From the Grey

…Трудно сказать, когда именно это началось. Мне казалось, что перемены в наших отношениях происходили так постепенно, так незаметно, что их почти не было видно. Самое близкое сравнение, которое приходит на ум — это когда я делаю татуировку и пытаюсь плавно смешать два цвета, чтобы рисунок выглядел максимально реалистично. Весь фокус в том, что невозможно понять, где заканчивается один оттенок и начинается другой. Так было и с нами. В какой-то момент я перешёл от желания обнять его как друга, к желанию целовать его до тех пор, пока не забуду, где нахожусь. Просто… это случилось. Может быть, однажды я проснулся с таким чувством. А может быть, оно тлело во мне неделями, месяцами, годами, спрятанное так глубоко, что я перестал его замечать. А если быть с собой откровенным? Может быть, я почувствовал эту искру с самой первой нашей встречи. Я тогда был совсем юн и ничего не знал о любви, так как же я мог её распознать? Мне нужно с чего-то начать эту историю. И, как и большинство историй, эта началась совершенно прозаично.

***

Вся группа была подавлена горем после смерти друга. Но, как и любой артист, ушедший из жизни слишком молодым, Китон стал бессмертным. Его голос навсегда останется на записанных им пластинках, несмотря на то, что он покинул этот мир. Из динамиков лилась песня Too Close To Touch, смешиваясь с тихим, непрерывным гулом толпы, ожидавшей нашего выхода в главном зале клуба, а голос Китона эхом разносился по стенам. Death is not a game with the ones I hold close She was mine, mine, you can’t deny Three years is too quick to die. Весь его гнев, вся его боль были вплетены в эту песню — ту, что он написал для своей младшей сестры, умершей на больничной кровати. В тексте он упрекал Бога за то, что тот выбрал Эйли вместо него. Бедняга… он тогда еще не знал, что в итоге они оба будут выбраны и уйдут молодыми… Каждый раз, когда я вспоминал, что его больше нет, мне хотелось что-нибудь разбить. Единственное, что приносило облегчение — это мысль о том, что, может быть, теперь они вместе. Если, конечно, там вообще что-то было. А что, если там, наверху на деле всего лишь два метра земли над гробом? Песня прозвучала в самый неподходящий момент, учитывая, что мы должны были выйти на сцену и продолжить своё выступление сразу после неё. Возможно, мне удалось бы скрыть своё настроение от зрителей… но когда я взглянул на Ноа, моё сердце болезненно сжалось. Он стоял, прислонившись к стене рядом с лестницей, ведущей на сцену, и так крепко сжимал микрофон, что костяшки его пальцев, должно быть, побелели под искусственной кожаной перчаткой на левой руке. Он закрыл глаза, запрокинул голову и медленно дышал. А я, как мне показалось, и вовсе перестал дышать. Он бы возненавидел себя, если бы его голос сорвался во время исполнения песен. Его перфекционизм был его любимым оружием против самого себя. И что хуже всего, первую часть песни он должен был исполнять один, мы присоединялись позже. Я подошёл к нему и осторожно положил руку ему на плечо. Должно быть, я его немного напугал, потому что он вздрогнул, прежде чем открыть глаза. Но когда он понял, что это я, то почти сразу расслабился. Даже в тусклом свете за кулисами, было видно, что тёмно-карие глаза Ноа блестели от непролитых слез, а губы дрожали. Его плечи поникли под тонкой курткой, и я готов был поспорить, что его пальцы онемели от того, как крепко он сжимал микрофон. Они с Китоном были невероятно близки. За последние два года они провели вместе очень много времени, особенно в эпоху ковида, когда нам пришлось отменить все туры и сидеть взаперти. И даже когда они были далеко друг от друга, они созванивались каждый день. Китону нравились все мы, но с Ноа его связывали более глубокие чувства. Это была идея Ноа — почтить память Китона, включив их песни во время перерыва между нашими песнями во время выступления, но, Боже, это был худший момент для выбора этой песни. — Мы можем потянуть время еще минут пять, — сказал я, оглядываясь на Джолли, который все еще возился со своими наушниками, пока Фолио отбивал ритм на стене и разминал плечи, словно готовясь к драке. — Я в порядке, — бесцветно произнёс Ноа. Я кивнул, ни на секунду ему не поверив, и опустил руку, отступив от него на шаг. I'm worthless to the world You're innocent and pure God, why didn't you choose me over her? Техники в глубине сцены подали сигнал Ноа. Он поднял большой палец, как будто все было в полном порядке. Чушь собачья. Ничего не было в порядке. Голос Китона снаружи затих, и вскоре зазвучало вступление к нашей собственной песне. Я опустил взгляд на свою гитару, размял пальцы и сыграл несколько аккордов, просто чтобы чем-то себя занять. Когда Ноа наконец вышел и толпа взорвалась радостными криками, он уже не выглядел таким потерянным, как двумя минутами ранее. Он мгновенно заполнил собой всю сцену, пел без малейшей дрожи в голосе, словно гребаная сирена, зовущая моряков на верную погибель. Я покачал головой, злясь на себя за то, что снова его недооценил. Казалось бы, я уже должен был понять, что ничто — абсолютно ничто — не сломит Ноа. Скорее наоборот, все пережитое делало его только сильнее.

