом расспрашивал Пашу про его жизнь, прошлое. Ему, конечно, вовсе не хотелось ворошить в голове юноши воспоминания, связанные с тем миром, от которого он сейчас отказался, но Вершинин, судя по всему, не был огорчён, расстроен. Паша, откровенно говоря, прекрасно понимал: даже тот факт, что он постарался отстраниться от всего происходившего раньше, прошлое, всё то, что имело место до того, как юноша отправился в Чернобыль, сформировало его как личность, и именно в неё сейчас хотел погрузиться Сергей, так что глупо было бы увиливать от его расспросов, тем более многие вещи Паше было даже приятно вспомнить, а просто так, без повода в обычной жизни их ворошить смысла не было. Костенко тоже поотвечал на чужие вопросы, порассказывал о себе, и к концу вечера оба остались жутко довольны, ощущая, что познали друг друга чуточку больше. Вершинин слегка опьянел — он выпил приличное количество вина. Сергей пить не стал, поскольку был за рулём, но, когда они уже уходили, игриво шепнул юноше на ухо, что сейчас всё вино с его губ будет слизывать, и Пашу, казалось, аж током прошибло — до того эта мысль и формулировка были будоражащими.       В машине они целовались действительно много. Костенко трепетно гладил юношу по бокам через тонкую ткань рубашки, а тот разнежено жался к нему, мокро целуясь и чуть пьяно хохоча прямо в губы. Дома появились уже поздно, снова целуясь и обнимаясь прямо в прихожей, впрочем, так, несерьёзно, игриво и нежно, до секса сегодня доходить не планировали.       — Тихо как-то, — заметил вдруг мужчина.       Паша замер и прислушался.       — Серёжа разве не должен быть дома? — поддакнул юноша.       В квартире было темно и тихо. Костенко, быстро скинув обувь, на всякий случай, пока юноша разувался, прошёл в другие комнаты, так, глянуть, нет ли там двойника. Разумеется, Серёжа был взрослый мужик с недюжинной подготовкой, но тревожные любящие сердца не могли не ощутить укол беспокойства — поздновато, что бы где-то шляться, но слишком рано для Серёжи, что бы спать. Паша быстро сполоснул руки и встретил вернувшегося Сергея вопросительным взглядом.       — Дома вроде нет его, — констатировал тот.       — Странно, — задумчиво протянул Вершинин.       Он немного помедлил, затем направился на кухню — жутко хотелось пить, видимо, от вина. Сергей остался в коридоре и заложил руки в карманы, хмуро глядя в пространство. Его мучил вопрос о том, куда мог подеваться двойник.       — Ой, блять! — раздался возглас юноши из кухни, когда он включил там свет. — Ебанулся, что ли? — Звучало беззлобно, но с притворным ворчанием.       Сергей тоже заглянул в помещение. За столом с кружкой сидел Серёжа, спокойно глядя на вошедших.       — Ты чё тут делаешь? — удивился генерал. — И почему в темноте?       — Дурак, я чуть не откинулся щас, — фыркнул Паша, доходя, наконец, до навесного шкафчика, вытаскивая из него кружку, наливая воды и жадно её глотая.       Мужчина за столом в ответ на чужой вопрос пожал плечами: — Не хотел вам мешать, перед глазами мельтешить. Это ваш вечер.       Сергей посмотрел на него почти снисходительно.       — Ты тоже часть нас, — спокойно заявил он.       Серёжа внимательно на него поглядел, усмехнулся — в этой усмешке предательски проступило тепло и нежность, — опустил голову, будто стараясь скрыть свои заблестевшие глаза. Паша, отставив опустошённую кружку, согласно угукнул, затем подошёл к сидящему мужчине и погладил его по голове. Сергей тоже приблизился. Он обнял юношу поперёк спины, а Серёжа уже поймал кисти рук Вершинина в свои и принялся мягко, неспешно целовать. Генерал тоже подключился, но свои поцелуи стал отпечатывать на шее Пашки. Тот прикрыл глаза и разнежено, чуть пьяно захихикал.       — Да уж, мальчики, вы дураки, — ласково заявил он. — Пойдёмте спать, а? Чёт я без сил уже.       Юноша тут же ощутил, как чужие руки игриво, но без намёков, сжимают его ягодицы, а ещё расстёгивают пуговицы рубашки, помогая избавиться от одежды — спали все максимум в трусах, и то не всегда. Паша позволил расстегнуть рубашку и брюки, однако дальше принялся разбираться с этим сам, сонно и лениво ковыляя в спальню. Мужчины проводили его взглядом.       — Ну? Как прошло? — тихо поинтересовался Серёжа, опустошая свою кружку и принимаясь споласкивать её и посуду за Пашей.       — По мне, так вообще отлично, — расслабленно заявил Сергей. Он ещё раз глянул в сторону двери, ведущей из кухни, туда, где скрылся Вершинин, и выдохнул: — Бля, я его люблю.       Двойник расхохотался, убирая посуду на сушилку.       — Ну ещё бы. Он тебя тоже, — отозвался он. Потом прошёл мимо Сергея, одобрительно похлопав его по плечу, и небрежно добавил: — Давай догоняй.       И, очевидно, отправился в спальню. Генералу ещё пришлось возиться со своим костюмом, мыть руки, выключать везде свет, проверять, закрыта ли дверь — привычка, продиктованная тревожностью и осторожностью, от которой не могли избавиться, как минимум, оба мужчины. Только потом он завалился в кровать, где его уже ждали и с готовностью сцапали двумя парами ловких рук.       Сергей, надо признать, действительно расслабился, будто всё же жаждал подтверждения того, что Паша его любит, и теперь в охоте, с которой юноша соглашался на свидания, в его спокойствии и радости генерал находил это самое подтверждение. Поэтому общение с мужчиной и у Вершинина, и у Серёжи заметно гармонизировалось. А Паша, один раз милуясь с Сергеем, спросил: — А ты не хочешь переспать? Вдвоём?       — Почему вдруг? — поинтересовался мужчина.       — Ну раз тебе так хочется проводить время наедине, может, ты и попробовать потрахаться чисто вдвоём хочешь, — пожал плечами Вершинин. — Да и тем более с Серёжей мы ведь трахаемся, когда ты в командировках, ничего такого.       