Хогвартс зовет

Не было ни громких речей, ни долгих проводов — только влажный холод воздуха, плотный и тяжёлый, как перед грозой, которая так и не решается разразиться. Запах хвои и старого камня въелся в одежду за годы настолько глубоко, что казалось — он останется с ней навсегда, куда бы она ни уехала. Длинные коридоры тянулись бесконечной чередой, и в них шаги звучали чуть громче, чем обычно, — эхо возвращалось неохотно, словно замок уже начал отпускать её, постепенно отвыкая от присутствия, которое так долго было частью его стен. Замок не держал. Он отпускал. Спокойно, без лишних слов, как отпускают тех, кто уже научился стоять на ногах, — сдержанно, но с той тихой уверенностью, что ученик не пропадёт. Каменные стены, помнившие не одно поколение магов, хранили молчание, и в этом молчании не было ни упрёка, ни сожаления. Только принятие. Гренория задержалась на ступенях чуть дольше, чем требовалось. Не потому что сомневалась — решение было принято давно, и она не привыкла пересматривать свои решения дважды. Скорее — по привычке отмечать пространство вокруг: где воздух плотнее, где тише, где безопаснее. Этот рефлекс въелся в неё за годы учёбы, за годы жизни среди тех, для кого магия была не просто инструментом, а стихией, требующей уважения. Камень под ладонью был холодным и ровным, с мелкими трещинами, которые не заделывали веками, — их оставляли как память о времени. Земля всегда была самой честной из четырёх стихий. С ней не нужно было договариваться, её не нужно было просить — она просто была, и этого оказывалось достаточно, чтобы чувствовать опору. Она не оглянулась. Год прошёл быстро. Слишком быстро, чтобы назвать его отдыхом, и слишком ровно, чтобы считать его работой. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и в этой размеренности была своя жестокость: время утекало сквозь пальцы, не оставляя зазубрин, по которым можно было бы измерить, как далеко она ушла от того, кем была раньше. Кощей не оставил её без дела. Он вообще никогда не оставлял её без дела — это было одним из его правил, которые он никогда не проговаривал вслух, но которые чувствовались в каждом его решении. Пустая голова — опасная голова. Особенно для той, внутри которой живёт магия, готовая откликнуться на любую эмоцию. Поручения были разными. Иногда — почти формальными: проверить составы в лабораториях, проследить за поставками редких ингредиентов, которые из Британии шли с задержками, проконтролировать эксперименты младших преподавателей, чей энтузиазм слишком часто превышал их осторожность. Иногда — куда менее очевидными: сопровождение опасных грузов, наблюдение за магами, чья магия начинала выходить за рамки дозволенного, разбор ситуаций, в которых учебные полигоны переставали быть безопасными. Он не объяснял, зачем именно даёт ей то или иное задание. И она не спрашивала. Между ними давно установилось молчаливое понимание, которое не требовало лишних слов: каждое поручение было проверкой, каждое — уроком, каждое — ещё одним кирпичом в стене контроля, которую она строила вокруг себя день за днём. Её устраивал ритм. Чёткий, предсказуемый, почти механический в своей повторяемости. Там, где есть структура, легче держать контроль. Там, где есть контроль — тише внутри. Тишина стала её главным союзником за эти годы, и она научилась ценить её выше любых других даров. Поэтому, когда в один из вечеров её вызвали к директору, это не стало неожиданностью. Вызовы к Кощею всегда были частью её распорядка — иногда раз в неделю, иногда раз в две, иногда просто так, без видимой причины, словно он проверял, не разучилась ли она держать спину ровно в его присутствии. Только в этот раз изменился тон. Кабинет Кощея встречал так же, как и всегда: тяжёлые деревянные поверхности, отполированные