Рыжий кот

Рыжий кот был уже взрослым — он успел повидать многое и сейчас доживал последнюю, девятую жизнь. В отличие от предыдущих восьми, эта была спокойной, сытой и наполненной заботой. Кот жил на старом, но всё ещё крепком ранчо. Он родился здесь, у одичавшей без людского присутствия мамы-кошки, но однажды люди вернулись и нашли его, вылезшего из уютной норы под крыльцом, забрав от призывно мяукающей родительницы. Он отчаянно пищал, вырываясь из пахнущих кожей крепких мужских ладоней, но был накормлен вкусным молоком и заснул, укутанный в тёплую клетчатую шерстяную рубаху. На следующее утро мать-кошка унесла оставшихся котят в безопасное место, и Рыжий кот постепенно забыл о том, что у него было много братьев и сестер. Ранчо купила пара крепких мужчин, пригнавших большое стадо коров и приведших с собой много людей и собак. Рыжий кот до сих пор с содроганием вспоминал тот воистину ужасный момент, когда его усадили на широкую светлую ладонь и сунули прямо в жарко дышащие слюнявые пасти с мокрыми чёрными носами. Котёнок моментально превратился в грозно шипящий меховой шарик с храбро торчащим вверх тоненьким хвостиком и изо всех сил запустил острые когти в человеческую руку. Вторая ладонь закрыла полнеба и аккуратно погладила его по голове, ласково приглаживая встопорщившуюся шёрстку. Сверху раздалось громоподобное «Нельзя! Свой!» и полчище адских псов, осторожно обнюхав окаменевшего от дикого ужаса котёнка, перестало обращать на него внимание. Рыжий кот ещё долго после этого сидел под комодом, напрочь отказываясь выходить на зовущее «кис-кис». Но время шло, вскоре котёнок превратился в молодого кота и полностью привык к шумной и суетливой жизни ранчо. Он уже не боялся собак, которые, пару раз получив по носу когтистой лапой, совсем его не трогали, и даже позволял себе красть еду из их мисок. Рыжий кот обожал сеновал и амбар, где в сене и зерновых закромах попискивало много вкусных и толстых мышей, и его совсем не смущал травянистый запах навоза, сопровождавший рогатых обитателей ранчо. Рано утром из соседней деревни приходили женщины, которые доили тревожно мычащих коров и щедро угощали ждущего рядом с ведром кота сладчайшим парным молоком. Пастухи, щедро перебрасываясь сдобренной руганью речью, отдавали резкие команды собакам, собирали стадо и гнали его на пастбища. Основная масса скота, состоявшая из быков и молоди, мирно кочевала по заливным лугам вдоль реки под присмотром остальных ковбоев. Кот жил в хозяйском доме, на правах важного члена семьи, иногда отлучаясь по несомненно важным делам, наподобие ловли мышей или воровства чего-нибудь вкусного из кухни. Но больше всего он любил спать на крепкой мужской груди, скрытой выгоревшей полотняной рубахой, когтя её передними лапами и громко, взахлёб, мурлыкая. В этот момент его всегда гладили по спине. Всегда. Это было так же верно, как то, что солнце изо дня в день встаёт на западе. Рыжий кот не делал различия между хозяевами, одинаково мурча свою нехитрую песню для обоих мужчин. И их отношение к нему не менялось тоже, менялся только цвет гладящей его ладони. Если ладонь была загорелой, это значило, что сегодня кот решил почтить своей царственной персоной Джона МакТавиша, расслабленно сидящего в низком кресле на веранде вместе с другим хозяином. Они всегда пили виски по вечерам, отдыхая после клеймения скота или крупных перегонов. Если ладонь была светлой, почти белой, с розовыми шрамами на пальцах — то тогда его гладила рука другого хозяина — Саймона Райли, вечно укрытого несколькими слоями одежды и всегда скрывающего лицо на людях. Кот слышал слухи, ходившие о хозяине среди пришлых, приходящих на сезон пастухов, и гласящие о