Навруз

Дал общий сбор. Был золотой, неописуемо летний день, и в груди, как легкий ветер, как искры на битом стекле, как свежее, печальное дыхание реки – и сладкий запах кошеных газонов, трепетало капризное и несуразное, живое счастье. Каким безумным и простым стало счастье. Вниз с холма, к Баумана, катились мальчишка с девчонкой, в старых, еще советских роликах: давно таких не видел, отец выкинул Вовины, когда Маратик влез в них и расшибся в прихожей, не успев спуститься во двор. Надевались прямо на кеды, Вова недоумевал, как дети справлялись теперь с американской моделью – нельзя было разуться, от выезда до дома приходилось таскаться на колесах, хоть по лестнице, хоть в автобус. Горбатый холм резко брал наклон. Мальчик, широко расставив ноги, летел по скату – и орал, разинув рот. Вова отступил в сторонку, от чужого подвига. Девчонка, только чуть запаздывая, неслась за ним: присев на корточки. Вдруг стало страшно, что их выкинет на проезжую часть. Сильней забилось сердце. Зажегся красный свет. Вова рванул за ними, к перекрестку. Заорал клаксон. Взвизгнули тормоза. Вова ни за что не успел бы. Замер, глупо, с нечеловеческим, блаженным облегчением: увидел, что мальчик пронесся вперед и поймал светофорный столб, а девчонка затормозила. Оба были целы. Да. А счастлив был, потому что Сашка запомнил, как он замучался пытать – и подумал, как скроить ему дорогу. Ад, рутина и сумятица их недавней жизни, через редкие спасительные ночи, через солнечные дни. Где-то выламывают зубы консервной открывашкой, где-то мальчик с девочкой катятся к киоску с мороженым. «Замучался пытать». Кадавр. Не повернется язык – произнести. Стал сниться подвал, с земляным полом. Такой видел в Афгане, когда заняли деревню и освобождали своих. Там был яркий, белый день, а прутья у решетки сияли: отполированные до золотого блеска чужими ладонями. Недавно ездили с Сашкой в Питер, увидел Пегаса с таким же «позолоченным» копытцем, омытым жадной тревожной надеждой тысяч и тысяч туристов. Не поднялась рука погладить, а Сашка сделал, конечно, он любую легкую сделку с судьбой принимал радушно, даже на последних похоронах, когда шмальнули Жорика Рыбу, поставил две свечки: Рыбе – за упокой, Вове, как потом признался, – за здравие. Кошмары свечка не отогнала. Во сне земляной подвал так же точно был залит белым светом, как в Вовиной памяти, но надежды там не было, и решетка не сияла. День, полный торжества, и радости, и чуда – все пятеро заложников были живы, четверо даже вышли на своих двоих, - потух. А там, внизу, у дальнего угла, ждала, сидя на корточках, косматая, почти седая женщина. Не старуха, но с грубым, обожженным солнцем беззубым лицом. Вова боялся этого лица. Цементная крошка шуршала под сапогом. Стоял, согнувшись, на верхней ступеньке, надо было бежать, пока она не обернулась, но сдвинуться не мог. Она была в холщевом мешке, из-под сахара, надетом вместо платья. Юлька так делала куклам платья из фольги и цветных конфетных оберток. Женщина ковырялась в земле у стены, рыла когтями, как собака. Безобразно громко разносился шорох, из-под сапога, выдавал его, и в сон просачивалась мерзлая ноющая боль, от закаменевших плеч, он сгорбленной спины. Надо было бежать. Не бежал – потому, что старался вспомнить. Раз за разом пытался вспомнить, где ее повстречал. И как ее убил. Иначе она бы не пришла. Женщина была белая, вот в чем дело. Средних лет. Ни за что не мог вспомнить и поклялся бы, что не трогал ее, если бы не парализующий, оглушающий ужас, который шел от этой мысли. А стоило отпрянуть – от ужаса – и она прыжком поворачивалась к нему. Отступал вслепую. За спиной была мягкая упругая темнота. А она неслась вперед на всех четырех, как животное, и разогнуться уже не могла, но прыгала через ступеньки, когтями раздирала ему ноги, до крови, и после яркой вспышки боли – ждал ее, старался увернуться, после первого же