Связанны

В свой второй месяц и пятый день пребывания в больнице Энид Синклер думала: «Если я ещё раз услышу этот грёбаный кашель, то выйду из своего бокса и задушу того, кто его издаёт, голыми руками. И пусть потом меня лечат от всех болезней, которыми я могу заразиться». Откуда-то сверху доносился кашель. Этажом выше, в отделении пульмонологии, кто-то задыхался так громко, что, казалось, его слышала вся больница. Хотя, возможно, это только казалось блондинке. Когда находишься в замкнутом пространстве два месяца, начинаешь слышать даже, как падают капли в капельнице у соседа через три палаты. — Лариса Уимс! — крикнула она, когда медсестра вошла в шлюз, чтобы передать ей завтрак. — Не кричи так, я оглохну при таких темпах. Не видишь, что ли, я уже тут. — Кто это кашляет вечно? Вот кто?! Я из-за этого не спала всю ночь. А мне вообще-то анализы сдавать. У меня иммунитета толком нет. Мне нужен сон! Я чувствую себя в дурдоме. Медсестра тяжело вздохнула — в последнее время эта тема неизменно вызывала у неё такую реакцию. — Эта пациентка с четвёртого этажа. Насколько мне известно, у неё диагностировали обострение в связи с ухудшением здоровья. — Мне всё равно, пусть эта «обострённая» кашляет потише! — Энид, она же не специально. Она, как и ты, здесь лечится. — А я тут что ли по собственному желанию сижу?! — Энид отшвырнула одеяло. — Я два месяца в этой... в этой клетке! Я не видела солнца! Я ем только гипоаллергенное! Ко мне прикасаются только в перчатках! А теперь ещё и это я должна терпеть? Она не договорила. Сверху снова послышался кашель — глухой, надрывный, мокрый. От этого кашля, казалось, сжималось горло, даже если ты не был тем, кто кашлял. Энид заткнула уши подушкой. — Я напишу жалобу, — пробурчала она в матрас. — Главврачу или в министерство здравоохранения. Напишу самому президенту, что здесь кто-то умирает у меня над головой и не даёт мне спокойно поспать! — Энид... — Пожалуйста, пусть её переведут в другую больницу, да хоть в морг! Куда угодно, только не здесь! — простонала голубоглазая девушка. — Я устала слушать этот кашель. Он продолжается уже две недели. И с тех пор как она появилась здесь, я забыла, что такое сон. Лариса поставила поднос на пустую стойку и, взглянув на Энид, произнесла: — Я постараюсь с ней поговорить. Попрошу быть потише. — Неужели кто-то из святых покровителей услышал мои мольбы и сжалился надо мной? — произнесла Энид с возмущением в голосе. — И передайте ей, что если она не замолчит, я приду и сделаю ей трахеотомию своей вилкой. — Синклер, тебе запрещено покидать палату. Ни под каким предлогом. — А я выйду! Я сумасшедшая! У меня два месяца уже не было телефона. Я готова уже на убийство! Медсестра ушла. А Энид осталась сидеть на кровати, обхватив колени руками, и чувствовать, как злость пульсирует в висках. Она понимала, что ведёт себя неправильно. И осознавала, что человек наверху не заслуживает её упрёков. Возможно, он находился на грани жизни и смерти, а она говорила о своих проблемах, обесценивая его состояние. Но ей было плевать. Ей было безразлично, кто находится рядом. Она мечтала вернуться домой, оказаться в объятиях близких, чтобы наконец-то над ней никто не издавал истошных звуков. Кашель повторился, и Энид, зарывшись лицом в подушку, закричала — так, чтобы никто не услышал её воплей. На следующий день, к счастью Энид, кашель стал тише. Она сразу это заметила. Теперь это был не надрывный хрип, доносившийся сквозь стены, а глухой, приглушённый звук. Как будто кто-то давил его подушкой. Она должна была радоваться, что посторонние звуки больше не мешают ей находиться здесь. И она действительно была счастлива. Но где-то в