Наслаждаться этой болью

После разговора с Лукрецией в туалете Грейнджер сама не поняла, как успокоилась. Будто кто-то аккуратно забрал её тревоги, одну за другой. Новенькая не сказала ничего особенного - ни громких слов, ни утешающих фраз, и всё же внутри стало легче. Приведя себя в порядок и решив больше не думать о Малфое… Стоп. Малфой и Лукреция встречаются? Мысль вспыхнула внезапно, заставив её нахмуриться. Тогда почему Лукреция называла его мудаком? Почему пошла за ней, чтобы успокоить, после его очередной выходки? Первой в этом году. И, как подсказывало какое-то внутреннее чувство, далеко не последней. На этот раз Малфой перешёл черту. Он подошёл слишком близко. Грейнджер до сих пор помнила этот момент расстояние между ними , которое почти исчезло. Как он вообще не побоялся… замараться об «такую», как она? И всё же, стоя в шаге от него, она впервые по-настоящему заметила, насколько он высокий. Раньше это тоже бросалось в глаза, но теперь . За лето он явно вырос, раздался в плечах, стал взрослее. И от этого — страшнее.  Она почувствовала его запах. Не просто свежесть, а холод. Лёгкая мята смешивалась с сухим бергамотом, а под этим скрывался тяжёлый, дорогой шлейф сандала и кожи. Такой аромат не мог принадлежать кому-то обычному. Только Малфою. Грейнджер резко одёрнула себя. С каких пор её вообще волнует, как пахнет Малфой? С досадой выдохнув, она поправила волосы и, не позволяя мыслям увести себя дальше, поспешила из туалета в сторону гостиной, где её наверняка уже заждались. *** Гостиная Слизерина не знала уюта. Здесь было холодно, сыро, почти промозгло . Камень хранил в себе дыхание подземелий, и это ощущалось в каждом вдохе. И всё же обстановка поражала роскошью: чёрные кожаные диваны, тяжёлые тёмно-зелёные пледы из кашемира, полированное дерево, тускло отражающее колеблющийся свет. Будто сама комната подстраивалась под своих обитателей. Или это они подстраивались под неё. Зелёный свет, проходящий сквозь высокие окна, искажался толщей воды, превращаясь в зыбкие тени. Казалось, сама гостиная смотрит на тебя из глубины озера. Но больше всего поражал запах.Не затхлость, не пыль , а роскошь.  Тонкие ноты дорогого парфюма витали в воздухе-холодная мята, сухой бергамот, что-то древесное, острое. Под ними лежал более тёмный слой - табак. Не резкий, не уличный, а густой, благородный, с оттенком кожи и сладковатой горечью, напоминающей старое вино. Этот запах не принадлежал одному человеку. Он впитался в мебель, в бархат, в шторы, в сам камень. Здесь жили не дети. Здесь жили наследники. Лукреция остановилась на мгновение, позволяя этому ощущению коснуться её. Ты либо станешь частью этого места. Либо оно тебя сломает. Но Лукреция знала этот мир. С детства она жила среди людей, где чувства прятали глубже, чем фамильные тайны, где вместо тепла - безупречные манеры, а вместо искренности - холодная, отточенная надменность. Здесь не повышали голос. Здесь уничтожали тише. Этот мир не пугал её. Он был ей знаком. Почти родным. Лукреция медленно прошла вперёд, чувствуя, как холод касается кожи сквозь ткань мантии, а чужой, дорогой аромат обволакивает её, будто предупреждение. Она медленно вдохнула, позволяя тяжёлому аромату осесть внутри. Мята больше не резала, табак не казался чужим. Всё это было частью того, к чему её готовили. Её губы едва заметно изогнулись. В гостиной уже собрались старшекурсники — обсуждали вечеринку в честь начала года. Слизеринцы всегда умели превращать обычный вечер в нечто, о чём потом говорили шёпотом. Попасть сюда мечтали многие, но приглашение получали единицы. — Я тебе говорю, нам нужно три ящика огневиски, — с живым азартом настаивал Забини. — А я говорю — просекко, — лениво отозвался Нотт. — Мы вообще-то начало года отмечаем. — О, Лукреция. Забини мгновенно отвлёкся и подошёл ближе, обнимая её с той лёгкой наглостью, которая сходила ему с рук. — Sono pronto a mostrarti quanto la mia regina sente la mia mancanza, — прошептал он у самого уха. Лукреция тихо рассмеялась. — Не так быстро, Забини. Драко тебе голову оторвёт. — Ради тебя — с удовольствием рискну. Она улыбнулась чуть мягче, чем позволяла обычно. Напряжение между ними исчезло, будто его и не было. — Кстати, где Драко? — Злой, как чёрт. Послал всех и ушёл к себе, — отозвался Нотт. — Похоже, кто-то испортил ему настроение. — Проведёшь? — обратилась она к Забини. — Как пожелаешь, amore mio *** Драко сидел за письменным столом, выводя строки письма с безупречной точностью. Почерк идеальный, выверенный, был не просто привычкой. Это была часть его. Часть фамилии. В этот момент без стука в комнату завалилась Лукреция — ну кто же ещё, подумал про себя он. Он даже не обернулся. Она вошла тихо — непривычно тихо — и, не говоря ни слова, опустилась на ближайшую кровать. — Осторожнее. Это кровать Забини. Он перетаскал сюда добрую половину девушек хогвартса  — Ты же знаешь, мне неприятно это слышать. В её голосе скользнула тень, почти незаметная. Драко на мгновение замер, но тут же вернулся к письму. — Извини. Куда ты делась? — Заблудилась. Пауза. — Это и есть та самая Гермиона? Перо остановилось. — Почему «та самая»? — Потому что ты говоришь о ней чаще, чем хочешь признать. –Обычная грязнокровка, подстилка Уизли. Подушка прилетела неожиданно — мягко, но точно. — Не смей оскорблять девушек. Тишина повисла между ними. Драко ничего не ответил. Драко не мог не испытывать к Грейнджер нечего , она слишком сильно его раздражала . Слишком умная и правильная . Она лезла, спорила, побеждала — и этим бесила ещё сильнее. Даже ударила его однажды. Была подружкой поттера, и грязнокровкой .  К тому же она была лучшей на курсе и обходила Драко по успеваемости почти во всех предметах, чем был крайне недоволен его отец . Он медленно перевёл взгляд на незаконченное письмо. Стандартный отчёт о начале года. Формальность.  Но за этим скрывался вопрос, который не давал ему покоя. Зачем здесь Лукреция? Она не должна была появиться. Не в этом году.