сна, но не удалось ни разу, - Вова проваливался: спиной вылетал из подвала на свою кровать. На их с Сашкой кровать, с поднятым матрасом, для облегчения вставания при болях, с новыми шелковыми простынями, которые Сашка купил из детского, сорочьего любопытства, с запахом его волос на подушке. Знал, что Сашка должен быть где-то рядом: и что непоправимо его подставил, приведя ее сюда, в их мирную темноту. А она забиралась Вове на грудь, бесконечно долго, леденел, застывал воздух в груди, и беззубый, запекшийся, растерзанный рот вопил, Вова не слышал ни звука – и смертельно жалел, что не слышит, что не услышит Сашка, что его не предупредить и не защитить. Не знал, чего боялся больше. Того, что она заберет Сашку, пока тот спит. Или того, что он проснется – а потом увидит ее и обо всем догадается: даже о том (первым делом, о том), чего Вова вспомнить не смог. Собрались в кирпичных дворах, за гнилым дощатым забором. Тут раньше жили цыгане, бродили диковатые, лохматые, беспокойные псы - и держал оборону одинокий старик, отовсюду ждавший подвоха. Он был уверен, что его хотят лишить квартиры. Вова был в его квартире, пол провалился в нескольких местах, и от входной двери по коридору к сортиру, в торце, где старик мрачно поджидал, можно было пройти, только петляя между дыр. Брать деньги он отказался: решил, что фальшивые. Подписывать документы – тем более. Приволокли к нему участкового. Тот, конечно, с точки зрения старика был ряженый, засланный и фальшивый. Марата старый довел до такого душевного кипения, что брат пообещал его запихать в машину и довезти до мэрии: там, положим, до верху их связи не добрались, но районное рыло средней руки Маратик мог пригнать на разговор. Не пришлось: Вова сказал – черт с ним, бросим от греха, поищем под склад другое место. Брат послушал. А на следующее утро перезвонил счастливый: старик провалился в пол. Цыган выперли, здание выкупили. Теперь там остро, мощно пахло краской после свежего ремонта. Вся весна и все лето были пропитаны этим запахом. Оживали цвета, свежие лепестки летели под ноги, и город заново молодел. То же районное рыло шепнуло: в Казани пошли первые плановые работы, с 90ого года. Вова любил ремонт. Запах краски любил. Запах мыла. Любил, когда сломанное становилось целым, загаженное – чистым, уничтоженное – снова живым. На складе под ширму завели первое помещение, со спортивными снарядами. Во втором работали. И ни разу еще не казнили. Перемячики толком не успели остыть, только масло пропитало бумагу, выросло темное пятно – и у Вовы была соленая, жирная ладонь. Суперов было семеро. Разорвав пакет на нетесаном фасовочном столе, Вова сразу понял, о чем Сашка говорил. Беда была одна: засветились двое. Пока пацаны лезли вперед, толкались, как скорлупа, спеша поскорей схватить кусок, и ссорились за последний перемяч с помятым бочком, Вова отчетливо видел: либо тут случился мразный сговор, либо у него дыра в сетке – от Вахитовского до Азино. Тошноту невозможно было подделать, и ясно было, что Белуха с Али вот-вот блеванут. Вова смотрел, как у Али гуляет кадык. Как Сережа Белуха осатанело жует щеки. Как часто у него ходит грудь. Сережка Вове нравился больше, Вова принимал его в Универсам в 12 лет, он жил третьим ртом у тетки, а до теткиного развода два года оттрубил в детдоме и был известен тем, что влетал чугунной головой противнику в брюхо, потому что на хилый кулак рассчитывать толком не мог. Он же люто кусался. Был обширный диспут о том, катит ли кусаться пацану, Валерка Турбо запрягал, что бабья тема. Зарябила лампочка. Вова почувствовал, что его самого – повело. Турбо лежал в земле. Большинство ребят, которых Вова хотел бы собрать за этот стол, по лучшему поводу, которым пожал бы руку, - давно грели Валерке место: и, может, встретили его по ту сторону. А теперь надо было решать, кого переселить к ним следом.        