***

… Два месяца спустя я сидел на ступеньках тур-автобуса в городе Финикс, держа пиво в одной руке и сигарету в другой, когда услышал шаги Ноа позади себя. После концертов он всегда любил проветриться и я решил, что он, как и всегда, вышел на свою обычную прогулку и надеялся, что смогу присоединиться. Я поднялся ему навстречу, и когда он приблизился, меня обдало ароматом его одеколона. Ноа засовывал бумажник в задний карман джинсов, и я начала подозревать, что у него другие планы на вечер. — Карин в городе, — бросил он, даже не взглянув на меня, а просто глядя на городские огни. Неоново-голубой свет из близлежащего кафетерия отражался в его тёмно-каштановых волосах, а татуировки, покрывавшие его руки, извивались на коже прихотливыми узорами. Я думал, что у меня еще есть время. Я думал, что смогу что-нибудь придумать до их следующей встречи в Солт-Лейк-Сити. Я сделал еще одну затяжку, затушил сигарету, снял джинсовую куртку и протянул ему. — Мы уезжаем утром. Вернись к этому времени. Ноа замешкался, прежде чем взять куртку, и посмотрел на меня. — И это все? — В его голосе слышалось искреннее удивление. Я понятия не имел, чего он ожидал от меня услышать. Может быть, что я снова напомню ему, что эта женщина совершенно ненормальная? — Я устал, — признался я. — Я не могу вечно спасать тебя от той, к кому ты постоянно возвращаешься. Но я могу уберечь тебя от простуды. — Я кивнул на куртку. Он по-прежнему не шевелился, и ситуация начинала меня тяготить. Весенняя ночь была прохладной, я уже начал зябнуть, а по коже побежали мурашки. Я сложил руки на груди и потоптался на месте, в надежде согреться. Я решил, что даже если замерзну, то не оставлю Ноа одного, пока он во мне нуждается. Из приоткрытых окон автобуса доносился смех ребят, а где-то на улице просигналила машина. Я поднял голову и тут же встретился с его темным взглядом. Он пристально смотрел на меня. Я понятия не имел, как долго он на меня смотрит и почему. Клянусь, мне показалось, что он даже не моргал. Потом он протянул руку и коснулся моей обнаженной руки. — Тебе холодно. Я моргнул, отгоняя наваждение, и наконец, сдвинулся с места. Я взял куртку у него из рук и накинул ему на плечи. — Но тебе не нужно мерзнуть, — сказал я ему с легкой ободряющей улыбкой. — Все будет хорошо, — сказал он тихо. Я не мог сказать, кого из нас он пытался убедить, но это не сработало. Моя улыбка мгновенно исчезла. — Ноа… — В моем голосе уже давно не звучало такого отчаяния, когда я произносила его имя. Наверное, все мои страхи отразились на лице, потому что он отступил и покачал головой. А я стоял и был готов еще раз попытаться убедить его не уходить. Мы могли бы сделать десяток разных вещей. Сходить на прогулку. Поиграть с ребятами в видеоигры. Зайти в какой-нибудь ночной бар, выпить и пофлиртовать с девчонками. Что угодно, лишь бы она оставила его в покое… Он провел рукой по волосам, пожал плечами и засунул руки глубоко в карманы. — Мне пора, Ник. Поговорим утром. И все. Я уже ничего не мог сделать, чтобы его остановить.