временем до глубокого, почти чёрного блеска; приглушённый свет, который падал сверху ровными полосами, не создавая резких теней; запах трав — сухих, горьковатых, настоянных на чём-то, что не имело названия на человеческом языке, — и чего-то чуть более резкого, въевшегося в стены за долгие годы. Возможно, старых настоев, которые уже давно не использовались, но не спешили исчезать, как и их создатель. Он сидел неподвижно, почти как часть этого кабинета — высокий, вытянутый силуэт в тёмных одеждах, в которых не было ни одной лишней детали. Ни пуговицы, ни складки, ни блика, который мог бы выдать что-то личное, человеческое, что всё же теплилось где-то под этой ледяной внешностью, но никогда не выходило на поверхность. Всё закрыто. Всё строго. Длинные светлые волосы спадали на плечи ровными тяжёлыми прядями, и в них не было ни единого изъяна — как и во всём, что его касалось. Взгляд оставался холодным и внимательным, словно он видел не только её, стоящую перед столом, но и всё, что за ней, — каждую мысль, каждое колебание, каждую эмоцию, которую она так тщательно прятала. Гренория в этом помещении выглядела почти так же. Та же сдержанность в одежде — тёмная ткань, закрытая линия плеч, длинные рукава, ни одного открытого участка кожи, который можно было бы назвать уязвимым. Волосы убраны назад, ни одной пряди, которая могла бы упасть на лицо и выдать ненужное движение. Всё подогнано, всё выверено, всё работает на одну цель — не дать внешнему миру ни единой зацепки. Даже движения — экономные, без лишней мягкости, без жестов, которые можно было бы истолковать как слабость или неуверенность. Она давно перестала выглядеть как ученица. Она сама не заметила, когда это произошло, — возможно, в тот день, когда впервые выполнила поручение, от которого у более опытных магов побелели бы костяшки пальцев, и вернулась с докладом, ни разу не повысив голоса. Или раньше. Или позже. Это не имело значения. Он не поднял голову сразу. Это тоже было привычно — эта игра в терпение, в которой они оба знали правила, но никогда не проговаривали их вслух. Он давал ей время, а она — ему. Время просто стоять и дышать ровно, время собрать мысли, которые могли разбежаться за время пути, время вспомнить, что в этом кабинете она всегда должна быть на шаг впереди своих эмоций. Гренория остановилась у стола, не нарушая тишину. Несколько секунд она стояла — он перелистывал бумаги, шуршание пергамента казалось неестественно громким в этой давящей тишине. На его лице не отражалось ровным счётом ничего, что могло бы выдать содержание того, что он читал. Потом он закрыл папку. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась та же точность, что и во всём, что он делал. — Твой отец прислал письмо, — сказал он так, будто речь шла о погоде на завтра или о новом расписании занятий. — Понимая, что напрямую ты ему не ответишь. Гренория не отреагировала сразу. Только чуть заметно подняла руку — короткий, сдержанный жест, который она использовала, когда не хотела тратить слова на очевидное. Продолжайте. Кощей кивнул, будто этого и ждал. Его пальцы легли на закрытую папку. — На данный момент, — он чуть откинулся в кресле, и дерево под ним издало едва слышный скрип, единственный звук, — у меня для тебя нет задачи, которая имела бы смысл. Всё, что можно было дать, ты уже сделала. — Но есть предложение. Она посмотрела на него внимательнее. — От него? — уточнила она, и голос прозвучал ровно, без лишних оттенков, хотя внутри что-то дрогнуло. Она не позволила этому дрожанию выйти наружу. — В том числе, — спокойно ответил Кощей. — Но не только. Внутри неё что-то сжалось — не страх, нет, она давно разучилась бояться в привычном смысле этого слова. Скорее предчувствие, которое она не могла и не хотела игнорировать. — Рядом