Крикнул, перекрывая общий гам:   - Али! Поймал чужой больной, подозрительный взгляд. У самого, наверно, был такой же. - Ты не переживай. Это телятина, не свинья. Оставьте человеку, ну чо налетели, как голуби? В Акчарлаке строем встал автоматный ряд, и теперь в любое время, не важно, концерт, дискотека, обеденные часы – напротив гардеробов маячили игроки, а до открытия куцая, нетерпеливая кучка обязательно толклась на крыльце, у запертых дверей. Марат был очень увлечен, готовил свой павильон, ближе к Кварталам, ездили договариваться на сходняк с соседями. Вова попробовал сыграть. Невозможно радостные, сказочные краски вызывали странное чувство подвоха. Дергал за рычаг и – как другие, рядом, - пытался угадать, зависит ли выигрыш от того, как рычаг опустить: плавно, резко, с силой или слегка. Так не напрягался, даже когда только-только учился водить и подгадывал верный момент, чтоб отпустить сцепление. Сашка дал пластиковый стакан, тяжелый от жетонов. Быстро стало крыть досадой, надоело проигрывать, и тут под рукой почувствовал, что сумел: почувствовал раньше бойкого золотого звона. А потом жетоны посыпались в поддон, не бог весть, какое богатство, так, рублей на пятьсот, но казались – чудом, сбежался весь зал, народ повыскакивал из ресторана. Теперь – дергая за рычаг – старался выбить джек-пот. Али, преодолевая омерзение, потянулся за последним перемячем. Ни за что бы не полез, если б не зассал. В разбитое окно, под самой крышей, влетела птица. Раньше здесь было два этажа, но они снесли гнилые перекрытия, чтоб было чище и светлей. Белая крупная чайка беспокойно металась, не находя выхода. На секунду, Вове показалось, что она ранена: так беспорядочно и отчаянно она носилась под балками, не достигая углов, не в силах выбрать путь. Шарахалась от тени собственных крыльев. Вова слушал ее крики. Другие тоже смотрели вверх. Али замешкался, но когда Вова наконец опустил взгляд – подобострастно и поспешно стал запихивать в рот жирное тесто. Очевидно было, что ему конец. Чистый, сладкий, белый воздух, переполненный летом, тек в окно. С реки шел прохладный ветер. Почему чайка его не чувствовала? Почему не могла улететь? Зачем Али пришел на сбор? Он что, не знал, чем это кончится? А с автоматами была еще одна история. Разбудили звонком, в четвертом часу утра. Вова переполошился и был очень раздражен: во-первых, снился невнятный, смазанный кошмар, как будто вместе с Маратом по колено в грязи плутали по каким-то гнилым подвалам, давило сверху, приходилось пригибаться – и в грязи сновали кусачие зловредные угри, до мяса вгрызавшиеся в ноги. Становился суеверным, глупость, но лицо брата во сне и звонок наяву растревожили жутко, была секунда, когда подумал – неожиданно просто и с полной безумной готовностью, - Маратик мертв. Поэтому звонят. В трубке был незнакомый женский голос и говорилось о другом, Вова долго не мог понять, чего от него хотят. Наконец, обозначилось: пацан из его бригады попал в ментовку. Как? Прыгнул кто-то? Мокруха? Куда понесло без приказа? Выяснилась глупая, необъяснимая, жалкая правда: щелкал чушпанов на улице, возле кинотеатра Чайка, влетел, как пиздюк. Но зачем, бога ради? Пьяный был, что ли? Сам достать его из ментовки Вова не мог, на том районе не было зацепки, пришлось будить Сашку, тот не хотел просыпаться – слышал по голосу, что пожара нет, все путем, и упрямился, обнимал Вову за руку, бодал лбом в плечо, не открывая глаз. Он был такой податливый и умиротворенный, такой открытый, мягкий, с двух американских таблов под коньяк, Вова поймал своими его голое колено под одеялом, и ни за что на свете не хотелось выбираться из тепла. Пришлось. Сашка не поехал, сделал звонок из койки, не открывая глаз. Вова влез в холодные джинсы, не нашел носки, сунул в ботинки босые ноги. Пацан реально был пьяный в жопу. Цветистый, как на рынке, прогон с дежурным и бутылка виски открыли двери. Отведя