***

В тот вечер я поздно вернулся домой из тату-студии и так устал, что мог думать только о том, чтобы поскорее лечь в постель. Но как только я переступил порог, меня окутал густой запах марихуаны. Он пропитал всю крошечную квартиру так, что в голове поплыло. — Боже… — Пробормотал я, на ходу снимая обувь, бросая сумку на пол и направляясь в спальню, с твёрдым намерением устроить Ноа серьезную выволочку. Дверь в маленькую комнату, которую мы называли спальней, была даже не закрыта. Там были только небольшой шкаф, моя кровать и матрас, на котором Ноа спал уже несколько месяцев — вот и вся обстановка. Когда я вошёл, он сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, а между его длинными тонкими пальцами свисала самокрутка. Он явно забыл о ней, пепел падал на одеяло, и я на мгновение порадовался, что ничего не загорелось. Он не замечал меня, сидел в наушниках и смотрел в пустоту. Его тело было в комнате, но разум… определенно нет. Я наклонился, вынул косяк из его пальцев и положил в пепельницу. Это, наконец, привлекло его внимание. Он поднял на меня красные, напряженные глаза. В тусклом свете его азиатские черты лица заострились, и в обычной ситуации я бы залип, смотря на него, как идиот, но сейчас все было не так. Я даже забыл, что собирался наорать на него за то, что он потратил впустую отличную травку и чуть не спалил НАШУ квартиру. Потому что к тому моменту эта жалкая жилплощадь принадлежала не только мне. Это было наше. Его гитара стояла в углу рядом с моей, его шампунь и зубная щетка заняли место в ванной, он занял половину моего шкафа, а иногда занимал и половину моей кровати… Его одежда валялась повсюду, как и моя, и у него даже была любимая кружка, из которой он всегда пил утренний кофе. Мне очень хотелось верить, что его красные глаза — из-за выкуренного косяка, но как только он заговорил, я понял, что он, наверное, плакал несколько часов. — Я думал, ты придешь домой раньше, — сказал он тусклым голосом, ставя музыку на паузу и вынимая наушники. Я приоткрыл окно, впуская свежий воздух, даже не отругав его за то, что он не сделал этого сам. — Я тоже, — вздохнул я и опустился рядом с ним. — Клиент пришел в семь, думая, что я могу сотворить чудеса с его старой, стремной татуировкой всего за два часа. Ноа кивнул, вытянув свои невероятно длинные ноги. Ему тогда было всего шестнадцать, но он уже был намного выше меня. Какое-то время мы сидели молча, глядя перед собой. Усталость окутала меня, как одеяло, и я, должно быть, задремал, потому что очнулся от того, что Ноа зашевелился рядом со мной. Он глубоко вдохнул и прерывисто выдохнул. Наши руки соприкоснулись, и я почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, когда он потянулся за телефоном. Боже, он был таким худым. Каждый раз, когда я прикасался к нему, мне казалось, что он вот-вот сломается, как будто его конечности были сделаны из тонкого стекла. — Мне пришли сообщения, — прошептал он в полумраке и положил телефон мне на бедро. Мое сердце подпрыгнуло, когда я взял его и начал читать. Я уже догадывался, о чем идет речь, и, честно говоря, единственное, чего я не понимал — почему до меня это не дошло раньше. Его мать начала с приторных, вкрадчивых слов, которые чем дальше, тем больше наполнялись ядом, пытаясь вернуть его домой, а потом перешла к откровенным угрозам. От каждого ее слова меня бросало в дрожь. — Полгода спустя она вспомнила, что у нее есть несовершеннолетний сын. Она что, ждет оваций? — Пробормотал я себе под нос. Я почувствовал, как Ноа напрягся рядом со мной, его дыхание участилось, — Я… я не могу туда вернуться. Если… если ты скажешь, что я