том, что его лицо обезображено, что у него нет половины зубов, и много других небылиц. Рыжий кот не обращал внимания на сплетников, ведь он знал, что Саймон очень красив, его лицо украшал всего лишь один давно побелевший шрам, длинной полосой перечеркнувший правую бровь и щёку, и чудом не задевший глаз. Спину, грудь и руки Саймона покрывало огромное количество шрамов, оставшихся после перенесенных им пыток в плену у индейцев, отбивших стадо у предыдущих хозяев Райли. Плен растянулся на годы, но он выжил и сумел отомстить своим похитителям, после вернувшись в городок, где все уже давно считали его мёртвым. Жители прозвали его Гоустом — призраком, вернувшимся из небытия. Оставшись совсем без ничего — без вещей, без крыши над головой, без имени и лица, которое он скрыл под чёрным платком, Саймон устроился в салун к давнему знакомому, Джонатану Прайсу, который с удовольствием взял его на работу вышибалой, и он же посоветовал ему поговорить с новым ранчменом — Джоном МакТавишем, который искал крепкие рабочие руки. Тяжело переносивший после пыток любое общение с людьми, Гоуст внезапно понял, что весёлый смуглый брюнет с необыкновенно синими глазами совершенно не вызывает в нём чувство отторжения, скорее наоборот — почему-то Саймона к нему тянуло. Попросив срок в три дня на размышления, Райли всё-таки сдался и отыскал МакТавиша, согласившись работать на него. Тот сверкнул белозубой улыбкой и крепко пожал ему ладонь, закрепляя договор. Так Гоуст снова стал ковбоем. С тех пор прошло пять лет. Они кочевали по всей стране, Соуп — так, за хватку и сметливость в финансовых вопросах, прозвали МакТавиша местные дельцы, — искал новые породы и лучших быков-производителей, чтобы создать своё, отборное стадо. Были и падения и взлёты — неожиданные набеги индейцев, к огромной удаче заканчивающиеся победой пастухов МакТавиша; падёж скота, унёсший с собой половину только что набранного стада — с ними случались разные вещи, постепенно сближавшие Саймона с Джоном. Гоуст нашёл двух отменных вакерос — ковбоев по-мексикански, одной левой ловко управляющихся с крупно рогатым скотом. Алехандро и Родолфо занесло далеко от родины, но здесь, в стране, где скот стал самой ходовой валютой, они были на своём месте. Мужчины быстро подружились с МакТавишем, и с тех пор Але и Руди были правой рукой Райли, помогая ему в работе. Гоуст безукоризненно выполнял поручения Джона, ловко управляя мычащей и орущей массой людей, коров и собак, наводя порядок железной рукой. Он по-прежнему не выносил большие скопления людей и более менее приятельские отношения завёл только с жизнерадостными мексиканцами. Джон, сумев наладить дела, скинул часть обязанностей на Гоуста и, поездив с ним в паре, понял, какое золото ему досталось. Райли, несмотря на свою нелюдимость, был прекрасным управленцем — он не требовал с работников сверх меры, но и не давал спуску, если обязанности не выполнялись. МакТавишу очень нравился такой подход к делу, и постепенно они с Райли сблизились, частенько сидя плечом к плечу у костра под весёлые песни вакерос и обсуждая будущие дела под стаканчик доброго виски. Джон безмерно доверял Райли, не раз спасавшего его шотландскую шкуру из переделок и перестрелок, и тот платил ему сторицей, став единственным близким другом. Саймон всегда был рядом с ним, прикрывая и незримо опекая — именно он не дал совсем отчаявшемуся от череды ужасных неудач Соупу продать за бесценок оставшуюся половину выжившего после мора скота и с горя пропить все деньги в ближайшем кабаке. Саймон быстро скрутил вспылившего МакТавиша и терпеливо кунал его головой в поилку для лошадей до тех пор, пока Джон не перестал вырываться и спокойным голосом