пацана за машину, Вова от души впаял ему в зубы. А когда тот выплюнул клык, наконец, спросил: - На хрена? И оказалось, что пацан на нулях, дома ни копья денег, нечем с утра кормить дочку, жинкины сережки – и те в ломбарде. Вова напрягся, потому что ждал обычного и худшего – порошка. Но нет. Пацан проигрался в нули, по жетонам, слил десятирублевками за месяц триста штук, сам был без штанов, назанимал у всех живых. Вова, выслушав эту телегу, молча сел с открытой дверью на водительское место и закурил, не зная, дать ему сто баксов – или по почкам. - Вов, ну вишенки – манят. Вспомнил пятый класс и урок географии, о колонизации Америки. Европу накрыл табачный дым, когда белокрылые корабли достигли нетронутых земель. А целый народ утонул на дне бутылки. Дары чужаков несли безумие и смерть. Ясно было одно: никто из них толком был не готов – к тому, что припас новый мир.   На складе, Али давился. Вова видел, как резко дернулся его кадык, видел, что был рвотный спазм – и что он сглотнул блевоту. Выяснять больше было нечего, Вова нажал в кармане на кнопку пейджера. Не слышал, но чувствовал приближавшиеся шаги. Двери распахнулись, вошли Олежа Лютаев и пятеро вооруженных ребят. Али дернулся. Ком жирного фарша упал на бетон. А в лице Сережки Белухи Вова вдруг с удивлением поймал горячую, правую злость. Понеслось: - Вов, это чо? - А чо такое, пацаны? - Чо происходит? Кинул на стол зипы. - Инвентаризация. Я так думаю, кто при делах, тот знает – «чо такое». А Белуха вдруг заорал: - Это чо, он с меня будет спрашивать? И ткнул в Олежу. Вова напрягся. О том, как Лютаев в свое время приторчал, он никому не рассказывал. Сначала подползла липкая вязкая тоска, подумал, что Олежа сорвался снова и спалился – а значит, все, края, Вова его потерял. Потом Сережа, увернувшись от чужих рук, перемахнул через стол, прямо к Вове. - Адидас, ты ж меня полжизни знаешь! Была чистая правда, и от того, что годы легли на плечи, неподъемно и внезапно, от мысли, что сам провел с улицей «полжизни,» и почти не осталось тех, кто помнил старую кликуху, но еще меньше – тех, кто знал Вову до нее, все стало вдруг как-то нелепо и неважно.  Белуха нервно огляделся, ища у пацанов поддержки. Оба понимали одно: здесь каждый трясется за себя – и ничем его не защитит. - Ну взял я сверху. Чо, думаешь, никто тут не берет? Ну двинул по ноздре. Чо, ты дороги не кладешь, Марат, Кащей, блядь, не кладут? Он дернул ствол из-за ремня. Бойцы дрогнули за спиной, одной волной, готовые накрыть его. Вова показал, чтоб тормознули. Смотрел Белухе в глаза. Вдруг стало интересно: у него есть девушка? Была? Должна была нарисоваться – он, конечно, был тот еще шибздик, но дух имел. - Чо, может, еще за курево мне впишешь? Чо, блядь, кривляться-то? Вова подумал о том, как он отдыхал. Как праздновал дни рождения. Какое мороженое брал, когда был мелким. Белуха протянул ему пистолет, рукоятью вперед. - Я за все, что с сугроба сгреб, в кассу вложил. Можем пересчитать. Не веришь – кончай. Только мозг не еби, блядь. И его негодующий, смешной, чистый взгляд снова напомнил Вове о Валерке. Поэтому, строго говоря, он остался жив. Пистолет Вова забрал. - Али. Пойдем поговорим. Оставил Олежу объяснять причину кипиша. За спиной слышал, как Белуха громко, высоко икнул. Кто-то резко и делано заржал. Вибрировали все. Еще не догнали, что туча миновала. Али то и дело оглядывался через плечо. - Пойдем-пойдем. Он не мог ослушаться, но никак не хотел уходить – от смеха, от запаха жареного масла и лука, от пацанов, которые были так близко – и так недостижимо далеко. Он был одним из них. Он это помнил. Он все еще хватался, за мерзлую пустоту, где раньше можно было зацепиться. Он искал слова, чтоб объяснить – Белуха объяснил – но слов не находилось. Открылась дверь в солнечное щедрое лето. Вышли на двор, к высокой кирпичной стене. - Вов, я отдам. Я все с процентами отдам, я