с ним? — вопрос прозвучал чуть раньше, чем она успела его отфильтровать, и она мысленно отметила эту ошибку, чтобы больше не повторять. Кощей не улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то, что при других обстоятельствах можно было бы назвать пониманием. Он не был жестоким — просто никогда не позволял себе лишней мягкости. — В Хогвартсе, — уточнил он. — Да. Он выдержал паузу, прежде чем продолжить — ровно столько, сколько требовалось, чтобы её дыхание снова стало ровным, а пульс — незаметным для постороннего глаза. — Учитывая твои знания в зельеварении, — он слегка постучал пальцами по столу, — и твою склонность работать с тем, что другие предпочитают обходить стороной, предложение выглядит логичным. Она молчала. Внутри неё поднималось что-то тяжёлое, медленное, как лава, которая только начинает движение по склону вулкана, — не взрыв, но нечто, что может стать им, если не удержать. — Гораций Слизнорт уходит в отставку и освобождается место преподавателя зельеварения. И, что важнее, место декана Слизерина. Тишина в кабинете стала плотнее. Гренория чувствовала её физически — как она ложится на плечи, на грудь, на виски, где пульс начинал биться чуть быстрее, чем ей хотелось бы. Гренория чуть склонила голову, как будто проверяла, не ослышалась ли. Декан. Ей. В её девятнадцать лет. Там, где её отец — директор. Там, где каждый шаг будут рассматривать под лупой, каждое слово — перетолковывать, каждую ошибку — преувеличивать. — Мне и здесь неплохо, — сказала она. Кощей кивнул. Медленно, как будто обдумывая её слова, хотя она знала — он уже всё обдумал задолго до того, как она вошла в этот кабинет. — Не спорю. И всё же продолжил. Он всегда продолжал, когда дело касалось её будущего, — это было одним из немногих проявлений заботы, которые она научилась распознавать в его манерах. — Но я настаиваю. Он произнёс это так же ровно, как и всё остальное. Без давления. Без повышения голоса. Без единого жеста, который мог бы быть истолкован как принуждение. И именно поэтому это звучало весомее любого приказа. — Пять лет, — добавил он, и его голос стал чуть тише, как будто он говорил не с ней, а с самим собой, проговаривая вслух то, что уже решил. — Отработаешь в Хогвартсе. Посмотришь, сможешь ли. Справишься — и вопрос с преемником здесь будет закрыт. Преемник. Он говорил о ней как о преемнике. Как о той, кто однажды займёт его место. — Не рано ли для вас говорить о преемнике? — спросила она, и в её голосе впервые за этот разговор появилось что-то живое. Кощей тихо усмехнулся. — Нормально, — ответил он, и его голос стал мягче, чем обычно. — Сын из школы вот-вот выходит. Что ещё нужно старику? Он сказал это легко. Почти буднично. Как будто не было за его спиной столетий, как будто время имело для него такое же значение, как для неё — для неё, кто только начинал свой путь. Предложение повисло в воздухе. Не как приказ — слишком мягко для приказа, но и не как простая возможность, от которой можно отмахнуться, не глядя. Она не ответила сразу. Взгляд её скользнул вниз, к тёмной поверхности стола, где тонкие прожилки дерева едва различались в приглушённом свете — они тянулись в разные стороны, пересекались, расходились, образуя узор. Там было проще удерживать мысль, не давая ей выйти за пределы. Внутри не было вспышки — ни раздражения, ни страха, ни даже привычной холодной оценки. Только тихое, упругое сопротивление, которое не имело формы, но ощущалось слишком ясно, чтобы его можно было игнорировать. Не Хогвартсу. Не работе. Не тому, что ей предстояло бы сделать в этих стенах. Возвращению. Она слишком хорошо понимала, что именно предлагает Кощей. Это не было про практику, не было про «не потерять навык» или «расширить горизонты». Это было про путь назад — туда, откуда