Небесно-стальной

      — Отпусти меня…        Шёпот оказался оглушающе громким в полночной тишине. Будто стены — материальное продолжение воспалённого рассудка, будто стены — тот самый палач, поднёсший пылающий факел к сухому сену под ногами Орлеанского ангела, будто стены… Способны начертать собственный вердикт ломаными строчками эха на застывшем пространстве полумрака запертых ставен.        Всё это самообман. Всё это только иллюзия, мираж, глупость и осколки безумного сознания, жаждущего похоронить самое себя в вечном забвении. Ведь абсолютное безумие должно быть подобно сну, а во сне разум молчит, верно? Только епископ, казалось, вместо тьмы без сновидений получил в награду от Ада вечный кошмар.        — Вы обманываетесь, Ваше преосвященство.        Её голос так отчётлив, словно она действительно стоит у его постели. Будто эти светлые — цвета неба, отражённого в отточенном до зеркального блеска клинке, — глаза действительно смотрят на него в упор. Что бы сказала сейчас настоящая Жанна..? Что бы услышал нагрешивший на семь несуществующих колен вперёд Кошон, если бы его покрасневшие от слёз и непрерывного кошмарного бреда глаза увидела настоящая Орлеанская Дева?        — Вы знаете.        — Не говори мне о всепрощении. Не смей. Ты плод моего разума, я не позволю себе отпустить мой собственный грех.        — Разве вера должна требовать доказательств, Ваше преосвященство?        — Ты не Христос, и это даёт мне право не обернуться Фомой.        — Христос был посланником божьим. Не судите Господа, коль Он счёл достаточным послать к вам всего-навсего меня.        — Ты не можешь… Ты не должна. Я не должен. Я не имею права верить в то, что сам создаю.        — Вы вините себя?        — Да.        — Тогда как можете вы сами вынести себе и оправдательный, и обвинительный приговор?        — Одного приговора я заслуживаю, другой — желаю услышать. Можно запереть себя в Аду, мечтая о Рае.        — Так вы хотите получить прощение? Я даю вам его. Прощение от меня, не от Господа. Но и вы сами — не Он. Вы не можете приговорить себя к Аду. Это было бы греховной гордыней с вашей стороны, а вы куда образованнее меня, чтобы повторять мои ошибки, Ваше преосвященство. 

***

        У человека всегда остаётся право выбора. Воля, дарованная первородным грехом. Епископ оставил за собой право на слабость поверить в собственную ложь. Слабость позволить себе крепко сжать собственную протянутую руку. Самообман? Бессилие обвинителя, обнаружившего на своих запястьях ржавые тяжёлые кандалы? Пусть так. Но Ад настигнет его по ту сторону жизни, а не встретит поутру вместе с первым лучом рассвета.        Теперь епископ не утыкается ночами в подушку в нелепой попытке спрятать припухшие веки от себя самого. Теперь он смеётся вечерами в пустой комнате, а искрящиеся мягкой улыбкой глаза смотрят куда-то вперёд, встречая в пустоте полумрака небесно-стальной ответ.        Только барон Жиль де Ре, этот с каждым годом всё более непостижимый маршал, порой во время случайной беседы будто смотрит не в глаза епископу. Даже не в сторону пустым взглядом, как это бывает у глубоко задумавшегося человека. Нет… Он смотрит на что-то — не в никуда. Но что с того? Магистр всегда отличался некоторыми странностями.        Однако с завидной регулярностью суженные зрачки чернокнижника уверенно устремляются точно за правое плечо Кошона. На пол-ладони ниже, на две ладони правее. Именно туда, где епископ чувствует кожей присутствие своего Орлеанского ангела-хранителя. И тогда на сосредоточенном лице французского маршала вдруг возникает таинственная, едва уловимая полуулыбка.        Быть может, Кошону стоило бы задать вопрос… Но Жанна права: он давно знает ответ.