отработаю, клянусь, я все закрою – Он споткнулся о каблук и чуть не упал. Вова прикрыл дверь за собой. На заборе умывалась кошка. - Я ж вас-то не щипал, ну – типа – я продавал на тот же ценник, все до копейки привозил! Ветер принес счастливый, праздничный запах жженого сахара – сладкой ваты. Наверно, с Баумана. И Вова вспомнил, как с мамой ходили в цирк. Музыку было слышно от самой остановки. Воодушевленная, нетерпеливая толпа валила по ступеням вверх. И там, за дверью, шаги стихали, проглоченные вытертым вишневым плюшем. В фойе не было окон. Широкий коридор обнимал круглый зал, и казалось волшебным фокусом – что можно было не сворачивая, не возвращаясь, пройти весь круг и вернуться на то же место. Крутили надувных зверей, по тридцать копеек. Зайчики с плохо пропечатанными мордами и слипшимися ушами были дороже: они могли летать. И пахло сладкой ватой. В зале под самым куполом, бесстрашно и неудержимо взлетали гимнасты. Легкая фигурка, серебряная, острая, сверкающая, как новогодний фонарик, крутилась в воздухе – и не падала. Была неодолима. Это было в октябре. Под Новый Год отец спросил, кем он хочет стать, когда вырастет. Вова ответил – канатоходцем, летать в пустоте он был не способен, не смел дать ей бой, не мечтал, но подняться туда, к ней, к серебряному бесстрашному блеску он мог бы: стоило только как следует потренироваться. Отец тихо сказал матери: - Чем у него забита голова? Во дворе, Вова снял пистолет с предохранителя. - Вова! У Али изо рта вылетела слюна, капли осталась на подбородке. - Я умоляю, я клянусь – Его потянуло вниз, Вова видел, что сейчас он хлопнется на колени, и выстрелил с опережением. Пуля вошла в плечо. Али швырнуло. Он заорал. Ползти, толкаясь ногами, с одной рабочей рукой, было неудобно. Он возил каблуками по земле и выл от боли. Кошка смотрела ровно в слуховое окно, куда влетела чайка, и ждала. Стало ясно, почему пути назад у чайки не было. Еще стало ясно, что Вова не хочет этого человека убивать. Вообще. Ну чего все это стоило, в конце концов, если он совершенно не мог делать то, что хотел? Раньше говорил себе, что вопрос принципа, дела пацанские. Пацанского давно не стало, кого обманывать. Прав был Серега, перед кем – действительно – кривлялся? Крохотная лужица блестящей темной крови натекла в сухую траву. Али резко, со всхлипами выталкивал воздух. Он крепко зажмурился. Не мог смотреть, как Вова подходит. Ветер прогнал облака. Небо было безукоризненно, волшебно голубым. Знал, что где-то – совсем рядом – по Волге ходят кораблики. Метеоры несутся в Свияжск. Жарится шашлык на грязных сырых берегах Казанки. Вова выстрелил второй раз. Али вскрикнул. Пуля пробила стену. - Сможешь вылезти через забор – иди. Больше не возвращайся.     Не стал ждать, пока он начнет прыгать у отвесной стены, хотя глянуть, как Али полезет, было любопытно. Вернул оружие Белухе. Поджег бадягу в жестяном мусорном ведре, завонял целлофан. Ветер под потолком баюкал белое перо, а чайки не было. Сказал себе, что это добрый знак. Когда шел к машине, видел, как кошка бежит с крылом в зубах. Сашка вернулся домой к трем часам, поддатый, с плавающей, метущей походкой. Придумывая на ходу слова, пел на французский мотив Дассена – A toi, тогда все на ней помешались, слышал ее и на медляках в УНИКСе, и у Диляре на пластинке. Сашка выкинул текущий бычок в раковину, подпалил свежую сигарету от конфорки – и только тогда, при фиолетовом призрачном свете, заметил Вову. Его растерянные, даже как будто виноватые глаза. - Кадерлем. Ты чего не спишь? - Я не могу. Сашка легко, одним скользящим, шелковым движением опустился перед ним на корточки. Вова давно отвык от того, чтобы он так двигался, забыл – каким он умел быть, на перевернутой странице, в прошлой жизни. Сердце знакомо и безжалостно сжало виной. У Сашки были затуманенные глаза, в тенях и сытой, бездумной дреме. Вова лежал в его