Сергей про себя усмехнулся — да уж, если бы подобные фразы были сказаны ему в других контекстах, он бы разозлился, разочаровался, взбесился, а, может, почувствовал бы омерзение, да мало ли ещё чего. Но не сейчас. Ведь это про их отношения — про их отношения на троих. Серёжа ведь справедливо говорил про то, что они друг к другу не приклеены. И, пожалуй, действительно нет ничего такого в том, что б и интимную связь иногда иметь не всем вместе, а на двоих. В том числе во многом ясно, почему Серёжа зачастую куда лучше чувствовал Вершинина во время секса, всегда знал, где и как его правильнее приласкать, ублажить, где коснуться, чтобы юношу на атомы от восторга расщепило. Это ж явно результат не сторонних наблюдений за жизнью пацана где-то в несуществующем для них больше мире. Это всё опыт. Серёжа просто уже куда лучше изучил Пашу, исследовал его тело, чувствительные места без помех в виде другого такого же исследователя. И Сергею при мысли об этом вдруг жутко захотелось заняться с юношей сексом наедине — тоже его поисследовать и изучить, как полагается. Каждый его сантиметр, каждую клеточку, заставляя дрожать от возбуждения и чутких, точных касаний. А ещё мужчине сейчас очень понравилось, что Вершинин сам это предложил — во-первых, видимо, тоже этого хочет, а во-вторых, всё понимает. Он славный и ужасно сообразительный.       — Ну вообще-то, да, пожалуй, хочу, — согласился наконец мужчина. — Но одно дело я, тем более когда уезжаю, а совсем другое дело Серый. Может, он не согласится, скажем грубо, «уступать» тебя мне. Надо бы с ним сперва поговорить.       — Хотите, пойду, погуляю куда-нибудь на часок, — хохотнул вдруг проходящий через помещение Серёжа. Было видно, что специально он не подслушивал, просто появился в максимально подходящий или, наоборот, неподходящий момент.       Паша хихикнул и одобрительно кивнул.       На другой вечер Сергей постарался приехать с работы как можно раньше, а Серёжа, наоборот, нарочно задержался. И вот теперь генерал был усажен на диван в зале, а на нём, на его бёдрах по-хозяйски восседал Вершинин, притирающийся к чужому члену через одежду и томно глядящий сверху. Мужчина жадно гладил его по бёдрам, неотрывно, любовно глядя в лицо.       — Ревнуешь? — спросил вдруг Паша.       — Нет, — спокойно отозвался тот, — вовсе нет. Просто тоже хочу иметь возможность проводить с тобой время вот так, вдвоём. Не обязательно всё время, втроём мне тоже нравится, но хотя бы иногда.       Юноша хитро и несколько самодовольно улыбнулся, склоняясь и целуя мужчину в губы. Затем перешёл к шее, ключицам, целовал, вылизывал. А потом, когда они остались без одежды, Паша ловко, довольно умело наездничал на Сергее, пока тот восторженно, низко постанывал, пожирал глазами Вершинина, гладил и касался его везде, наблюдая, как реагирует Паша и его тело — где задрожит от лёгкого прикосновения, где подастся вперёд, а где его нужно сжать покрепче, царапнуть, подразнить. Мужчина держал юношу — крепко, настойчиво, обжигая горячими ладонями гибкую, нежную спину. Держал так, словно боялся хоть на секунду отпустить Вершинина. А Паша торопливо поднимался и опускался, с удовольствием ощущая, как чужой член скользит внутри, разнежено стонал, обвив шею мужчины руками, и ехидно покусывал его за верхний кончик уха. Юноша весь дрожал и разливался новыми стонами, когда Костенко добавлял к члену пару пальцев — становилось теснее, но Паша, как все обитатели квартиры уже прекрасно знали, любил большие объёмы.       Потом, после окончания Вершинин долго целовался с мужчиной, отодвинувшимся чуть назад и откинувшимся на спинку дивана. Паша навалился сверху, влажно проникая в чужой рот языком, медленно касаясь своими губами и прикусывая чужие. Он показательно изгибался и из-за этого чуть потирался членом о перепачканный живот Костенко, а тот чуть сонно глядел на юношу из-под полуприкрытых век и бережно гладил его по спине, плечам и рукам.       Иногда Вершинин баловался, например, сидя в ресторане, мог шкодливо и распаляюще скользить носком по ноге мужчины, а порой предлагал и вещи посмелее. Так, после очередного свидания с Сергеем, когда они возвращались домой довольно поздним вечером, мужчина, сидящий за рулём, ощутил вдруг почти нахальные, хоть и вкрадчивые касания — Пашины тонкие пальцы игриво царапали бедро через ткань брюк.       — Чего это мы руки распускаем? — хитро поинтересовался Костенко, не отрываясь от дороги.       — Слу-у-ушай, — заискивающе протянул юноша, а давай прям здесь?       — Чего «здесь»? — переспросил Сергей, хотя почти не сомневался, что всё правильно понял. — Трахаться?       Паша согласно промычал, прильнул ближе и размашисто поцеловал Костенко в шею, мокро мазнув языком по коже. Машина остановилась на красный сигнал светофора, Сергей повернулся к юноше, поймал его лицо под подбородком одной рукой и сочно поцеловал в губы, ощущая, как Вершинин улыбается.       — А где «здесь»-то, Паш?       — В машине.       — Да ну, брось. Лучше уж домой доедем.       Мужчине захотелось спросить, подготовлен ли Паша вообще, но не было резона — если бы Вершинин не был подготовлен, он бы не предлагал. Да и в последнее время юноша завёл привычку готовиться заранее, чтобы потом охотно подставляться сразу после возвращения со свиданий.       Сзади кто-то недовольно посигналил, Костенко нехотя оторвал взор от Вершинина, обернулся на дорогу, увидел, что уже загорелся зелёный, и повёл дальше.       — Ну разве тебе никогда не было интересно? — не отставал Паша. — Мне, вот, всегда хотелось попробовать. — Он вдруг понизил тон и добавил почти заговорщически: — Я даже с Серёжей такое не пробовал.       У того вообще-то тоже уже какое-то время была машина — часть денег на неё он заработал, а часть Сергей дал ему в долг, и, хоть он иногда заявлял, что Серёжа может не возвращать, тот всё равно понемногу с каждой зарплаты гасил свой долг перед двойником. Удобнее было каждому иметь своё транспортное средство, поскольку на работу приходилось ездить в разные места, да и просто по делам, ну и Пашку повозить тоже. Юноше тоже можно было бы когда-нибудь в перспективе намутить личное авто, но сам Вершинин, по крайней мере, пока отнекивался, мол, у него нет нужды так часто куда-то ездить, проще уж у кого-нибудь из мужчин взять.       Сергей скептически, но всё же заинтересованно поглядел на юношу. Тот мягко снял его правую руку с руля, плавно потянул к себе и уложил на своё левое бедро, не отрывая взора от Костенко. Дорога была довольно прямая, но мужчина всё равно напрягся.       — Паш, щас, вот, влетим куда-нибудь, будешь знать.       