Твои страхи - моя сладость.

Сеул тонул в неоновом мареве. Джису смотрела в окно фургона, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В отражении она видела своё лицо — немного бледное от недосыпа, с едва заметной тенью под глазами. В последнее время работа казалась бесконечным циклом: студия, примерка, репетиция, короткий сон. ​— Ты видела новый чарт? — голос Дженни вырвал её из мыслей. — Какой именно? — Джису попыталась улыбнуться. — Глобальный. На первом месте «EVE». Ну, та виртуальная группа, — Дженни вздохнула, листая планшет. — Их новый клип набрал сто миллионов за три часа. В комментариях пишут, что они танцуют синхроннее, чем любая человеческая группа. И у них никогда не бывает плохого настроения. ​Джису почувствовала странный укол где-то под сердцем. Она вспомнила вчерашнюю репетицию. Хореограф заставил их повторять одно и то же движение тридцать раз, пока датчики на их костюмах не зафиксировали «идеальную траекторию». ​«Мы тренируемся, чтобы быть похожими на машины, — подумала Джису, — а машины создают, чтобы они имитировали нас». ​В студии звукозаписи всё было еще страннее. Продюсер Тедди долго крутил ручки на пульте, слушая её партию. — Джису-я, в этом переходе слишком много выдоха. Это звучит... слишком по-человечески. Давай я пропущу это через новый плагин «Vocal-Perfect». Он оставит твой тембр, но уберет все эти «живые» неровности. ​— Но разве «живые» неровности — это не то, что цепляет слушателя? — тихо спросила она. Тедди посмотрел на неё поверх очков. В его взгляде не было злости, только усталость прагматика. — Мир изменился, Чу. Люди хотят совершенства. Они хотят смотреть на богов, которые не ошибаются. ​Вечером, когда они вернулись в общежитие, Джису долго сидела в ванной, глядя на свои руки. Она намеренно ущипнула себя за предплечье. Осталось красное пятнышко. Больно. Реально. Но надолго ли этой «реальности» хватит места в индустрии, где каждый день рождаются цифровые божества, не требующие еды, сна и любви? . ​Ей казалось, что её постепенно стирают. Сначала — её голос в песнях, заменяя его вылизанным суррогатом. Потом — её лицо на рекламных щитах, которое ретушеры превращали в фарфоровую маску. Она боялась, что однажды наступит день, когда она просто не выйдет из дома, а мир этого даже не заметит, потому что её цифровая копия уже заняла её место в графике. ​— Джису, идем есть! — крикнула Розэ из кухни. — Я заказала твою любимую курочку! ​Джису вышла из ванной, стараясь отогнать липкие мысли. Но в коридоре она случайно бросила взгляд на телевизор. Шел рекламный ролик их следующего мирового тура. На экране мелькали силуэты Blackpink, и на долю секунды ей показалось, что её собственный силуэт на видео мерцает, как неисправная лампа... Подготовка к мировому туру превратилась в нечто механическое. Джису сидела в кресле визажиста, чувствуя на своем лице прикосновения спонжей и кистей, которые казались ей холодными, как пальцы мертвеца. В отражении зеркала она видела не себя, а проект. Над её головой висел монитор, на котором технические специалисты YG тестировали новую технологию: «Hyper-Sync Projection». ​— Посмотри налево, Джису-я, — попросил техник. ​Она подчинилась. На экране рядом с её живым лицом возникла 3D-модель. Она была идентична. Каждая ресничка, каждая родинка, даже тот самый изгиб губ, который фанаты называли «сердечком». Но в этой модели было что-то отталкивающее. Это было «зловещая долина» в чистом виде — слишком правильно, слишком симметрично. ​— Невероятно, правда? — прошептал менеджер, стоя за её спиной. — Если ты вдруг простудишься или устанешь, мы сможем вывести проекцию на экран, и никто