попросил его отпустить. В ту ночь они долго сидели плечом к плечу на заросшем густой травой холме под раскидистым деревом, и разговаривали. Саймон, пытаясь отвлечь МакТавиша от безнадёжных мыслей и задумчиво глядя на раскинувшийся под ними ночной городишко, выложил Джону о себе всё, буквально преподнеся на ладони всю свою нелёгкую жизнь. Соуп потрясённо молчал, слушая тихий, размеренный рассказ Гоуста, и постепенно со стыдом осознавал, что его проблемы, по сравнению с тем, что случилось с Саймоном, не стоят и выеденного яйца. Он, не отрываясь, смотрел на этого самого мужественного в мире человека и восхищался его стойкостью и отвагой. Райли поражал своей харизмой — возможно его не любили, но уважали все работники до единого. Пусть Гоуст и был парнем со странностями — он никогда не снимал с лица черный платок, никто ни разу не видел его без шляпы, рубахи и пояса с метательными ножами, — но он был честным человеком. На вкус МакТавиша — весьма привлекательным. Джону ещё тогда, в салуне Прайса, с первого взгляда понравился этот крепкий, выше его на добрых полголовы мужчина, и с годами ему всё сложнее удавалось держать себя в руках, чтобы не начать распускать руки. МакТавиш, будучи лёгким в отношениях, никогда не видел разницы между мужчиной и женщиной, одинаково даря мимолётные ласки и тем и другим, но Райли зацепил его совсем иначе — его хотелось не тащить койку, а разгадать, будто загадку древних жителей. Хотя кому он врёт — в койку к Райли хотелось не меньше, но Соуп, всю жизнь легко заводивший и также легко отпускавший любовников, вдруг побоялся испортить их странные, но болезненно честные отношения. И вот они сидели рядом на полянке на небольшом холме, ощущая боками совместное тепло их тел, а Соуп всё безуспешно пытался задавить в себе снова расцвётшие в его груди махровым цветом отнюдь не дружеские чувства. Райли замолк, выдав за полчаса пятилетний запас слов, и повернул к нему лицо, наполовину скрытое чёрным тканевым платком. Вдруг Саймон поднял руку, снял шляпу, положив её рядом с собой на землю, и медленно стянул платок, открывая красивое, будто высеченное из мрамора лицо, все эти годы скрытое от Джона. МакТавиш так и замер, с открытым ртом глядя на Райли — его белые волосы серебрились в лунном свете, окружая голову, будто ангельский нимб. Карие глаза Саймона в ночной темноте казались двумя провалами в бездну, от которой уже не было спасения. Они встретились взглядами, и Джон невольно облизнул пересохшие губы. Никто из них так и не понял, кто первым подался вперёд и как их губы слились в поцелуе. Поначалу робкий и осторожный, он быстро перерос в нечто жаркое и необузданное, свёдшее обоих с ума. Соуп, дурея от вседозволенности и неожиданной покорности всегда жёсткого, а иногда и жестокого Райли, тут же нагло устроился на его коленях и запустил руки под чёрную рубашку, наконец-то прикоснувшись к мощному телу, и исступлённо застонал в поцелуй. Подушечки пальцев скользнули по бугрящимся отметинам, вызывая у МакТавиша закономерный интерес, но широкие ладони Саймона, стиснувшие его бёдра и прошедшиеся по ним к талии, моментально вымели из головы всё лишнее. Джон, стараясь не разрывать поцелуй, попытался снять свою рубашку, но запутался в рукавах и недовольно зарычал. Над ухом раздался тихий смешок, и Райли, впившись обжигающим поцелуем в шею Соупа, помог ему выпутать руки из плена коварной одежды. Джон сидел верхом на лежащем на земле Саймоне и никак не мог поверить своим глазам, безостановочно гладя британца по груди и цепляясь кончиками пальцев за неровности на коже. Столько лет желания обладать им сыграли с МакТавишем плохую шутку — он всерьёз думал, что напился в салуне