Однако ладонь его всё равно неспешно скользнула по бедру Вершинина, переместившись вверх и ближе к внутренней стороне, пальцы крепко сжали податливую мягкость, и Паша показательно выдохнул — томно, разгорячённо. Сергей посмотрел на него и усмехнулся, фыркнув. Бес, просто форменный бес. Ну как ему отказать? Тем более когда самому его жутко хочется. Вершинин и впрямь был ужасно разгорячённый и, как говорил Сергей, порой от своей юности, этой самой горячности хотел много и часто.       — Ну? И куда?       — Во двор какой-нибудь. Не на обочине же оживлённого проспекта стоять, — усмехнулся Паша.       Костенко убрал свою руку, вернув её на руль, а затем при очередном ответвлении дороги свернул на улицу поменьше, а с неё — во дворы. Они нашли свободное место поукромнее, мужчина припарковал автомобиль, заглушил двигатель, и они с юношей для удобства перебрались на задние сидения. Очень скоро Паша там, зацелованный, облапанный, принялся сдавленно — чтобы не было особо слышно — постанывать, опираясь об изголовья задних сидений. Он был поставлен на колени, хоть и приходилось неудобно сгибаться. В машине, разумеется, было тесновато, несмотря на то, что у Сергея она была довольно крупная. Но юноше даже нравилось быть так плотно прижатым к сидениям, ощущая мощные толчки сзади. Брюки и бельё он скинул, а вот рубашку снимать не стали. Паша взял за привычку ходить с Сергеем на свидания в костюме, а на вопрос мужчины о том, почему так, заявил, мол: «Ну, во-первых, в больно уж презентабельные места ты меня водишь, мне туда в джинсах стрёмно. А во-вторых, с тобой ассоциируется. И хочется тебе соответствовать».       И теперь рубашка юноши была расстёгнута максимум на пару пуговиц сверху, а снизу под неё пробрались жадные крепкие руки, обводившие худой живот и чувствительную пышущую жаром грудь, то касаясь невесомо, почти неощутимо, чуть щекотно, то слегка царапая нежную кожу. Сам Костенко раздеваться не стал, только лениво расстегнул и чуть спустил брюки, но Вершинину это даже нравилось. Потом Паша ощутил, как пальцы одной чужой руки заползают ему в волосы на голове, и это было просто превосходно. Юноше ужасно нравилось чувствовать, как Сергей гладит его по голове, зарывается пальцами в волосы или перебирает пряди. Поэтому сейчас, в порыве страсти, это ощущалось тоже бесподобно. Особенно когда Костенко слегка сжал растрёпанные прядки и потянул голову Вершинина чуть назад, к себе. Сам мужчина довольно торопливо толкался внутрь Паши, часто при этом склоняясь вперёд, целуя его в плечи через ткань рубашки и порой покусывая где-то в той же области. Правда потом, когда юноша ближе к окончанию стал постанывать громче, Костенко выпутал ладонь из его волос и мягко зажал ею чужой рот.       — Ну тихо-тихо, — ласково пророкотал он, — не шуми так.       Вряд ли бы кто-то их услышал, было уже довольно поздно, во дворе пусто, за всё время, пока они «развлекались» в поле зрения никто не прошёл, хотя риск оказаться замеченными был минимальный, поскольку стёкла у Сергеевой машины были тонированные. Но, если очень постараться, можно было бы оказаться услышанным снаружи. А Паша весьма старательный мальчик.       Когда юноша изливался в свой кулак, то усердно прижимался ягодицами вплотную к чужим бёдрам, непроизвольно сокращаясь на члене и теперь уже самостоятельно пытаясь зажать себе рот рукой. Сергей дал ему отдышаться, а затем попытался выскользнуть, но Паша снова толкнулся бёдрами назад и чуть вперёд.       — Ещё, — попросил он. — Ещё...       — Паш, но ты ведь...       — Ещё, — требовательно перебил его юноша.       Мужчина взял его руками в районе тазовых косточек и принялся осторожно толкаться внутрь, чуть натягивая Вершинина на себя. Тот теперь содрогался при каждом толчке, особенно когда член попадал прямо по простате, но Паше, казалось, даже нравилось. Терпеливо дождавшись, когда кончит мужчина, неспешно соскользнул с него, извернулся, чмокнув в губы, и лениво развалился на сидении, удовлетворённо прикрыв глаза. Он после секса всегда был такой — разнеженный, почти сонный. Если трахался сразу с обоими мужчинами, то, как водилось, вообще был измотан до невозможности, хотя толком-то ничего и не делал — в основном старались Сергеи. Костенко склонился, поцеловал его в губы, а затем потянулся за салфетками и принялся наводить порядок. Юноша наблюдал за ним из-под полуприкрытых век.       — Это ты об сидения так? — спросил мужчина, щёлкнув выключателем, озаряя машину тускловатым светом, чтобы точно удостовериться, что всё убрал. Он кивнул на Пашины раскрасневшиеся колени, натёртые от толчков о грубую ткань сидений. Юноша кивнул и отмахнулся, мол, ничего страшного. Сергей склонился и нежно поцеловал каждую коленку. — Извини. Надо было хоть подложить чего.       — Да брось, это фигня, — отмахнулся Вершинин.       Костенко закончил наводить порядок в салоне, да и в своём внешнем виде тоже, поправил одежду, после чего перешёл на водительское сидение. Заводя машину, он оглянулся на юношу.       — Только пристегнись, ради бога, — попросил он. Паша нечленораздельно лениво промычал. — Без протестов. Улетишь потом на дорогу, будешь знать. И оденься, ну или трусы хоть надень. — Мужчина поглядел на Вершинина уже заискивающе. — А то задницу свою тоже натрёшь, раскраснеется, как коленки.       Паша расплылся в ехидной ухмылке, хотя уже принялся нехотя одеваться.       — Ну и что? — заявил он. — Её тогда тоже своими поцелуями полечишь.       Вершинин рассмеялся. Костенко тоже не мог усмехнуться чужой наглости и принялся выруливать со двора. Паша в какой-то момент мягко обнял его сзади за шею и поцеловал куда-то в районе уха. Сергей нахмурился и напрягся.       — Паш, без баловства, — строго заметил он. — От дороги не отвлекай, сядь и пристегнись. Юноша на это лишь хихикнул, но отстал, впрочем, он вовсе и не собирался всю дорогу так мучить Костенко — просто захотелось к нему так припасть в секундном порыве.       — Ну что, доволен? — спросил мужчина, когда они уже снова ехали по проспекту.       — Доволен, — протянул сзади Паша, как разморённый кот.       — Удивляет, как ты Серого ещё на это не подбил.       — Не знаю, повода не было. Зато он первым из вас двоих меня на столе брал, так что, если угодно, один — один.       «Первый и единственный», — с усмешкой подумал про себя Костенко, потому что он-то юношу на столе ещё ни разу не брал. Но звучало заманчиво.       