глубине души под коркой льда заворочалось неприятное чувство, из-за которого белокурая не могла найти себе места: совесть начала мучить её за слова, сказанные вчера. «Может, это даже к лучшему...» — подумала Энид и тут же разозлилась на себя за эту мысль. «Нет, — сказала она себе. — Ей, вероятно, просто стало лучше, или врачи изменили лечение». На третий день кашель снова стал громче. Не так сильно, как в первую ночь, но всё же было слышно. Казалось, тот, кто кашлял, больше не мог сдерживаться. — Лариса, — сказала Энид, когда медсестра пришла с анализами. — Эта... ну та, которая кашляет. Она что, специально теперь тише кашляет? Медсестра удивилась вопросу. — Попросили её, — ответила Лариса, ставя пробирки в штатив. — Сказали, что пациентка снизу жалуется. Энид замолчала, чувствуя, как внутри неё разливается что-то липкое и неприятное. Она не хотела чувствовать себя паршиво. Ведь по факту она имела право жаловаться! Три с половиной месяца безвылазно, проведённые в палате, без нормальной еды, солнца и её любимых объятий — это было слишком. — Передайте ей, — буркнула Энид, отворачиваясь к стене, — что я не против, если она кашляет. То есть, если ей действительно трудно сдерживаться. Лариса улыбнулась, но ничего не сказала. Только кивнула и вышла. Энид осталась одна. Она лежала на кровати, глядя в белый потолок, и ощущала, как в груди зарождается незнакомое чувство. Не злость, не усталость, а то, что обычно называют стыдом. Спустя несколько дней Энид всё же встретила виновницу её беспокойства. Блондинка, сидя на кровати, листала старый журнал, который ей оставила предыдущая пациентка. Она уже в третий раз перечитывала статью о том, как правильно подбирать помаду к цвету глаз. Правда, уже два месяца у неё не было ни помады, ни нормального зеркала. В коридоре послышались голоса. Медсестры. И ещё кого-то — низкий, хриплый, с интонацией, не терпящей возражений. — Я имею право гулять по коридору. Здесь написано, что прогулки разрешены. — Уэнсдей, вам необходим покой, иначе у вас могут возникнуть осложнения. И, конечно, маска! Вы же её забыли! — Я ничего не забываю. Просто игнорирую то, что не считаю важным. — Но вы не можете ходить по отделению иммунологии! Здесь лежат пациенты с ослабленным иммунитетом! — Я и не собираюсь к ним прикасаться. Просто хочу посмотреть на ту, кто на меня жаловалась. Энид прислушалась, отложила журнал и медленно подошла к стеклянной стене. За ней она увидела девушку, которая стояла в коридоре, опираясь на стойку капельницы. Её чёрные волосы были заплетены в две тугие косы, а под глазами виднелись тёмные круги. На ней была серая больничная пижама, которая висела мешком. На шее болталась маска. Вокруг суетились две медсестры, но она их не слушала. Её взгляд был направлен прямо на Энид. И только сейчас Энид осознала: эта девушка здесь ходит. Она свободно перемещается по коридорам, может спуститься на другой этаж. Да, у неё капельница, да, по ней заметно, что состояние оставляет желать лучшего, и из груди то и дело вырывается этот ужасный кашель. Но она здесь ходит. Значит, не всё потеряно. А у Энид, к сожалению, такой возможности не было: она не сможет выйти из палаты до тех пор, пока ей не установят точный диагноз. Медсестра из пульмонологии с покрасневшим лицом схватила стойку капельницы и стала разворачивать её обратно. — Уэнсдей, немедленно возвращайтесь наверх! Вы не должны находиться в этом отделении! — Я сейчас, — бросила Уэнсдей через плечо, не отрывая взгляда от Энид. — Это ты, — сказала девушка, подойдя к двери. Её голос звучал хрипло и низко. — Та, что на меня жаловалась. Энид прижалась к холодному стеклу, вглядываясь в фигуру за дверью. — И