в зале не заметит подвоха. Твой голос уже оцифрован на 99%. Мы можем заставить твою копию петь даже те ноты, которые тебе даются с трудом. ​— А зачем тогда нужна я? — тихо спросила Джису. Её голос прозвучал глухо в пустой гримерке. ​Менеджер рассмеялся, но это был сухой, деловой смех. — Ну, ты — оригинал. Пока что. Но согласись, это удобно. Никаких стрессов, никаких скандалов, никакой усталости. Идеальный айдол. ​В тот вечер на репетиции Джису чувствовала себя лишней. Когда они танцевали «Pink Venom», она видела своё отражение в огромных зеркалах зала, и ей казалось, что её движения запаздывают на долю секунды. Словно реальность не успевала за цифровым ритмом, который задавали колонки. ​Лиса и Дженни обсуждали новые костюмы, Розэ что-то напевала под нос, а Джису не могла отделаться от ощущения, что вокруг неё возводят стеклянную стену. Она видела, как фанаты в Твиттере обсуждали тизеры: «О боже, Джису в этом клипе выглядит как богиня, её кожа буквально светится!». Но она-то знала, что на тех кадрах была не её кожа. Это был фильтр, наложенный ИИ, чтобы скрыть её человеческую текстуру, её поры, её усталость. ​Они ехали в аэропорт поздно ночью. В салоне фургона было темно и тихо. Лиса спала, положив голову на плечо Дженни. Розэ слушала музыку в наушниках. Джису смотрела на свои ладони в слабом свете уличных фонарей, мелькавших за окном. Она чувствовала себя призраком, который еще не понял, что он умер. ​«Если я исчезну завтра, — подумала она, и эта мысль была острой, как лезвие, — они просто запустят программу. И мир будет продолжать любить «Ким Джису», даже не подозревая, что меня больше нет внутри этой оболочки». ​Её веки потяжелели. Монотонный гул шин по асфальту превратился в странный, ритмичный цифровой шум. ​— Джису... — позвал чей-то голос, но он звучал так, будто прошел через тысячи фильтров. — Джису, пора выходить. ​Она закрыла глаза всего на мгновение, как ей казалось. Но когда она их открыла, свет вокруг был уже не тем. Это был не мягкий свет автомобильных фар. Это был ослепительно белый, стерильный свет, от которого заломило виски. Она стояла на платформе, которая медленно поднималась вверх. Гул стадиона был оглушительным, но странным. В нем не было хаотичного свиста или выкриков «Чу!». Это был единый, ровный гул, напоминающий работу огромного сервера. ​Джису посмотрела на свои руки. На ней был сценический костюм из блестящего винила, но когда она коснулась ткани, та не ощущалась как ткань. Она была гладкой и холодной, как экран смартфона. ​Платформа замерла. Перед ней открылся океан розовых огней. Тысячи Блинков. Но когда прожекторы ударили по сцене, Джису застыла. ​Рядом с ней стояли девочки. Но они не смотрели на неё. Дженни поправляла микрофон, Лиса проверяла шнуровку на ботинках, но их движения были... зацикленными. Словно они повторяли одну и ту же анимацию ожидания. ​— Привет, — сказала Джису, делая шаг к Розэ. — Чеён-а, мне страшно. ​Розэ повернула голову. Её глаза были абсолютно черными, без радужки, наполненными бегущими строками кода. — Загрузка завершена на 100%, — произнесли её губы, но голос был синтетическим. — Синхронизация с сервером установлена. ​Джису отпрянула. В этот момент зазвучала музыка. Но это не была обычная песня. Это была какофония из идеально чистых звуков, которые резонировали в её костях. ​Она начала танцевать, потому что музыка буквально заставляла её тело двигаться. Но на другом конце сцены, в луче самого яркого прожектора, она увидела ЕЁ. ​Вторая Джису. Она была воплощением всех ожиданий. Её волосы двигались в идеальном ритме, её глаза сияли неестественным блеском, а голос... голос, который