Паша и впрямь был жутко разгорячённый и охочий до секса. Он часто подначивал кого-нибудь из мужчин, — а зачастую и обоих сразу, — притираясь к ним по вечерам или утрам, мурлыча в шею, целуясь, кусаясь, нахально распуская руки, и всё это ему позволялось беспрекословно. Вершинину нравилось заигрывать, забираться под стол, работая ртом и отвлекая кого-нибудь из Сергеев от дел, или восседать на этом самом столе, нравилось, когда его брали с двух сторон, чуть грубо, но всё равно любовно, нравилось лежать на боку в кровати, будучи зажатым между двух разгорячённых, казалось, почти обжигающих тел, ощущая при этом, как внутрь скользят сразу два крепких, стоящих почти до боли члена, порой синхронизирующихся в своих движениях до поразительного единения, а вместе с этим Пашу с двух сторон крепко и аккуратно обнимают. Или делают то же самое, но стоя, удерживая юношу на весу, прижимаясь с двух сторон и вместе вбиваясь внутрь. Нравилось, когда раздразнённые, разгорячённые Сергеи наваливались на него, отчего даже становилось боязно — такие восхитительно крупные, тяжёлые, вдвоём-то они, пожалуй, и раздавить могли. И юноша в такие моменты ощущал себя хрупким, крошечным и с чуть-чуть нервным смешком возвещал: «Ну полегче-полегче, мальчики, расплющите меня щас». Мужчины тут же смягчались, присмирев, начинали ласково, бережно припадать к Паше, виновато потираясь носами, лбами о его кожу, покрывая её извиняющимися поцелуями, и Вершинин едва заметно усмехался, ощущая себя султаном или ханом, вокруг которого, чуть играючи, вились ручные тигры — большущие грозные хищники, смертоносные, способные разорвать на куски, вооружённые острыми когтями и клыками, но ластящиеся к ласковым и нежным рукам своего чуткого повелителя, как самые порядочные домашние коты.       Впрочем, мужчины сами тоже иногда заставляли Пашу задыхаться от восторга, дуреть до потемнения в глазах и искр на кончиках пальцев. Так, Вершинин как-то раз едва не выл, когда оказался обласкан весьма неожиданным образом. Он сидел на краю кровати, а перед ним, стоя на коленях, старательно работал ртом Сергей, горячо и влажно вылизывающий чужой член по всей длине. И всё бы ничего, но сзади в это время крепко прижимался Серёжа — он не был в юноше, лишь вплотную припечатался к нему разгорячённым телом. Одной рукой он держал Пашину ногу под коленкой, отводя чуть в сторону и удерживая повыше, другой — поймал вдруг Вершинина под подбородком, слегка зафиксировал, заставляя смотреть на Костенко перед ним. Юношу, в общем-то, и заставлять не надо было — трудно было оторваться от такого пошлого, яркого зрелища. Но вместе с тем Серёжа вполголоса — не шепча, но тихо, очень низко, томно — говорил Паше на ухо всякие возбуждающие вещи, то грязные, то чуть хвалебные, и юноша мычал от восторга, подмахивая бёдрами.       — Смотри, смотри, запоминай, — мерно рокотал бархатистый голос Серёжи. — Тебе же нравится смотреть, котёнок? Любуйся, как следует.       Сергей внизу в этот момент поднял разморённый взгляд, столкнувшись с взором Паши, и одновременно с этим на секунду плавно выпустил его член изо рта с влажным, пошлым звуком. Вершинин тихо ахнул, не в силах оторвать глаз.       — Положи руку сверху, — искушающе проговорил Серёжа, когда двойник снова вобрал в рот.       Дыхание говорящего обжигало кожу на шее юноши, заставляя волосы на теле вставать дыбом. Паша запрокинул голову, прикрыв глаза и протяжно, бессильно застонал. Рука под подбородком слегка сжала его нижнюю челюсть и потянула вниз, заставляя вернуть голову в прежнее положение.       — Не отвлекайся, — низко раздалось над ухом. — Положи руку. Можно.       Вершинин подчинился. Он, едва совладая с плохо слушающимся телом, перенёс правую ладонь, подрагивающую от предельной степени возбуждения, опуская её на макушку Сергея.       — Умница, — почему-то похвалил его Серёжа. — Прижми ближе.       Юноша, как завороженный, слегка надавил на чужую голову. Генерал спокойно подчинялся движениям Вершинина и от нажатия сверху вобрал поглубже.       — Да, вот так, — одобрил сзади Костенко. — Работай ещё. Толкай. Не стесняйся, — заискивающе рокотал он.       Когда мужчина произносил слова, его губы касались кончика Пашиного уха, вызывая новые волны дрожи. Юноша с совершенно одурманенным видом дышал через приоткрытый рот, с удовольствием толкая голову Сергея ниже, ощущая, как тот охотно принимает глубже, двигается быстрее, лижет усерднее. В его рту было горячо, тесно, очень мокро, и Вершинин отчаянно стонал, чувствуя всё это. Вместе с тем он ощущал, как сзади в него упирается донельзя возбуждённый член, и Паше сейчас ужасно захотелось почувствовать его внутри наравне со всеми остальными головокружительными манипуляциями, ощущениями, но он уже не мог противостоять происходящему, не мог прервать его, лишь смотрел, слушал и забвенно надавливал своей почти покровительствующе лежащей на чужой макушке ладонью.       Серёжа вдруг отпустил его ногу, переместил руку на грудь юноши, принимаясь ловко дразнить пальцами напряжённые соски. Тут же он размашисто и горячо провёл языком за ухом Вершинина, и тот едва не задохнулся от восторга. Паша подумал, что Серёжа просто бес — форменный искуситель, сидит, словно чёртик на плече, нашёптывает что-то завораживающее, соблазнительное, и этому невозможно не поддаться. Да и Сергей внизу поглядывал порой совсем уж бесовски — тёмными от возбуждения глазами, которые очаровывали, манили, но вместе с тем пожирали. Ну какие ж эти двое просто невообразимые.       — Ещё, ещё. Вот так. Умница, — снова неспешно, томно протянул мужчина за спиной. — Люблю, когда ты такой послушный.       