она ушла, когда ещё могла позволить себе не оборачиваться. Туда, где оставалось слишком много всего, чтобы делать вид, что это не имеет значения. Туда, где её ждал отец, которого она не простила. Где ждала магия, которая когда-то едва не уничтожила всё вокруг. Где ждали воспоминания, которые она запечатала так глубоко, что сама почти поверила — они исчезли. Пальцы едва заметно сжались в складках рукава — короткое, почти неуловимое движение, которое никто, кроме Кощея, не смог бы заметить. И только после этого она подняла голову. — Нет. Кощей не перебил её. Его лицо не изменилось — ни мускул не дрогнул. Только взгляд стал чуть внимательнее, будто он рассматривал не сам ответ, а то, как он был произнесён. — Я не вернусь, — добавила она, уже тише, но ровнее, и в этом голосе не было ничего, что могло бы выдать бурю, которая начинала подниматься где-то глубоко внутри. — Не сейчас. — Возможно, никогда. Кощей молчал, и в этом молчании не было давления. Ни тени упрёка, ни желания переубедить. Но именно поэтому оно оказалось тяжелее любого возражения. Потому что она знала — он видит. Видит всё, что она пытается спрятать за этой ровной, непроницаемой маской. Гренория на мгновение закрыла глаза. Память не дала образа — только ощущение. Срыв контроля, который начинается не с крика, не с молнии, не с раската грома, а с едва заметного сдвига, который можно почувствовать только изнутри. Воздух становится плотнее, чем должен быть, огонь — быстрее, чем позволяет мысль, вода уходит из-под рук, не давая опоры, а земля отвечает раньше, чем её успевают позвать. Это не было силой. Это было несоответствием. Несовместимостью человека с тем, что жило внутри него. Мать боялась именно этого — не самой магии, не её разрушительной силы, а того, что однажды она перестанет быть управляемой. И она оказалась права. Как оказывалась права во всём, что касалось её дочери. Гренория открыла глаза и снова посмотрела на Кощея. В её взгляде не было мольбы — она никогда не просила. Только правда, которую он и так знал. — Вы знаете, почему я уехала, — сказала она, и голос её остался ровным. — И что именно проявилось. Он кивнул. Без колебаний. Без попытки сделать вид, что не понимает, о чём она. — Тогда вы понимаете, что это значит, — продолжила она, чуть медленнее, чем обычно. — Там слишком много переменных. Люди. Эмоции. Связи. Она не сразу произнесла последнее слово. — Он. В кабинете стало тише, хотя ничего не изменилось. — Ты думаешь, что не справишься? — спросил Кощей. На этот раз она позволила себе короткую, почти невесомую усмешку. — Я думаю, что справлюсь, — ответила она, и в её голосе прозвучала та редкая, почти забытая нотка, которую можно было бы назвать гордостью, если бы она не держала её под таким жёстким контролем. — И именно поэтому не поеду. Она не отвела взгляд, когда говорила это. Наоборот — выдержала его до конца, как будто проверяла, насколько далеко может зайти, прежде чем он решит, что она перешла границу дозволенного. — Потому что цена будет выше, чем нужно. Молчание снова легло между ними. В этом молчании было эхо тех разговоров, которые они никогда не вели. Гренория сделала шаг в сторону, больше для того, чтобы сменить точку опоры, чем чтобы уйти. Внутри неё всё кипело что-то сложное, более древнее, то, что она научилась запирать в самые дальние уголки сознания. — Здесь я контролирую всё, — Пространство. Людей. Себя. Она на секунду замолчала. — Я знаю, где предел. Теперь она посмотрела на него прямо. — Там — нет. Кощей не ответил сразу. Он лишь сложил пальцы в замок, как делал всегда, когда думал не о фактах, а о решении . — Ты уже не та, что была тогда, — сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор появилось что-то, что можно было бы назвать мягкостью, если бы он вообще