и спит, видя нереальный сон. — Я сплю? — неуверенно спросил он, ощущая себя последним дураком на земле, но ему необходимо было знать. Вдруг за сосок ущипнули и Джон взвыл от неожиданности, накрывая пострадавшее место ладонью. — Ай! Больно же! — Видишь? Ты не спишь. Во сне нет боли. — Саймон подтянулся на руках и сел, накрыв губами болевшее место. Джон выгнулся, подаваясь вперёд к жадному рту, сладко терзающему его грудь, и невольно заёрзал задницей по вздыбившейся ширинке Гоуста. Его вело так, что он был готов дать Саймону прямо здесь, в траве под открытым небом, неподалёку от стреноженных и тихо всхрапывающих лошадей. Но Гоуст, скрытный до невозможности и вечно находящийся настороже, явно был с ним не согласен. Впрочем, он тоже не упустил шанс сделать обоим приятно. Повозившись с ремнями, Саймон расстегнул пуговицы на брюках, освобождая их стоящие колом члены и соединил их вместе, обхватывая большой ладонью. МакТавишу тут же снесло крышу, и он, оперевшись на одну руку, наклонился, впиваясь голодным поцелуем в припухшие губы снова лёгшего на спину Райли и опуская вторую вниз. Было неудобно, даже слегка больно — ладони Гоуста, пусть и не вылезавшего из перчаток, всё равно были шершавыми и мозолистыми, но Соупу было плевать на такие мелочи, тем более небольшая нотка боли всегда заводила его ещё сильнее. Он торопливо сплюнул в свою ладонь и вернул её на место, сплетая пальцы с чужой рукой. Слюна смягчила трение, а потом выступила смазка, громко хлюпавшая при каждом движении. Джон, всё ещё боясь проснуться под лавкой в салуне, жадно терзал поцелуями податливые губы Саймона, беспрерывно выстанывая что-то на шотландском. Райли довольно жмурился, отвечая с не меньшей страстью и запуская свободную руку в загривок Соупа. Он упёрся каблуками сапог в землю, чтобы Соупу было удобнее опираться на его согнутые в коленях ноги, и ускорил движения, чувствуя как от подступающего удовольствия темнеет в глазах. Джон тяжело толкался в тесное сплетение их рук, из последних сил скользя текущим членом о чужой, горячий и венистый, и вдруг разучился дышать, услышав тихое и надрывное: — Джонни… Мир померк, в глазах засверкали яркие звёзды, затмив собой настоящий ночной небосвод, и они закрылись сами собой. Джон обессиленно рухнул на Саймона, чувствуя, как под пальцами запульсировало и по ним растеклось обжигающее тепло. Он уткнулся губами в шею хрипло дышащего Райли и прохрипел: — Давай, Саймон, кончи для меня… Мощное тело под ним выгнуло дугой, слегка приподняв шотландца над землёй, и пальцы во второй раз обожгло горячим. Гоуст еле слышно застонал, с силой прижимая к себе другой рукой взмокшего МакТавиша. Несколько минут они пытались отдышаться, потом просто лежали, лениво целуясь. С холмов подул холодный ветер, и Джон нехотя сполз с Саймона, вытер о траву испачканную ладонь и сел. Он пошарил рукой рядом с собой, нашёл свою рубаху в зарослях травы и натянул её обратно на мокрое от пота тело. Райли тоже поправил одежду и сел рядом, привычно прижимаясь бедром. Повисло молчание, нарушаемое лишь шелестом листьев и сонным всхрапыванием стоящих неподалёку лошадей. Соуп пятой точкой почуял, что Райли снова готов ухнуть в яму переживаний, как с ним иногда бывало, и подсел вплотную к нему, склонив голову на широкое плечо. — Сай? — Ммм? — А ведь мы два дурака… — С чего ты взял? — Мы пять лет знакомы. В жизни не поверю, что ты захотел трахнуть меня только вчера. Раздалось тихое фырканье и могучее тело Райли вздрогнуло от еле сдерживаемого смеха. — Нет, не вчера. — ответил он и вдруг огорошил Соупа внезапной честностью, — четыре года хотел. Соуп с силой хлопнул себя ладонью по лбу и простонал: — Не поверишь… Я