Пашу аж подкинуло. И вдруг наравне с возбуждением в нём зародился какой-то бунтарский дух, а вместе с ним будто бы пробудилась совсем затёртая, забытая некогда существовавшая ненависть к Серёже. Вершинин не очень-то любил подчиняться правилам, людям, и сейчас чужие указания, слова так вдруг его раздразнили, что изнутри Пашу словно что-то начало распирать, а по жилам разлился огонь вперемешку с вкраплениями льда. Особенно это Серёжино «можно». Будто бы юноше вообще нужно разрешение хоть на что-то. Вершинина переполняли ощущения, всё вдруг стало слишком, чересчур жарко, мокро, чувствительно. Слишком много стимуляции. Чужие руки и рот своими движениями сводили с ума, а Паша уже не понимал, что вызывают в нём все возникшие ощущения. Бессильное жгучее бешенство вперемешку с искрящимся восторгом. Потребовалось не больше минуты, чтобы Вершинин дошёл до пика. Его почти измученный, протяжный, громкий стон сорвался так, что больше был похож на возглас. Паша задрожал, завёл вдруг левую свободную руку назад, положил её куда-то между головой и основанием шеи Серёжи, настойчиво потянул к себе. Сам повернул голову настолько, насколько только мог, и впился в его губы, топя, гася в них свой стон, грубо, почти остервенело кусаясь, фырча, чуть похрипывая и выгибаясь всем телом, изливаясь в чужой рот, усердно надавливая ладонями на головы мужчин, прижимая их к себе. Но, когда Паша обмяк, ослабев, всё ещё ощущая дрожь в теле и соскользнувших с его мальчиков руках, всё, что переполняло его, вдруг схлынуло, рассеялось, уступая место расслаблению и приятному теплу, разливающемуся по телу. Юноше на секунду подумалось, что, наверное, нечто похожее чувствуют всякие там йоги или стоятели на гвоздях — когда на смену ощущению бессильного раздражения, вызванного чрезмерной стимуляцией или болью, вдруг приходит расслабление, покой.       Паша чувствовал именно это, а ещё умиротворение, ощущая, как Сергей внизу, уже соскользнув, мягко, нежно, невесомо целует его в раскрытые бёдра, в острые коленки, а Серёжа, всё так же тепло прижимающийся со спины, бережно перехватывает, обнимая поперёк груди и придерживая, не позволяя безвольно сползти вниз. Ишь, ласковые, заботливые у него бесы.       Но в то же время Паша, несмотря на свою горячную, юную страсть, был нежным и ласковым. Ему нравилось просыпаться по утрам на чужой груди, чувствуя, как сзади его тоже крепко обхватывают руками, слегка накрывая своим телом, нравились всякие любовные мелочи в его адрес вроде завтрака в постель, с которым то и дело мог повозиться кто-либо из Сергеев, нравилось сидеть между мужчинами, ощущая, как его гладят по голове и мягко, бережно приобнимают, нравились задушевные разговоры на кухне по вечерам, нравилось ловить на себе совершенно восторженные, полные обожания взгляды чуть потускневших от жизни, но загорающихся от его вида глаз. Паше нравилось чувствовать себя сокровищем — он никогда бы не подумал, что может быть в отношениях с мужчиной, а тем более с двумя сразу, да к тому же с такими суровыми и помотанными жизнью, и что будет в этих отношениях чувствовать себя настолько любимым. И Вершинин, разумеется, всегда старался платить той же лаской.       Вместе с тем юноша уже достаточно восстановился после всех путешествий, перемещений и вышел из своего «анабиоза», снова ощутил энергию и интерес к жизни за пределами привычной среды и преимущественно домашней жизни. Как раз начиналось лето, нужно было разбираться с учёбой. В итоге, Паша, перебрав множество вариантов того, чем планирует заниматься в ближайшие годы, от всяких компьютерщиков до творческих профессий, подумывал даже пойти куда-нибудь на ментяру или в органы, чтоб можно было к Сергеям потом примазаться работать, но затем всё же решил, что это не для него — ему нужна спокойная, обычная работа, ничего вычурного, такая, о которой он сможет легко забывать, переступая порог кабинета и направляясь домой. Поэтому Вершинин заявил, что хочет на организационный менеджмент, прикинул вуз, куда было бы неплохо поступить, а дальше к делу подключился Сергей с его связями. Паше, с одной стороны, было как-то неловко, стыдновато, что он за просто так отжимает чьё-то место — может, из-за него не поступит кто-то, кто реально хотел, старался, а потом просто появился какой-то пацан, которого берут по блату лишь из-за того, что он живёт и трахается с влиятельным дяденькой, и рушит чьи-то стремления. Никто об этом, конечно, не узнает, но всё же. С другой стороны, Вершинин думал, что, во-первых, на подобные специальности много где учат, мест дофига, так что только совсем дураки или лентяи не найдут, куда поступить с такими-то амбициями, а во-вторых, юноша в какой-то момент стал успокаивать себя тем, что это ему так от вселенной воздаётся — мол, хватит с тебя, настрадался, намучился, получай плюшки, но будь готов их принять просто так. Действительно, многие ли из тех, кто поступал учиться, прошли через такие кошмары, через какие прошёл Паша? Вряд ли. Так что, пожалуй, Вершинин действительно заслужил хоть какое-то поощрение, «медальку» от судьбы, хоть и жаль, что это ему достаётся ценой чьего-то чужого места.       Потом началась учёба, и юноша, как предполагал, быстро влился в коллектив, нашёл себе друзей и периодически стал лишний раз вылезать куда-нибудь с ними из дома, пропадать на тусовках в клубах и на квартирах. Но всегда исправно возвращался домой и, разгорячённый, лез к своим мальчикам. Ему никого другого не надо было. Оба Костенко в душе, конечно, допускали колкие, едкие, ранящие сердце, прорастающие ядовитыми стеблями мысли о том, что Паша в подобном обществе очень скоро потеряет к ним интерес, однако никогда не останавливали юношу, позволяя ему развлекаться, как душа попросит. А тот всё равно возвращался к ним. Всегда к ним. И мужчины открыто переживали лишь за него самого, мол, «если пьёшь, то пей хороший алкоголь, а не паль какую-нибудь, сейчас денег скину» или «пофиг, что поздно будет, как закончите, звони, я приеду, тебя заберу».       Они и с учёбой порой помогали. Сергей в основном пояснял, что мог, по английскому, хоть он в институте и был с профессиональным уклоном. Паша, конечно, был не полный ноль, он много чего понимал в языке, но говорить на нём не особо-то мог, а тут грамматика и всякие профессиональные выражения — мрак. Поэтому он охотно пользовался помощью генерала, которому особенно нравилось скользить к Вершинину по вечерам, когда тот корпел над всякими заданиями, обнимать его со спины — особенно если Паша, устав сидеть, уже стоял у стола, чтобы немного размяться, — порой даже шаловливо забираться ладонью под футболку Вершинина, а параллельно заглядывать через его плечо в записи и начинать пояснять материал. Юноше в такие моменты, разумеется, вовсе не хотелось слушать о каком-то там английском, когда совсем рядом есть кое-что — а точнее кое-кто — гораздо интереснее. И его руки под футболкой. Но Сергей был строгим, требовательным учителем, поэтому, хоть выводил Пашу на контакт, в какой-то момент прекращал его дразнить, да и сам не поддавался на провокации, а вынуждал юношу учить или повторять материал, пока он не запоминался, как следует. Вершинин, безусловно, был ужасно способным, поэтому всё схватывал быстро и очень скоро получал возможность переключиться на самого Костенко, который напоследок, перед тем, как позволить юноше высвободиться из его рук, развернуться, жадно впечататься, прильнуть, поцеловать, произносил ему на ухо что-нибудь вроде: «My darling», своим тихим, низким, максимально томным, чуть хрипловатым голосом, от которого у Паши по всему телу разбегались мурашки. Да ещё и говорил это так мелодично, с такими отзвуками, будто морские волны гладкую гальку на пляже переворачивают, и это звучало очень красиво.       