был способен на мягкость в привычном понимании. — Это не имеет значения, — тихо сказала она — Это только меняет масштаб. Её голос стал жёстче. — Если я сорвусь сейчас, последствия будут хуже. Она не стала уточнять — и так было ясно. Для всех, кто знал, что такое Дикая магия. Несколько секунд никто не говорил. Гренория провела пальцами по рукаву — машинально, почти бессознательно, проверяя, что ткань остаётся на месте. — Вы правда готовы отпустить меня туда? — спросила она. Девушка чуть наклонила голову, изучая его реакцию, вглядываясь в лицо, которое привыкла читать как открытую книгу. — В Британию — Если что-то пойдёт не так… Она не закончила фразу. Не потому что не могла — потому что не нужно было. Потому что они оба знали, что последует за этим «если». И потому что они оба знали, что случилось в прошлый раз, когда «если» стало реальностью. Кощей понял. И она это знала. Знала по тому, как напряглись его пальцы, сложенные в замок, как чуть заметно изменилось выражение его глаз — не стало мягче, нет, но стало глубже, как вода в озере, когда знаешь, что на дне что-то есть, но не можешь разглядеть с поверхности. Пауза затянулась. — Я никогда не уезжала далеко от вас, — сказала она, и теперь голос её звучал тише, чем прежде, без привычной твёрдости, но не слабее от этого. Лето — здесь. Зима — здесь. Учёба, работа, практика — всё в одном пространстве, где каждое движение просчитано, каждая ошибка перехвачена до того, как станет опасной. Где не нужно объяснять, почему ты не можешь позволить себе расслабиться, потому что все и так знают. — Я знаю вашу семью, — добавила она, чуть медленнее, и на мгновение в её голосе мелькнуло что-то тёплое — тень улыбки. — Вашего сына. Она не стала уточнять, как именно она его знала. Как они вместе сидели на ступенях замка в те редкие вечера, когда Кощей отпускал её раньше. Как он младше ее на несколько лет рассказывал о своих планах на будущее. Когда впервые познакомилась с его девушкой Еленой. Миловидной блондинкой его возраста. — Я привыкла. Слово прозвучало просто, почти буднично. Привычка — к контролю, к структуре, к этому кабинету, к запаху трав и старого дерева, к тишине, которая не давит, а защищает. Привычка к нему — к человеку, который стал для неё тем, кем не смог стать отец. Именно поэтому предложение стало опасным. Она закрыла эту страницу жизни и ей всегда казалось, что вопрос о Британии закрыт раз и навсегда. Его не придется решать или открывать снова... Кощей смотрел на неё долго. Дольше, чем обычно. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. — Значит, ты отказываешься? — наконец уточнил он, и его голос был таким же ровным, как и в начале разговора. Гренория выпрямилась. Движение было точным, выверенным, таким же, как и всегда. — Да. Кощей снова посмотрел на нее, решение его подопечной ему было понятно сразу. Он знал , что он сразу не согласится ни за что ехать туда, где оставила все свои проблемы и думала, что не вернутся туда вовсе. Он смотрел на неё так же внимательно, как смотрел всегда, когда речь шла не о знаниях и не о магии, а о выборе — том самом, который нельзя исправить потом никаким заклинанием. Его пальцы медленно разжались, и он откинулся в кресле. — Я не бросаю слова на ветер, — сказал он наконец. Голос его остался спокойным, почти ленивым, но в нём появилось то редкое, почти незаметное давление, которое означало: решение уже продумано, взвешено, обговорено со всеми, кого нужно было обговорить, и отступать он не намерен, даже если она скажет «нет» ещё десять раз. Ей необходимо решить эти проблемы. Дар не может постоянно находится в таком состоянии. Именно семья сейчас тянула развитие Гренории, все его попытки сейчас пытаться стабилизировать ее дальше упирались в стену. И эта стена была под