тебе не хворать, значит. Это ты так кашляешь этажом выше, что у меня стены трясутся? — Стены трясутся? — Девушка приподняла бровь, и в её голосе послышалась насмешка. — Драматично. Я, вообще-то, так дышу. — Ничего подобного! Это... это звук умирающего тюленя! — Ты слышала когда-нибудь умирающего тюленя? — Черноволосая улыбнулась. — Это метафора! — вспыхнула Энид. Синклер стиснула зубы. Она хотела сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Она смотрела на эту девушку и чувствовала… зависть. Пока блондинка размышляла, черноволосая приблизилась к двери и негромко постучала костяшками по стеклу, привлекая внимание. — Как тебя зовут? Энид настороженно прищурилась. — А тебе зачем? Девушка за стеклом усмехнулась, её дыхание оставило лёгкий след на холодной поверхности. — Чтобы знать, кого проклинать, когда у меня начнётся очередной приступ. Энид фыркнула, но, помедлив, всё же ответила, процедив имя сквозь зубы: — Энид. Энид Синклер. Уэнсдей чуть склонила голову, убирая ладонь от двери, и поправила трубку капельницы. — Уэнсдей Аддамс. Энид отвела взгляд, плотнее прижимаясь спиной к стене, и тихо ответила: — Я знаю. — И ещё, — Уэнсдей приблизилась к двери; медсестра за её спиной напряглась, но Аддамс остановилась сама, оставшись на безопасном расстоянии за стеклом. — Я хожу, потому что могу и хочу. И если я перестану ходить, я перестану напоминать себе, что я ещё жива. А смерть и так дышит мне в затылок. Не хочу облегчать ей задачу. Даже если это бесит соседей снизу. С этими словами она повернулась и направилась обратно по коридору, волоча за собой капельницу. Медсёстры, естественно, поспешили за ней. Энид осталась стоять у окна. Она смотрела на удаляющуюся спину, на чёрные косы и на стойку капельницы, что медленно катилась по линолеуму, издавая едва слышный металлический скрип. В её груди всё сжималось в тугой узел от переполнявших чувств. Это была зависть. Мерзкая и унизительная зависть к той, кто мог просто ходить здесь, как ей вздумается, и когда ей захочется. Энид злилась на себя, на обстоятельства, на эту несправедливость. И одновременно чувствовала стыд. Потому что девушка за стеклом боролась за каждый свой шаг, а Энид завидовала ей так, словно та забрала у неё что-то по праву принадлежащее. Белокурая девушка отошла от окна и упала на кровать. Злость, которая всего минуту назад бурлила в груди, начала стихать, оставляя после себя неприятное чувство. Энид смотрела в белый потолок и прокручивала в голове их разговор. Слова Уэнсдей застряли где-то под коркой мозга, не давая покоя. «Я хожу, потому что хочу быть живой», — снова и снова повторяла она про себя. — А я, значит, не хочу? — прошептала Энид. — Я тоже хочу... В шлюзе вдруг зашуршала дверь. Вошла Лариса с термометром и планшетом. — Ты видела её? — спросила медсестра, надевая перчатки и опускаясь на стул рядом с кроватью. — Это та, что кашляет этажом выше? — Энид кивнула в сторону коридора. — Она самая, — вздохнула Лариса. — Уэнсдей Фрамп Аддамс. С четвёртого этажа, пульмонология. — И чего ей понадобилось в нашем отделении? — Процедуру проходила в функциональной диагностике, это у нас этажом ниже. А обратно решила срезать через иммунологию. Вечно у них эти нарушения, — Лариса покачала головой. — А она ещё и своенравная, слова поперёк не скажи. Энид прищурилась, стараясь придать своему голосу безразличие: — А что с ней такое? Она что, заразная? — Нет. — Лариса помедлила, видимо, решая, как сказать помягче. — Тяжёлая пневмония на фоне аутоиммунного заболевания. Системная красная волчанка. Это болезнь, при которой иммунитет начинает атаковать собственные лёгкие, почки и суставы. — Она здесь уже две