кресле. Мелькнуло: встать, пустить его, тоже – хорош, занял место, человек (инвалид) должен перед ним гнуться. Но Сашка скользнул широкими ладонями по его груди и обнял за шею. Потом поцеловал. Долго, сильно, сладко. Тянулось, как мед. Вова забылся, в его хозяйских руках. Повернулся в кресле, подтянув под себя колени, вплел пальцы в его волосы, чуть влажные с улицы, там накрапывал беспечный и скорый летний дождь. Саша пах дождем. Его рука запросто и мягко проникла Вове между колен, погладила бедро. Поцелуи стали жадными и рваными, короткими, как будто Сашка выскребал ложкой со дна. Вова почти неуловимо, невесомо задрожал. От окна шел слабый свет. Поблескивал кухонный кран. Гудел холодильник. Луна путалась у Саши в кудрях. Упрямо, но слегка неловко, как делают дети, распаковывая подарок, Сашка оттянул его рубашку за уголок воротника и звонко целовал мокрыми нежными губами открывшуюся кожу. А Вова ждал его прикосновения и чувствовал, как давит на ширинку. Не стало воздуха. Прильнул так же упрямо и бестолково к Сашкиному рту. Жажда была яростная, ненасытимая. Теплые пальцы поглаживали у самой промежности, медля. Вова услышал свой тихий стон и подался вперед, к его руке. Сашка тихо посмеялся. Вова притянул его ближе к себе, выше, сгреб полные кулаки черной рубашки. Едва ощутимо, Сашкины пальцы порхнули над тканью брюк, очертили точно по контору – его мошонку, прижатый джинсой член и натертую, истерзанную нетерпением головку. Потом исчезли. Вова, задыхаясь, откинулся на подлокотник. Тугое, требовательное, злое желание грызло и гнуло его тело. А Сашка зачем-то расстегнул ему манжеты. Сначала на ум пришло – «расстегнул запястья». Сашка мог бы расстегнуть его, до потрохов, до сердцевины, это правда, от горла и до паха, в одно движение. Он тщательно, с огромной бережностью закатал Вове рукава. Грубоватые, чуть шершавые подушечки больших пальцев любовно, внимательно огладили кожу – над выступающими венами. И Сашка тихо спросил: - Поставить тебя? Голос у него был севший, глухой, и Вова понял, что эта мысль его волнует, всерьез. От самой сути, от постоянного присутствия в их жизни наркоты Вову порядочно воротило, но Сашкино тяжелое, хриплое дыхание, ни с чем несравнимый золотой вес его желания, сила, неотвратимая, неподвластная хрупкому человеческому существу, как стена потопа, как бездонная толща зыбучих песков, как смерч и ураган, сметающий стены и города, уносящий за облака, рушащий законы притяжения, эта всемерная, неумолимая, неохватная мощь окутала и наполнила Вову мгновенно. Теплые пальцы опутали его невидимыми нитями, от ладоней до локтей. Вова покорно замер, невозможно было им противостоять. Вдруг представилось, каково было бы протянуть Саше руку, добровольно. Вручить ему себя, доверить. Позволить уколоть. В детстве ненавидел иголки, не мог смотреть в поликлинике, когда брали кровь, но теперь знал – Сашка бы не сделал больно. Представил, как вошла бы игла. Пронзила кожу. Разрушила бы непоправимую закрытость, отдельность его тела. Саша вошел бы ему под кожу. Вошел бы в его сосуды, в его кровь. Пересохло небо. У Вовы смазался взгляд, казалось, со всех сторон стало темней. Сашка склонил голову, глядя на него снизу лукавыми, пьяными, блестящими глазами. Поцеловал то место, где вены расходились в два луча. Вова обмер. Позволить хотелось нестерпимо. Отрезвила только горькая, едкая мысль о морфине, чуждая, противоестественная. Если бы можно было впитать Сашкину кровь – из шприца. Стать одним целым. Причаститься его существа. Кое-как попросил: - Не надо. - Боишься? Вова слабо кивнул, объяснить сейчас был не способен. - Не бойся, я аккуратно. - Боюсь, что поможет. Сашка как будто тоже пришел в себя, оглядел его осмысленно и серьезно. Все понял – Вова боялся увязнуть и навсегда преобразиться, боялся, что будет не вернуться и не прекратить. Сашка быстро кивнул в ответ. - Тогда пошли.