именами Альбус и Джейн Дамболдоры. — Здесь, — он обвёл взглядом кабинет , — ты моя ученица. Мой протеже. Это знают все. Он сделал короткую паузу. — И это работает против тебя. Гренория не пошевелилась, но взгляд её стал внимательнее, острее. — В этом замке, — продолжил Кощей, и голос его стал чуть жёстче, чуть весомее, — преподают те, кто пережил не одно столетие. Баба Яга, Леший, Полуденница, Змей Горыныч на пенсии, который до сих пор может спалить пол-леса одним чихом, если ему покажется, что кто-то недостаточно уважительно с ним поздоровался. Им не нужно ничего доказывать. Они — уже доказательство силы. Он чуть наклонил голову. — А ты — девятнадцатилетняя девочка, которую я веду со второго курса. Имеющая дикую магию, которую дальше ты способна развивать сама. Слова прозвучали без жесткости, без попытки унизить или поставить на место. — Как бы ты ни была сильна, — спокойно добавил он, — здесь ты всегда будешь «той, кого выбрал Кощей». Не больше. Не меньше. И это стеклянный потолок, который ты не пробьёшь, сколько бы сил ни вкладывала. Для этой школы тебе придется много лет служить, что бы получить хоть маленькое одобрение тебя. Он выдержал паузу, позволяя ей самой договорить мысль. Позволяя ей увидеть то, что он видел. — И именно поэтому ты не станешь здесь директором, — произнёс он уже прямо, без обиняков, без той мягкости, которая была в его голосе минуту назад. — По крайней мере — не сейчас. Тишина в кабинете стала иной. Не тяжёлой. Не давящей. Определяющей. — А там, — он слегка постучал пальцами по столу, и звук получился глухим, ровным, как удар метронома, — ты будешь сама по себе. Профессор. Декан. Практик. Не моя ученица. Не та, кого нужно вести за руку и подстраховывать. И даже не смотря на фамилию, мы оба знаем, что помощью отца ты не воспользуешься, а значит, будешь быстро развиваться сама. Его взгляд стал чуть жёстче, чуть требовательнее, и в нём вдруг проступило то самое, что она видела только в самые важные моменты — когда речь шла о жизни и смерти, о выборе, который нельзя отложить, о решении, которое изменит всё. — Ты пройдёшь через чужую систему. Через чужие ошибки. Через людей, которые не будут делать тебе поблажек и не станут смотреть сквозь пальцы на то, что ты Дамблдор или моя протеже. Потому что там ты для них — никто. Только дочь волшебника, которая сбежала из страны много лет. Там тебе придется построить все заново. Он чуть прищурился. — И если ты вернёшься… не как моя ученица, а как специалист, который выжил и удержал контроль там, где никто не держал за руку, не подстраховывал, не гасил твои вспышки до того, как они станут заметны… тогда я буду рассматривать тебя не потому, что ты мне как дочь. Пауза. Длинная, тяжёлая, наполненная тем, что не говорилось вслух, но слышалось между строк. — А потому что ты действительно достойна. Гренория молчала. Он не давил. Не настаивал. Не пытался переубедить её прямо сейчас, не требовал ответа здесь и сейчас, не сыпал аргументами, которые можно было бы разобрать на части и вернуть обратно. Он просто сказал то, что считал нужным. И оставил ей пространство. Только добавил, уже спокойнее, почти мягко — настолько мягко, насколько он вообще умел быть мягким с кем-либо: — Подумай. И после короткой паузы, в которой она могла бы вставить слово, если бы хотела: — И реши сама. Он не стал её удерживать. Дом стоял на краю леса, как стоял всегда. Дерево потемнело от времени, от дождей, от снега, от тех бесчисленных ветров, которые дули с севера, не зная жалости, но не потеряло прочности . Стены помнили её шаги, её дыхание, её магию — ту самую, которую она так долго училась держать в узде. Защитные контуры лежали поверх них слоями — тонкими, почти невидимыми для чужого глаза, но ощутимыми. Они реагировали на неё ещё