недели, — продолжила медсестра, надевая манжету на руку Энид. — В пульмонологию её положили. Но до этого два месяца отказывалась ложиться. — Как это — отказывалась? — нахмурилась Энид. — А вот так. Ей поставили диагноз ещё полгода назад, но она не воспринимала это серьёзно. Молодая и упрямая, думала, что справится сама. Принимала таблетки нерегулярно, к врачам ходила нечасто. Говорила, что в больнице ей не место, что у неё дела, что она писатель и не может бросить рукопись. Энид слушала, не перебивая. Ей казалось, что Лариса рассказывает не про ту девушку, которую она только что видела у двери. — А две недели назад случилось осложнение, — продолжила Лариса. — Пневмония. Лёгкие отказались работать нормально. Её родители, говорят, сами вызвали скорую, когда она упала в обморок прямо за письменным столом. Привезли сюда уже в тяжёлом состоянии. Сначала она вообще никого не пускала в палату. Кричала на медсестёр, требовала выписать её. Но потом, видимо, поняла, что выхода нет. — Мне кажется, она уже смирилась, — тихо сказала Энид. — Смирилась? — Лариса усмехнулась, снимая манжету. — Нет, это не про неё. Она просто перестала тратить силы на бесполезное. Теперь она ходит по коридорам, читает книги, пишет что-то в блокноте. Врачи говорят, что двигаться полезно, пока есть силы. Но сдаваться она не научилась. — И что, не лечится? — Лечится, но медленно. Сейчас её состояние тяжёлое, она постоянно под капельницами и получает иммуносупрессивную терапию. Врачи говорят, если бы не её характер — давно бы уже сдалась. — В каком смысле? — В прямом. Она ходит, хотя каждый шаг ей даётся с трудом. Она читает, пишет, требует, чтобы ей приносили книги из библиотеки. Два раза пыталась сбежать из палаты, чтобы выйти на улицу, — Лариса усмехнулась. — Её медсёстры уже боятся. Говорят, характер — хоть в учебник заноси, как пример того, как пациент может довести персонал до нервного тика. — А ходить ей можно? — тихо спросила Энид. — Врачи говорят — нужно, пока есть силы. Движение помогает лёгким работать. Но не по чужим отделениям, — строго добавила Лариса. — Так что ты это, не вздумай с ней разговаривать, если увидишь ещё раз. У тебя иммунитета практически нет. Мало ли что. Энид ничего не ответила. Она смотрела в одну точку на белой стене и слышала, как где-то наверху, через бетонные перекрытия, снова начинается кашель. — А она... — Энид запнулась, не зная, как правильно спросить. — Ей идёт на пользу лечение? Лариса помедлила с ответом. — Медленно, но идёт. Если бы она согласилась лечь раньше, может, и пневмонии бы не случилось. А так... — медсестра пожала плечами. — Врачи говорят, что характер у неё — как броня. С одной стороны, это помогает держаться. С другой — из-за этого она и оказалась здесь в таком состоянии. — А она знает? — спросила Энид. — Что могло бы быть иначе? — Наверное, — Лариса встала, собирая приборы. — Но она не из тех, кто жалеет себя. Это я тебе точно говорю. Медсестра направилась к выходу, но у двери остановилась. — Ты это, Энид... — Лариса обернулась. — Я понимаю, что кашель тебя бесит. Но она не специально. И ей сейчас тяжелее, чем тебе. Просто помни об этом. Белокурая долго не могла заснуть. В её голове всё звучали слова Уэнсдей. Она ворочалась с боку на бок, комкала простыни и натягивала одеяло до самого подбородка. В палате было тихо, лишь едва слышно гудела вентиляция где-то под потолком, а за стеной иногда попискивал какой-то прибор. Она не знала, в какой момент провалилась в сон. Однако этим утром Энид проснулась рано. Часы показывали половину седьмого. Она не знала, во сколько черноволосая ходит на процедуры, и сомневалась, что та вообще будет проходить мимо