должен вернуться, я… я лучше… я… — Эй, Ноа, я бы никогда такого не сказал, слышишь? — Я повернулся к нему, стараясь говорить как можно спокойнее. Но было уже поздно. По его лицу потекли слезы, он сжал в кулаке подол своей рубашки, которая была ему явно велика. Я запаниковал. Я никогда не видел его таким. Какой же я друг, если не заметил, что дела настолько плохи? У Ноа, как мне казалось, был закаленный дух — за его плечами было слишком много дерьма и потерь — и он так легко сливался со взрослыми, что я постоянно забывал, что он еще ребенок. И вот оно — прямо сейчас рядом со мной сидел именно такой ребенок — напуганный до смерти. Страх вырвал из него горькое, безнадежное отчаянье, так тщательно скрываемое ото всех. — Я не должен здесь быть, — всхлипывал он. Я так быстро замотал головой, что волосы упали мне на глаза. Я опустился на колени возле кровати, на которой мы сидели, стараясь заглянуть ему в лицо, мягко отрывая его пальцы от рубашки, просто чтобы взять его за руку, просто дать ему почувствовать, что я рядом. — Ноа… нет! Не говори так! — Я умоляюще сжал его худую руку, но он даже не слышал меня. Казалось, он отстранялся от меня всё сильнее и сильнее. — Я должен был… Я должен был умереть много лет назад. Если его предыдущие слова были для меня как удар под дых, то в этот момент меня словно полоснули ледяной сталью. У меня болезненно сжалось сердце, казалось, я не мог даже дышать. Ноа так сильно запрокинул голову, что ударился ею о стену позади себя, и это привело меня в чувство. Мне было все равно, что я могу повредить руку, которой делаю татуировки. Я прижал ладонь к стене, чтобы защитить его голову, боль пронзила пальцы, но я почти не обращал на нее внимания. Все, что для меня имело значение в тот момент — его безопасность. Его крики — этот первобытный, надрывный, животный звук до сих пор звучат у меня в ушах, когда я о нем вспоминаю. В ушах и груди так громко стучала кровь, что казалось, будто мои ребра вот-вот лопнут. Я обхватил его голову обеими руками и притянул к себе. Он вцепился в мои бедра, а я сел рядом с ним, наконец-то прекратив его попытки причинить себе вред. В ту ночь я отошёл от него только для того, чтобы принести воды из кухни. Потом мы легли в постель, и Ноа повернулся ко мне, спрятав заплаканное лицо частично в подушке, частично за волосами. Я быстро стянул с себя джинсы и взял его телефон. Он смотрел на меня, но ничего не говорил. Первым делом я без тени сожаления удалил все сообщения от его матери. Потом открыл его плей-лист. Он слушал Castle of Glass группы Linkin Park, поставив её на репит. Я пролистал список и включил нашу любимую песню As Cities Burn, протянув ему один наушник. К началу первого припева его глаза закрылись, и только тогда я позволил себе немного расслабиться. Я потянулся, заправил спутанную прядь его волос ему за ухо и тоже закрыл глаза. Я безмолвно пялился в темноту, беззвучно умоляя пустоту, чтобы Ноа наконец-то заснул. Утром, когда мы проснулись, Ноа помог мне распутать наушники, застрявшие в наших волосах. Мы посмеялись, позавтракали тостами и разъехались. Он отправился на репетицию, а я — в тату-салон, мой второй дом. С рукой почти все было в порядке, только небольшой синяк возле костяшки, который начал болеть только к вечеру. Мы больше никогда не говорили о той ночи. Может, сейчас я об этом жалею, но что я мог сказать? В конце-концов, я всего лишь на три года его старше, и тоже был всего лишь напуганным подростком и боялся, что меня недостаточно, чтобы помочь лучшему другу. Мама Ноа умерла всего через два месяца. Я ни на секунду не почувствовал, что мир потерял что-то важное.