до того, как она подошла к порогу, мягко пропуская внутрь, расступаясь перед ней, словно узнавая. Здесь было тихо. Гренория закрыла за собой дверь и остановилась на мгновение, позволяя пространству выровнять дыхание, мысли, магию. Здесь всё было настроено под неё. Каждая вещь лежала на своём месте, каждый угол был знаком до последней трещинки, каждый запах — до последней ноты. Именно поэтому думать становилось сложнее. Она прошла к шкафу почти автоматически. Руки двигались без лишних колебаний, перебирая ткани, коробки, старые вещи. Мысли возвращались к одному и тому же. К нему. К Британии. Слова Кощея звучали ровно, правильно, логично. В них не было лжи, не было попытки манипулировать. Он сказал то, что думал. И это было самое трудное. Потому что если бы он давил — она бы сопротивлялась. Если бы уговаривал — она бы закрылась. Но он просто сказал правду. Её отец. Старик, который однажды решил доказать, что его прошлое не определяет его полностью. Что он способен построить что-то новое. Найти женщину. Создать семью. Исправить — или хотя бы переопределить — то, что было. И результат стоял здесь. Она. Сила, от которой отказались бы многие. Та же, что была у Арианы. Та же, что разрушала. Та же, которую боялись. Т Пальцы на мгновение замерли. И только потом нашли то, что искали. Палочку. Старая древесина легла в руку неожиданно легко, будто помнила её. Тепло поднялось по ладони медленно. Гренория опустила взгляд. Палочка матери. Тёмное, почти чёрное дерево, гладкое от времени, с едва заметным рисунком, который проступал только под определённым углом. Она не пользовалась ею. Не потому что не могла. Потому что не хотела. Слишком много в ней было того, что не поддавалось контролю. Слишком много — от неё. Гренория провела пальцами по гладкой поверхности, чувствуя, как магия внутри реагирует — не резко, не опасно, но живо. Она не сразу поняла, что говорит вслух. — Что бы ты сделала? Голос прозвучал тихо, почти ровно. Без надрыва. Но в нём была та боль, которая не исчезла — просто перестала быть видимой. — Это шанс, — продолжила она. — Большой. Может быть, единственный. Пауза. — Но там будет он. И там не будет его, — добавила она тише. Кощей, кто всегда был рядом, когда магия начинала выходить за пределы. Тот, кто научил её не бояться себя. Тот, кто не смотрел на неё как на бомбу замедленного действия, которая в любой момент может взорваться и уничтожить всё вокруг. Она чуть сжала пальцы, и палочка отозвалась теплом — не сильным, но уверенным. — Мне придётся снова доказывать, что я имею право на это место. Короткий вдох. — Девятнадцать лет. Декан. Она почти усмехнулась, но улыбка так и не появилась — только горький изгиб губ, который исчез быстрее, чем появился. — Это звучит… разумно. Я буду контролировать детишек параллельно пытаясь не показывать эмоций. И в этот момент палочка откликнулась сильнее. Теплом. Гренория замерла. И впервые за долгое время не стала анализировать это. Она медленно выпрямилась, не отпуская палочку, и уже без колебаний подошла к столу. Перо легло в пальцы привычно, чернила — ровно, без капли лишнего сомнения. Она не думала над формулировкой долго. Слова выстраивались сами. Коротко. Чётко. Без лишнего. Согласна. Гренория отложила перо, свернула письмо и подняла руку. — Вилента. Тень в углу сдвинулась раньше, чем звук успел окончательно оформиться. Летучая мышь оторвалась от балки и мягко спланировала к ней, цепляясь за край стола маленькими цепкими лапками. Глаза-бусинки блеснули в полумраке, и Гренория поймав малышку бытро дала ей в зубы кусок бумаги.. — К Кощею. Вилента дернула крылом, словно понимая больше, чем должна была, и исчезла в темноте за окном так же бесшумно, как и появилась. Дверь осталась закрытой. Дом — тихим. А решение — уже принятым.