её палаты. Но Энид всё равно села на кровать, обняла колени и уставилась на стеклянную дверь. В семь часов коридор наполнился звуками: голоса, тихие шаги и едва уловимый стук колёсиков. Энид мгновенно выпрямилась. Из-за угла появилась Уэнсдей. Она была явно недовольна. На лице — маска, в одной руке — стойка капельницы, в другой — книга. Уэнсдей шла медленно, с трудом переставляя ноги. Проходя мимо, она даже не взглянула в сторону бокса Энид. Энид не успела подумать, как тело среагировало раньше, чем мозг. Она вскочила с постели и постучала по стеклу. Уэнсдей остановилась. Затем медленно повернула голову к двери и, встретившись взглядом с Энид, приподняла бровь — этот жест уже стал привычным. — Ты чего? — спросила она. Голос звучал глухо из-за маски, но за дверью каждое слово было слышно прекрасно. Энид на секунду растерялась. Она сама не знала, зачем постучала. — Я... — начала она и замолчала. Уэнсдей терпеливо ждала, не торопилась. Стойка капельницы тихонько позвякивала у её ноги. — Вчера ты сказала, что ходишь, потому что хочешь быть живой, — наконец произнесла Энид и резко сменила тему: — А что ты читаешь? Вопрос прозвучал нелепо. Энид вдруг захотелось зажмуриться или отойти от стекла, но она осталась стоять на месте, прижав ладони к холодной поверхности. В этот момент у Уэнсдей начался приступ кашля, и она согнулась пополам. Одной рукой она оперлась о стену рядом с дверью, а другой прижимала к груди книгу. Когда кашель отступил, она выпрямилась, вытерла губы тыльной стороной ладони и подошла ближе к стеклянной перегородке. — «Посторонний». Камю, — произнесла она, голос всё ещё звучал хрипло. Энид смотрела на то, как та стоит, слегка опираясь плечом о дверной косяк, потому что даже стоять ровно уже тяжело. — А о чём она? — спросила Энид. — О человеке, который не ощущает себя живым. — Уэнсдей сделала паузу. Её дыхание было сбивчивым, она явно сдерживала очередной кашель. — Ирония судьбы, не правда ли? Энид не знала, что ответить. Она смотрела на бледное лицо, на маску, сползшую на подбородок, и вдруг сказала то, чего не планировала: — А тебе не страшно, что ты умрёшь? Вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать. Энид тут же захотелось провалиться сквозь землю. Какой идиотский вопрос. Конечно, страшно. Кому не страшно? Уэнсдей опустила книгу. Сначала она посмотрела на неё, потом перевела взгляд на Энид. — Страшно, — произнесла она. — Но не так, как ты думаешь. Энид не сразу ответила. Но спустя несколько секунд тихо спросила: — А как? Уэнсдей на мгновение задумалась. — Я боюсь не самой смерти, а того, что никто не заметит, когда я перестану дышать. Боюсь, что это произойдёт в пустой палате, и никто не окажется рядом. — Ты бы хотела, чтобы кто-то был рядом с тобой в этот момент? — спросила Энид. — Наверное, — ответила Уэнсдей. — Но это было бы эгоистично с моей стороны. — Почему? — Потому что я ещё не закончила свою рукопись. — Уэнсдей подняла глаза на Энид. — Потому что меня ждут дома. Потому что я слишком долго боролась за свою жизнь, чтобы теперь просто так отдать её смерти. Я не готова умирать сейчас. Она замолчала, и когда заговорила снова, её голос утратил свою обычную резкость. — Это и есть эгоизм, — произнесла Уэнсдей почти беззвучно. — Выбирать жизнь, когда все вокруг уже смирились с тем, что тебя скоро не станет. С этими словами Уэнсдей в последний раз посмотрела на Энид и, развернувшись, пошла по коридору. Энид не отрывала от неё взгляда, пока темноволосая девушка не скрылась за поворотом. После встречи с Уэнсдей Энид, лёжа на кровати с закрытыми глазами, размышляла над их разговором. Внезапно её мысли прервал голос Ларисы. — Энид, просыпайся, твой