тоже. Нет, Сай, мы не дураки, мы два долбоёба, просравших впустую кучу времени! А ведь уже давно могли ебаться! Задремавшие лошади вздрогнули от веселого мужского смеха, разнёсшегося над небольшой поляной. С тех пор их жизнь пошла как по маслу, даже иногда пугая своей размеренностью и удачей. Оправившись от случившегося несчастья, Соуп, с поддержкой Саймона, собрал остатки стада, закупил новый племенной скот, потратив свои последние сбережения и накопления Райли, который просто сунул свои деньги ему в руки и отказался забирать обратно. Они нашли старое ранчо, владелец продавал его за смешные деньги, честно предупредив, что работы там непочатый край. Соуп ответил, что работы они не боятся и у него много людей, которые смогут починить и построить заново буквально всё. Они расстались довольными, заключив удовлетворивший обе стороны договор о купле-продаже ранчо и прилегающих земель. Совершив долгий перегон, МакТавиш и Райли наконец-то были дома. Мудро закупив по дороге сухой строительный лес и договорившись о новых поставках, новые владельцы ранчо сумели восстановить его до зимы, отремонтировав старый хозяйский дом и дома работников. Амбары, навесы, загоны для скотины, дровники — всё было починено и восстановлено, сияя свежеструганными досками. В их самый первый день на ранчо именно Саймон нашёл крохотный, отчаянно пищащий розовой беззубой пастью комок рыжего меха. Джон только улыбался, с нежностью глядя на своего любимого громилу, нянчившегося с крохотным, ещё молочным котёнком. Гоуст выпаивал его парным коровьим молоком, затем, когда тот подрос, кормил с рук мясом, запретил собакам трогать малыша и даже разрешил ему спать в их кровати. Рыжий котёнок, спустя несколько месяцев вымахавший в здоровенного котяру, платил ему сторицей, нося на порог дома мышей и крыс, складывая их в аккуратные кучки, отводил боль и мурчал, массируя лапами широкую грудь, на которой он привык спать с младенчества. Джона, кормившего Рыжего в отсутствие Саймона, и повсюду таскавшего его на плечах, словно меховой воротник, кот тоже любил, не возражая против такого экстравагантного способа перемещения. Он совершенно не боялся скакать на лошади, и частенько сопровождал обоих хозяев в их поездках, с удовольствием охотясь на полевых мышей, сусликов и куропаток. Рыжий кот довольно потянулся, выгнув спину дугой и яростно когтя лапами старое кожаное кресло, за которое ему периодически влетало от Саймона, и снова улёгся, перевернувшись кверху пузом. В открытое окно светило жаркое солнце, плавно подбирающееся к закату и своими тёплыми лучами пригревающее балдеющего на кресле кота. Он снова задремал и уже видел прекрасный сон о сворованной из кухни колбасе, когда в спальню ввалились два разгоряченных мужских тела, на ходу срывавших друг с друга одежду. На вздрогнувшего от неожиданности Рыжего кота упала чёрная кожаная шляпа с серебряным медальоном в виде черепа, накрывшая его с головой. Кот фыркнул и скинул шляпу лапой, недовольно распушив хвост. Он очень любил хозяев, но когда они намертво склеивались вместе на кровати и пытались друг друга съесть — кот демонстративно уходил во двор, находя себе развлечение и там. Закатное солнце алым золотом окрашивало искрящийся рыжий мех сидящего на главных воротах ранчо большого кота, превращая его в сказочное огненное существо. Рыжий кот свысока смотрел на готовящееся ко сну ранчо, сощурив жёлтые глаза. Он знал, что его нынешняя жизнь — последняя из девяти, но также он знал, что под крышей амбара, в гнезде из мягкой соломы под тёплым боком пёстрой мамы-кошки спит маленький комочек огненно-рыжего меха, его сын, чья жизнь только начинала свой отсчёт. Хозяева никогда не останутся одни…