Долгая счастливая жизнь

Ян Птачек — неплохой муж. Если смотреть со стороны — идеальный. Молодой пан энергичен, глуповат, но добр: красавицу-жену ценит и бережет. А уж как пани Йитка родила наследника, так и вовсе готов к ее ногам бросить весь доступный ему мир. Пани тоже жена прекрасная — внимательная, терпеливая, понимающая. Поэтому к регулярным поездкам супруга на охоту в сопровождении оруженосца относится спокойно. Она вообще удивительно благодушная, мягкая и беззлобная. Больше всего любит вышивать да сказки слушать. Это и сблизило пани Йитку с паном Ганушем — тот тоже предпочитает, когда истории ему кто-то другой озвучивает. Злые языки болтают, это все оттого, что читать он не умеет. — Твой муж — дурак! — Гануш тяжело вздыхает, усаживаясь рядом с Йиткой на лавку. — Вот носят его черти по этой грязи и холоду, нет бы делами заняться! Как ему, охламону, управление землями передавать? — Вы слишком суровы к нему, пан Гануш, — Йитка держит в руках, для разнообразия, не вышивку, а годовалого щекастого малыша. Она то подкидывает его, усаженного на колени, резко вверх, то, раздвигая ноги, почти роняет на пол. Гинце визжит от восторга «цок-цок» и хохочет. — Пан Ян еще молод, успеет насидеться в пыльных кабинетах. — А ты будто старуха! — Гануш сопит. — Мне-то, может, обидно, что при такой жене мотается он по лесам с этим… Лицо у пана кривится презрительно, но он не договаривает. Не решается сказать вслух «содомит», словно боится, что это слово, как заклинание, призовет толпы вожделеющих мужского тела извращенцев. Йитка хихикает сначала тихо, потом все громче и наконец, не удержавшись, смеется в голос. — Ну уж лучше так, чем как в тот раз на конюшне, — она фыркает, — когда Ян чуть вилами не получил в бок. Гануш, еще мгновение назад злой и растерянный, тоже хмыкает весело, вспоминая, как эти два дуралея, что считали себя скрытными до невероятности, шумели в конюшне, словно неупокоенные призраки, чем привлекли внимание стражи. И как неловко оправдывался потом Птачек, выскочивший из сена, мол, он там не один, но порочить честь дамы… Гануш, прибежавший на шум, громыхал, что позорит этот кобель только себя да славное имя панов из Пиркштайна! Ян краснел, бледнел и старательно не пускал опекуна вглубь, к стогам сена. В тот раз Индро удалось сбежать верхами через чердак и ничто, кроме Яновой гордости, не пострадало. Но по городу пошли слухи, дескать, панич совсем бессовестный дурень: супруга в тягости, а он девок в сене валяет. Не прибавила эта эскапада Птачеку народной любви. Гануш тоже был зол, да больше того тревожился, чтобы до Йитки сплетни эти не доползли. Жена племянника ему нравилась — приличная, степенная, вся как из поучительных притч о добрых самаритянах вышедшая. Он вовсе не хотел, чтобы безмозглый мальчишка причинял пани неудобства. Гануш покрывал, врал, увиливал, но это не слишком помогло. Только до рождения Гинце ему и удалось шалости птачековские в тайне держать. Может, дольше бы вышло, кабы не гостил в те дни в замке Радциг; он-то и наткнулся однажды на парочку любовников в комнатах своего бастарда. Среди бела дня, под носом у едва разродившейся жены пан Ратае трахался с собственным оруженосцем. Радцига чуть кондрашка не хватила — он примчался к Ганушу, орал, трясся, как в падучей, и выхлебал кувшин вина залпом. Гануш пытался его успокоить, остановить, намекнуть. Но пан Скалицы заткнулся, только услышав тонкий младенческий писк: он так спешил донести свое возмущение, что просто-напросто не заметил Йитку, устроившуюся в кресле у очага. Она тогда не стала панов расстраивать, не призналась им, что знает давно о пристрастиях супруга. Не рассказала, как застукала через два дня после свадьбы Яна с Индро в весьма компрометирующем положении. Ее свежеобретенный супруг стоял на коленях и азартно сосал член своего лучшего друга, постанывая и причмокивая. Больше всего Йитку поразил тогда не факт измены и даже не то, что пан Птачек возлюбил оруженосца. Ее выбило из колеи то, что эта парочка и не подумала запереть дверь в покои. Ян пытался что-то ей объяснить, как-то оправдаться, Индро нес удивительно вдохновенную чушь про преломление воздуха и миражи — она посоветовала быть осторожнее. Не смогла даже попросить, чтоб разделял муж визиты к ней и к своему любовнику по дням недели: побоялась. Ясно было, что между едва знакомой женщиной, пусть и законной женой, и давним приятелем панич не ее выберет. Йитка молчала, терпела и не вмешивалась. Один раз только решилась на бунт — когда Ян ребенка в честь любовника назвал, она сказала тихо и твердо: «Я буду звать его Гинце, довольно с меня Индржихов». Муж не спорил, но смотрел с тех пор холодно, а малыша демонстративно звал Хайнри. — Или в тот раз, когда они в кладовой на себя полки уронили, — Йитка укладывает Гинце на спину и, задрав ему рубашонку, дует в мягкий животик, вызывая новый приступ смеха у малыша. — На охоте-то ничего страшнее кабана с ними не приключится. — Почему ты… — Гануш пытается подобрать слова. — Напиши епископу. Тут даже расследовать нечего. Полный замок свидетелей, да мы с Радцигом подтвердим. — Индро повесят, — Йитка щекочет Гинце бока, — Ян нам с вами этого не простит. Позору не оберемся вовек. Любви ни ко мне, ни к Гинце у него не прибавится. Сейчас муж благодарен мне — за молчание, за наследника, за свободу. Пусть так и будет. — Не боишься? — Гануш забирает у нее малыша. — Что он решит от выполнившей свое предназначение нелюбимой супруги избавиться? — Боюсь, — Йитка расправляет подол и смотрит печально. — А что я могу? Молиться разве что. Да уповать на его и вашу доброту. — Доброту, да. Ты хорошая жена, — Гануш кивает и осторожно целует пани в щеку. — Пойдем-ка, там новую книгу привезли. Нам Леська почитает. Он поднимается, удерживая Гинце одной рукой, вторую подает Йитке, и всю дорогу до библиотеки думает о том, добрались ли уже нанятые им и Радцигом разбойники до лагеря. Не в это ли мгновение становится вдовой эта милая, наивная, нежная девочка? Впрочем, это не имеет значения — Йитка справедливо заметила: ни один Божий суд и казнь никогда не смоют позора с имени панов Ратае-над-Сазавой, если об этой богопротивной связи прознают. Ни одно покаяние не вернет к Богу эти потерянные души. Гануш со вздохом открывает перед Йиткой дверь и встряхивает головой, отгоняя бесполезные сожаления. Радциг прав — это лучший выход. Самый… гуманный. Леська в библиотеке читает поучительную историю о святом в змеиной яме, а в охотничьем лагере под Нойхофом горько и надрывно воет собака. Никем не поддерживаемый костер гаснет.