врач пришёл тебя навестить. Она медленно открыла глаза и увидела перед собой медсестру, а за её спиной — мужчину в белом халате. Это был Тайлер Галпин, молодой человек с уставшим взглядом, который занимался её делом с самого первого дня её пребывания в больнице. — Присаживайся, — сказал он, доставая планшет. Энид села на кровати, прижав колени к груди. Она узнала этот тон. За всё время, проведённое здесь, она поняла, что слова «Присаживайся» никогда не предвещали ничего хорошего. — У вас плохие новости для меня? — спросила она. Тайлер взглянул на планшет, затем перевёл взгляд на неё и снова на экран. — Всё хорошо, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Твои анализы показывают хорошие результаты. Энид выдохнула. Не то чтобы она поверила — она давно ничему не верила. Но сейчас ей хотелось верить в сказанное врачом. — Правда? — голос был бодрым. — Правда. — Тайлер убрал планшет под мышку. — Показатели чуть лучше, чем были. Держимся. — Он сжал руку в кулак и поднял в знак удачи. — Если так, то сколько ещё я здесь буду в заперти находиться? Тайлер замялся на секунду. — Столько, сколько потребуется. Если мы тебя выпишем сразу, как ты желаешь, то мы вернёмся к тому чему начали. Он помолчал. Потом произнёс: — Твоё состояние хоть и улучшилось, но это не показатель. Ты здесь уже два месяца. И я вижу, что это с тобой делает. Энид ничего не ответила, опустив голову вниз. — Ты злишься, — продолжил он. — Ты ненавидишь эту палату. Презираешь больничную еду. И ненавидишь всех, кто может ходить, и я это искренне понимаю. — Я не... — Не перебивай. — Он подошёл ближе к двери. — Я не могу вылечить тебя быстрее, как бы ты сильно этого ни хотела. Но я могу сделать так, чтобы ты не сходила с ума. Энид прищурилась. — И как? — На свой страх и риск я разрешаю тебе иногда выходить из этой палаты, — сказал врач. Она выпрямилась. Сердце пропустило удар. На мгновенье ей показалось, что она ослышалась. — Что? — Да, Энид, ты меня правильно поняла. Теперь ты можешь выходить из палаты, — он вздохнул и продолжил: — Но есть несколько условий. — Он поднял указательный палец. — Во-первых, тебе всегда нужно носить маску и перчатки. Выходить можно только тогда, когда коридоры будут пусты, и только на короткое время. И, самое важное, избегай контактов с другими пациентами. Особенно с Аддамс. Она может представлять опасность для тебя. — Я всё поняла, — произнесла Энид, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно. — Маска, перчатки, дистанция. Особенно с Аддамс. Затем она добавила, глядя на врача: — А если она сама ко мне подойдёт? Я должна буду её отпихнуть от себя или что вы мне предлагаете? Тайлер заметно поморщился. — Энид... — Да поняла я, не тупая, — перебила она, и в её голосе вдруг проступила усталость. — Маска, перчатки, ни к кому близко не приближаться и бла-бла-бла. Можете не повторять дважды. — Я серьёзно, Синклер, — Тайлер посмотрел ей прямо в глаза. — Если я узнаю, что ты нарушила правила, твои выходы сразу же прекратятся. И сможешь выйти, только когда окончательно выздоровеешь. Последние слова он произнёс чуть приглушённо. — Не узнаете, — пробормотала Энид себе под нос, но так, чтобы он не расслышал. А затем повторила: — Я всё поняла. Тайлер кивнул. Развернулся. Но у двери остановился. — Не заставляй меня пожалеть об этом, — произнёс он и покинул комнату. Лариса, задержавшись на мгновение, окинула Энид странным взглядом и последовала за ним. Она не знала, что Тайлер солгал ей. Планшет показывал совсем другую информацию. Когда он вышел в коридор, то прислонился к стене и закрыл глаза, потому что не мог сказать правду. Но Энид об этом даже не догадывалась.