Серёжа тоже иногда вклинивался в образовательный процесс, но его Вершинин просил помочь с чем-нибудь вроде права или основ управления. Сергей, безусловно, тоже хорошо в этом всём разбирался, однако Паше совсем не хотелось грузить его вообще всем подряд, нужно было хоть как-то распределить нагрузку, а Серёжа в этом плане тоже был опытный и подкованный.       Мужчины усердно не приставали — во всех смыслах — к Вершинину перед первой сессией и давали ему подготовиться, как следует, поддерживали, потому что Паша, хоть и не показывал это открыто, всё-таки нервничал — у него уже выветрились воспоминания о том, каково это, сдавать экзамены, так что нервишки теперь слегка потрепались. Ночью перед первым экзаменом оба Костенко уговорили юношу, что ему лучше не зубрить до ночи или даже утра, а отойти ко сну, выспавшись, как следует. Вершинин думал, что уснёт с трудом, но, когда оказался в постели, мужчины надёжно зажали его с двух сторон, обвили руками, и Паша под их тяжестью, под их защитой почувствовал себя надёжно, спокойно, ясно, умиротворённо и легко провалился в сон.       Но утром всё равно поднялся чуть ли не раньше мужчин, с трудом затолкал в себя завтрак и принялся собираться.       — Не рано ты? — поинтересовался Серёжа, замечая из кухни юношу, шмыгнувшего в коридор, уже облачённого в выходную одежду. — Мы так быстро не соберёмся, — усмехнулся он.       — Я сам поеду, на метро. Прогуляюсь, голову проветрю.       — Смотри, нужную информацию не выветри, — снова усмехнулся Серёжа.       Его двойник, в это время ещё над чем-то колдующий у плиты, обернулся и снабдил Костенко неодобрительным взглядом, а затем выглянул из кухни в коридор.       — Паш, не слушай его, всё нормально будет, ты всё сдашь. У Серого просто у самого из башки уже всё выветрилось. Человеческое.       Он снова глянул на двойника. Тот рассмеялся. — Да чё я сразу? Тем более говорят же, мол, надо перед экзаменами ругать студентов, чтоб удача не отвернулась, ну или чего там? Так что, Паша, ты дурак.       Юноша тоже немного усмехнулся.       — Ты, кстати, пятак себе в ботинок не кинул, а? — в довесок поинтересовался Серёжа.       Тут генерал не выдержал и закатил глаза.       — Пацана суевериям учишь? Ну взрослый же человек, не стыдно? — неодобрительно поинтересовался он, цокнув языком, и вернулся к плите.       Серёжа лукаво, с ехидным прищуром на него посмотрел — таким взглядом, будто у него в глаза рентгеновский аппарат вмонтирован был.       — Да? А не ты ли всё время учёбы в академии сессии с пятаком в ботинке сдавал, а? И из окна с однокурсниками кричал?       Знает. Серёжа, разумеется, всё это о своём двойнике знает. Потому что прошлое у них одно, ну, по крайней мере, до определённого момента. Сергей на секунду замер, потом нарочито показательно цокнул языком, развернулся лицом к помещению, в очередной раз неодобрительно посмотрел на Серёжу, затем прошёл куда-то в коридор, мимо Паши. В прихожей методично порылся в карманах своей куртки, а затем протянул юноше пятирублёвую монету.       — На-ка вот. Меня никогда не подводил.       Он вернулся на кухню с таким видом, будто его уличили в чём-то постыдном. Вершинин едва сдержался, чтоб не расхохотаться, и лишь многозначительно переглянулся с Серёжей, а затем принялся обуваться, предварительно закинув монету в ботинок, и натягивать верхнюю одежду. Паше очень понравилось думать, представлять, как молодой Костенко, которым некогда были оба его любимых мужчины, юношески тощий, отчаянно рыжий, веснушчатый, учась в академии, мать его, КГБ, нервничал перед экзаменами, надеялся на пятак в ботинке, кричал из окна, потрясая зачёткой. Что-то очаровательное было в этой картине. И теперь она однозначно навсегда врезалась Вершинину в память.       — И всё-таки, Паш, ты дурак, — напоследок заботливо бросил ему Серёжа. — Ни пуха, ни пера.       По итогам первой сессии все экзамены Паша сдал на «отлично». Он вообще-то, в принципе, хорошо учился, только лениться любил, а ещё в какой-то момент нашёл себе неожиданное развлечение и взял за привычку на парах играть на телефоне в карточного «дурака», да ещё и по сети с Серёжей. Сперва сам рубился с кем попало, а потом как-то вечером разговорились, после чего, если у мужчины появлялись свободные минутки, он мог побаловаться с нередко скучающим на парах юношей. Сергея в эту тему заговорщически не посвящали — знали, что тот весь изворчится и изойдётся нотациями о том, что, мол, на учёбе надо — вот это да! — учиться, а Серёжа вообще позорник, такими глупостями в своём-то возрасте занимается, ещё и пацана «совращает». Генерал, конечно, был прав, и все это понимали, но Паше порой не хватало усидчивости, да и шило в одном месте играло. А Серёже, который к этой жизни был уже не так строг и требователен, как его двойник, тоже иногда хотелось помаяться всякой фигнёй. Так почему бы этого не делать с Пашей?       У них с юношей в принципе были особые отношения, Сергей верно замечал, что между ними какая-то странная, совершенно иная связь. И это было не нечто надуманное, неуловимое, метафорическое. Оба ощущали что-то абсолютно физическое, явственное, вот только идентифицировать, дифференцировать это было сложно. Будто разряды тока, чистая энергия, сама суть, стержень обнажённых мыслей и намерений. Иногда Паше казалось, что они с Серёжей способны передавать друг другу ощущения, но какого-либо чёткого подтверждения этому юноша не находил. Однако не было сомнений, что мужчина тоже замечал нечто подобное, а вместе с тем у них обоих то и дело возникали необычные предчувствия, какие-то интуитивные догадки о чём бы то ни было, странности. Сперва эту тему даже не поднимали, но потом юноша и Серёжа разок всё же обмолвились об этом, затем дошли до того, чтобы обсудить более полноценно, а после уже не гнушались рассуждать о подобных вещах.       — Может, это Зона? — предположил Паша однажды в один из таких тихих разговоров. — Что-то сверхъестественное в нас заложила.       — Думаешь, она способна?       — Мне кажется, вполне.       — И зачем?       Юноша на это лишь пожал плечами. Любые попытки понять, что за странности с ними происходят, вызывали больше вопросов, чем могли дать ответов. Поэтому Вершинин с мужчиной вскоре оставили попытки докопаться до истины, по-настоящему понять природу этого явления — сошлись лишь на том, что это нечто из их мира, ведь больше с таким никто не сталкивался, а самым загадочным с точки зрения таких вещей в их мире была Зона, так что Пашина версия о её влиянии, в итоге, была косвенно принята за правду. В остальном они лишь изредка делились впечатлениями о странностях, но всерьёз не задумывались. В один момент даже преподнесли свои наблюдения Сергею. Тот внимательно и хмуро выслушал, несколько отстранённо согласился с чужой гипотезой и больше толком ничего не сказал. Пашу это взволновало, и в ближайшие дни он с осторожностью крутился возле генерала, будто стараясь каждым своим жестом, каждым словом, каждым прикосновением понять, что тот чувствует. Уловить, не противен ли он сам Сергею. Мужчина заметил — не мог не заметить, — что Вершинин стал тише, более смирным, осторожно-заискивающим, а, когда выяснил, в чём дело, генерал лишь рассмеялся: — Паш, ну чего ты? Вовсе ты мне не противен, и Серый тоже. Я просто о вас подумал, о здоровье и всём таком. Боюсь, эти ваши брожения по зонам могли очень нехорошо сказаться. И, если последствия выливаются вот в такое, — Сергей не стал заканчивать фразу и покачал головой.       При этом он мягко поглядел на Пашу, заискивающе и почти виновато глядящего на него исподлобья, и уверенно притянул к себе, бережно прижимая руками и гладя по волосам. Юноша немного расслабился, шумно выдохнул и припечатался ближе, словно за эти несколько дней осторожности и дистанции успел соскучиться по генералу.       Мужчины между собой тоже примирились. Вернее, они всегда были друг с другом достаточно дружны, но тот разлад и напряжение, которое повисло меж ними в период перед выяснением отношений с «делёжкой» Паши, всё же давали своё послевкусие. Хотя сейчас Сергеи были довольно смирные, неконфликтные, особо не «жадничали» — только иногда, да и то, игриво, не всерьёз, так, хищно прижимая юношу к себе и утробно урча, будто желая сказать, мол: «Моё». А вообще теперь, спустя время после тех первых размолвок, Вершинину уже казалось, что мужчины не просто примирились и вернулись к тем крепким дружеским, — но вовсе не братским, как могло бы сложиться, — отношениям, которые сложились у них в самом начале пребывания юноши и Серёжи в этом мире, а, пожалуй, тоже любили друг друга. Может, это и была не совсем такая любовь, как к нему, Паше, но искренняя, чистая. При этом пусть и явно платоническая, но юноше с каждым днём всё больше казалось, что это только пока. И ему самому мысли об этом жутко нравились. Порой Вершинин даже думал подначить, подтолкнуть Сергеев к чему-нибудь подобному, но пока не решался. Только пока.       Сами мужчины тоже между собой улавливали какие-то исключительное тепло, доверие, такого у них ни с кем никогда не было. Может, разве что с Пашей, но с ним всё равно немного по-другому. Была всё-таки между обоими Костенко тоже какая-то неуловимая связь, сформировавшаяся подобно той, какая была у Серёжи и Паши, но не созданная Зоной, а та самая, первоначальная, можно даже сказать, первородная, образовавшаяся просто так и в прошлом, и по ходу слежки за юношей, и в течение их короткого совместного путешествия. Мужчин ничего друг в друге не пугало, только притягивало. Даже какие-то взгляды, строгие — такие обычно даже бойкого Вершинина заставляли смутиться, сникнуть, притихнуть, если он ловил их на себе, потому что понимал, мол, мужчина, тот или иной, не в духе. А самих Костенко подобное не страшило. У Серёжи ничего не содрогалось внутри, если он вдруг встречал суровый, уничижающий взгляд Сергея, который тот привык демонстрировать в основном на работе и которым заставлял подчинённых сжиматься в комок, а дома «включал», лишь забывшись, всё ещё не отойдя от работы, от тяжёлого трудового дня. В то же время у генерала тоже внутри ничего не ёкало, даже в те моменты, когда он, поздно возвращаясь с работы, когда его двойник и Паша уже легли спать, заходил в спальню и в темноте моментально ловил вперившийся в него абсолютно хищный, волчий, предостерегающий взор Серёжи из-за плеча юноши — бывший бандит, видимо, слишком был помотан жизнью, поэтому всегда везде ожидал подвоха, боялся за своё, а потому даже спал всегда лицом к двери и во сне, если рядом был юноша, не выпускал его из рук — хотя бы чуть-чуть, но мужчине нужно было его касаться. И Сергей, заходя в спальню поздно ночью, даже не сомневался, что ещё мгновение назад Серёжа спал, но сон его всегда был настолько чутким, тревожным, что любое чужое появление моментально выдёргивало его в реальность. И он сразу готов был встречать врагов испепеляющим, злым взглядом, впивающимся — даже, пожалуй, вспыхивающим, как пламя, как блеск острия кинжала — сразу в душу того, на кого он падал из-за плеча безмятежно спящего юноши, обнимаемого со спины Серёжей, словно диким зверем, мифическим чудищем, чутко оберегающим своё сокровище. Любого другого человека такой взгляд заставлял бы вздрогнуть, остановиться, если уж не испепелиться на месте, но Сергея он ничуть не страшил. Тем более что бывшему бандиту требовалась всего доля секунды, чтобы оценить обстановку, пусть даже и в темноте. И уже через секунду-другую его жестокий взор смягчался — понял, мол, что это свои, а не чужаки, — и мужчина снова безмятежно закрывал глаза, чуть расслабляясь и успокаиваясь. Паша тоже ощущал чужое присутствие: стоило Сергею забраться на кровать, как юноша чуть ворочался, лениво приоткрывал один глаз, иногда что-то бормотал, но всегда неизменно очень сонно тянулся рукой к укладывающемуся рядом генералу, проскальзывая своей кистью в чужую ладонь, словно требуя сжать, показать, что мужчина рядом. И тот показывал, а потом тут же мягко, невесомо покрывал руку Вершинина поцелуями и придвигался ближе, ощущая, что умиротворённый Паша уже успел обратно провалиться в сон.       — Простыть решил?       Чуть хриплый Серёжин голос разрезал тишину, нарушаемую лишь приглушённым шумом никогда не спящего города. Паша лениво повернул голову, различая в темноте комнаты, разбавляемой только тускловатым светом дворовых фонарей, скользящим через окно, мужчину. Юноша, небрежно раздетый до трусов, сидел в кухне на стуле, подобрав ноги под себя, не включая свет, окно было открыто, в помещение врывался откровенно холодный воздух, и от его потока гулко постукивала нижняя утяжелённая часть поднятых рулонных штор. Вершинин этим вечером уходил потусоваться с друзьями, вернулся поздно, мужчины уже, кажется, спали.       — Да чёт мне фигово, — отозвался он.       — Перепил? — с нотками заботы в голосе поинтересовался Костенко, бесшумно скользя ближе. Он остановился почти вплотную к юноше и, слегка склонившись, запечатлел мягкий поцелуй у него на лбу.       — Скорее, пережрал. Пить-то пил, конечно, но я столько съел: и пиццу, и чипсы, и закуски какие-то, и вообще всё подряд, — пожаловался Паша. — Подташнивает. Если лягу, ещё хуже станет.       — Таблетку?       — Выпил уже. Жду, пока подействует. Воздухом, вот, дышу.       Серёжа окинул юношу проницательным взглядом, чуть помедлил, затем так же тихо удалился, как и пришёл, однако потом вернулся, таща с собой одеяло из спальни. Осторожно набросил его на плечи Вершинина. Паша с благодарным видом по-кошачьи боднул его в предплечье.       — Я посижу с тобой, ты не против? — тихо спросил Костенко.       — Сиди.       Мужчина взял другой стул — удобнее, конечно, было бы перебраться на угловой диванчик, но Серёжа решил не заставлять Пашу совершать лишние телодвижения, — приставил рядом, уселся, чуть забравшись в чужой кокон и приобняв юношу поперёк торса. Тот поплотнее накинул на мужчину край одеяла — всё-таки Костенко тоже был почти полностью раздет.       — А ты чего не спишь? — поинтересовался Вершинин.       — Спал. Услышал, что ты пришёл, потом чувствую, долго в кровать не идёшь. Решил проверить, — пробормотал Серёжа, сонно прикрыв глаза.       Уставший, разморённый. Паша бережно и благодарно погладил его по голове. Они умолкли, всё пространство снова заполнил отдалённый городской гул, но теперь к нему прибавилось мерное, тихое, шелестящее дыхание Костенко. Такое родное и успокаивающее. Вершинин чувствовал его доверительное тепло и пробивающуюся в нём заботу. Паша ощутил, как щемит сердце, но не болезненно, остро, а как-то сладко, тягуче, нежно. Он понял, что мужчина быстро задремал, да и сам, впрочем, в такой компании скоро стал клевать носом. Приятно было чувствовать рядом надёжного любимого человека, и Вершинина охватило всеобъемлющее умиротворение. Юноша перестал ощущать текущее время и, хоть не начал дремать, всё равно впал в некую прострацию, занятый обрывочными мыслями, лениво проплывающими у него в голове и ощущением мужчины рядом.       — Вы чего тут? — раздался в какой-то момент голос с порога.       Губы Паши тронула улыбка. Ну как же всё-таки эти двое иногда похожи. Вот, пожалуйста — ещё один заботливый разведчик. Он вновь лениво повернул голову к вошедшему в помещение Сергею. Тот уже приблизился и привычным жестом зарылся в волосы Вершинина, методично перебирая их и ласково почёсывая кожу головы. Паша доверчиво прижался макушкой к его тёплой ладони и прикрыл глаза.       — Да я пришёл с тусовки, фигово стало, — шёпотом отозвался он. Это, конечно, было одним из малочисленных минусов таких отношений, приходилось много чего рассказывать по два раза. — Ждал, пока таблетка подействует. Серёжа решил прибиться, со мной посидеть.       — А сейчас как? Лучше?       — Лучше, — ответил юноша.       — Спать не пора?       — Да можно бы.       Сергей переместил свою ладонь с макушки на затылок Вершинина, мягко чуть отклонил его голову назад, а сам невесомо припал своими губами к чужим. Паша охотно ответил на этот поцелуй. Затем Костенко неспешно отстранился и теперь уже ласково потрепал своего двойника по плечу, накрытому одеялом.       — Серый, — позвал он, — а, Серый? Пошли в кровать.       Сидящий мужчина чуть вздрогнул, но сразу сделал вид, будто вовсе и не дремал. Чуть приподнялся, расправил плечи и тут же поглядел на юношу.       — Да нормально я, нормально, — фыркнул тот, предвосхищая чужой вопрос. — Идём спать.       Они поднялись на ноги. Генерал в это время закрыл форточку, чтобы не сквозило и не стучало. Не прошло и минуты, как все трое лениво завалились в кровать. Паша привычно ощутил расползающиеся по телу крепкие руки, приятную тяжесть чужих тел, напиравшую с двух сторон. Его лицо и плечи покрыли тёплыми поцелуями, затем он ощутил, как Серёжа уткнулся носом в изгиб его шеи, а Сергей разнежено впечатался своими губами в Вершининские. Юноша улыбнулся в поцелуй и, изогнув руку, погладил генерала по голове. Паша слегка пах алкоголем и каким-то парфюмом, но больше — собой. Мужчины обожали этот запах, казалось, душу готовы были за него продать. Как и за самого Вершинина, собственно. Серёжа слегка завозился, обнял Пашку поперёк живота покрепче и пару раз небрежно, влажно коснулся губами темнеющих засосов на шее юноши. Мужчины за эти пятна и их происхождение не переживали, потому что знали каждое из них — сами оставляли. Вершинину иногда казалось, что у них в принципе страсть такая, фетиш — пятнать его, словно бы метить, показывать, мол: пацан занят. Причём страсть эта у обоих Сергеев сразу. Нет, ну, как же они похожи. Хотя порой и во многом всё-таки ужасно разные — даже немного внешне, даже во взглядах: отчаянно преданный, полный тоски и обожания, мрачноватый, совершенно пёсий взор Серёжи, и в то же время у Сергея — спокойный, уверенный взгляд хищной птицы, задумчивый, как у человека, только-только закончившего читать книгу. И Паша любил своих мальчиков тоже по-разному. Но одинаково сильно.