***

Он вырос и стал мужчиной, которому больше не нужна была моя защита от мира. Я просто стоял и смотрел, как он идет к дороге, чтобы поймать такси. Его высокая худощавая фигура скрылась за углом, и наконец мои ноги снова зашевелились. Я запрыгнул в автобус, взял из холодильника свежее пиво и присоединился к остальным. Фолио показывал Мэтту какое-то смешное видео, а Джолли печатал сообщение на телефоне. Я села рядом с ним на диван и начал листать новости. — Он не сможет долго этим заниматься, — сказал Джолли, и его сильный шведский акцент нарушил тишину. Когда наступала ночь и он уставал, он не так тщательно следил за своим безупречным английским, но это было нормально. Мы так долго работали вместе и дружили, что нам достаточно было произнести одно слово, чтобы понять друг друга. — Что ты имеешь в виду? — спросил я. Я скинул ботинки, плюхнулся на диван и положил ноги на журнальный столик. Откинувшись на спинку, я вытер конденсат с бутылки большим пальцем. — Маленькие тайные свидания Ноа. Мэтт уже сделал замечание, когда увидел, что он вышел в город один. — Такое случается нечасто. И это не секрет, куда он идет; он сказал мне, что встречается с Карин, — тут же вступился я за него. — Кроме того, почему бы ему не пойти? Фанаты ушли час назад, на улице никого не было. И он же не шел пешком через весь город. Он вызвал такси. — Странная девчонка, — поморщилась Джолли. Ты мне это говоришь? — Когда она появилась, Ноа стал сам не свой. Эти слова Джолли снова пробудили во мне затихнувшее было на время чувство вины за то, что я не остановил его более решительно. Но я напомнил себе, как во время нашего недавнего жаркого спора на эту тему, Ноа гневно заявил, что я не могу оградить его от всех неприятностей этого мира. — Если немного секса поднимет ему настроение, это пойдет на пользу всем нам, — вмешался Фолио, когда Мэтт оставил нас наедине. Наверное, мой взгляд, брошенный на него, был осуждающим, потому что он тут же поднял руки в знак защиты. Я сделал еще глоток и понял, что больше не хочу пить. Я отставил бутылку, почистил зубы в нашей маленькой ванной и лег спать. Ну, попытался. Наверное, я ворочался не меньше часу, тщетно пытаясь уснуть. Наконец, я заснул. Мне показалось, что я едва успел закрыть глаза, как что-то защекотало мне нос. Сначала я раздражённо отмахнулся, но потом над ухом раздался тихий смешок Ноа. Я застонал и накрыл голову подушкой, в надежде, что он оставит меня в покое, и я снова смогу заснуть. Я сбросил одеяло, потому что мне было жарко, и это было огромной ошибкой. Ледяные пальцы прижались к моему боку, мышцы живота напряглись, и я приглушенно охнул. — Черт тебя возьми! — Я хрипло зарычал и схватил Ноа за руку, когда он попытался закрыть мне рот другой рукой. — Ш-ш-ш… остальные еще спят, — прошептал он, озорно сверкнув глазами. — Я тоже хочу спать, — пробормотал я, отбрасывая от себя его руку. — Да ладно тебе, Ник. Всё равно вставать через полчаса. И я голоден. Хочу позавтракать. — И что тебе мешает? — Ты. Я вздохнул. — Иди на кухню. Я буду там через пять минут. — Если я тебя оставлю, ты снова уснешь, — сказал он с упреком, как будто имел полное право не дать мне снова вздремнуть. — И на завтрак я бы сходил не только на автобусную кухню. Но я обещаю, оно того стоит. Тебе там понравится. Еще один вздох. Полусонный, я сел, натянул штаны и толстовку. Моя куртка все еще была на нём, и Ноа, похоже, не собирался ее возвращать. Через десять минут Ноа бодро зашагал вперед, а я побрёл за ним, кутаясь в толстовку и дрожа от холода. Было уже светло, около семи утра. Ноа наконец сбавил скорость и остановился передо мной. Должно быть, я выглядел ужасно: растрепанные волосы, помятое лицо, глаза едва открываются. — Ты такой милый, когда заспанный, — сказал он с улыбкой. Он натянул мне на голову капюшон, а потом сделал то же самое со своим. — Не хочу, чтобы нас кто-то узнал. — Да ладно, тут никого нет, кто вообще встает так рано? — Проворчал я, зевая в ладонь. Мы шли по улице, и, к счастью, он оказался прав: нам не пришлось далеко идти, чтобы найти место, где можно позавтракать. Я толком так и не проснулся, поэтому даже не разглядел вывеску, а просто вошёл в маленькую уютную закусочную и вздохнул от удовольствия, почувствовав теплый воздух внутри. Я поздоровался с добродушной женщиной за стойкой. Когда я заметил на стуле умывающуюся кошку, я вопросительно посмотрела на Ноа, но он лишь пожал плечами. — Я подумал, ты соскучилась по своим маленьким проказникам, — сказал он. На моем лице расплылась широкая улыбка. Кошачье кафе. Сонливость как рукой сняло, и я присел рядом с кошкой, позволив ей обнюхать мою руку. Потом я заметил еще несколько пушистиков и уже не знал, к кому подойти первым. Ноа заказал нам кофе и завтрак. Я услышал, как женщина рассмеялась в ответ на его вопрос о том, почему они открываются так рано, — Я прихожу кормить кошек, и если они проснулись, почему бы мне не открыть кафе? Я улыбнулся, почесывая полосатого кота, который сидел у стены и лениво щурился на Ноа. Сделав заказ, он подошел и сел рядом со мной. — Заигрываешь с пушистиком, да? — Поддразнил он, когда кот забрался ко мне на колени. — С каким пушистиком? Он у нас настоящий кошачий король, — сказал я, поглаживая его пушистые уши. Ноа наклонился вперед и тихо засмеялся. Следуя кошачьему этикету, которому я его научил, он представился нашему новому другу, прежде чем погладить его. Теперь, когда Ноа снял капюшон толстовки и был так близко от меня, я заметил на его шее след от укуса — темно-красное пятно прямо на границе татуировки и чистой кожи, хорошо заметное. Я сглотнул, отвел взгляд и успокоил себя мыслью о том, что после встречи с Карин, Ноа не выглядел таким потерянным, как обычно. Может быть, она изменилась. Может быть, она наконец поняла, что может его потерять. Его пальцы коснулись моих сквозь мягкий мех, и мы улыбнулись друг другу, пока пушистый комок у меня на коленях громко мурлыкал. Я не видел Ноа таким счастливым со дня смерти Китона. Может, Карин была не так уж плоха. Мы позавтракали, сидя на полу, каждый с кошкой на коленях, а потом побежали обратно, чтобы успеть на автобус до отъезда.