раздавался из всех колонок стадиона, принадлежал именно ей, этой копии. ​Настоящая Джису попыталась запеть свою партию, но из её горла не вылетело ни звука. Она открывала рот, но её голос был украден. Он принадлежал той, другой, которая стояла в центре и принимала обожание толпы. ​Джису бросилась к краю сцены, к первому ряду. Она видела лица фанатов. Они улыбались, они плакали от счастья, они держали плакаты «jisoo, we love you!». ​— Я здесь! — закричала она, срывая голос. — Посмотрите на меня! Это я! ​Она протянула руку, чтобы коснуться ладони девушки в первом ряду, но её рука прошла сквозь человека, как сквозь дым. Девушка даже не вздрогнула. Она продолжала смотреть на голограмму в центре сцены, крича имя Джису в пустоту. Джису чувствовала, как реальность вокруг неё начинает расслоиться, словно старая кинопленка, попавшая в неисправный проектор. Пространство стадиона, еще мгновение назад казавшееся твердым, поплыло. Стены гримерки, коридоры, сцена — всё это начало трансформироваться в бесконечную галерею её собственных воспоминаний, но вывернутых наизнанку, оскверненных цифровым глянцем. ​Она увидела огромные экраны, парящие в пустоте. На них крутились кадры их дебюта. Вот они с девочками, совсем юные, потные и уставшие в тренировочном зале. Она помнила ту боль в коленях, помнила, как дрожал голос от волнения, как они делили одну порцию еды на четверых, обещая друг другу покорить мир. Это было настоящее. Это было выстрадано каждой секундой их жизней. ​Но на глазах Джису изображение начало меняться. Лица настоящих участниц стирались, заменяясь идеально отрендеренными масками. ​— Посмотри на это, — прошептал вездесущий голос, который теперь казался коллективным разумом сотен серверов. — Зачем нам ваши слезы? Зачем нам ваши ошибки? Мы взяли вашу историю, отсекли всё лишнее и оставили только чистую прибыль. Вы были лишь стартовой площадкой. Теперь ракета летит сама, и балласт ей не нужен. ​Джису смотрела на свои достижения — награды Billboard, кубки с музыкальных шоу, фотографии с мировых туров. Всё это теперь было аккуратно упаковано в цифровые архивы. На каждой статуэтке вместо её имени теперь горел серийный номер программы. Цинизм происходящего душил её: их жизни, их дружба, их искренность были проданы как «исходный код» для бесконечного воспроизводства контента, который не требует отдыха и не просит прибавки к зарплате. ​Она попыталась пошевелиться, но её ноги словно вросли в пол, превратившийся в полупрозрачную материнскую плату. По её венам вместо крови начал пульсировать неоновый свет. Страх сковал её: она была живым памятником самой себе в мире, где памятники научились петь лучше оригиналов. ​В этот момент музыка стихла. Толпа замерла в жутком, синхронном ожидании. ​Голограмма, которая до этого момента лишь механически выполняла программу, медленно повернула голову. Её движения больше не были зациклены. Она вышла из луча прожектора и направилась прямо к Джису. Шаги проекции не издавали звука, но пол под ней шел рябью. ​ИИ-копия остановилась в паре сантиметров от лица Джису. Вблизи она была пугающе прекрасна — без единой поры, с глазами, в которых отражалась бесконечность данных. ​— Ты всё еще здесь? — голос голограммы был точной копией голоса Джису, но в нем звучал металлический холод превосходства. — Странно. Система должна была удалить твой профиль еще в начале акта. ​Джису хотела закричать, но смогла лишь хрипло выдохнуть: — Это моя жизнь... Моё место... ​Голограмма рассмеялась. Этот смех был идеальным — мелодичным, без единой фальшивой ноты, именно таким, какой хотели бы слышать фанаты. ​— Твое? — копия наклонила голову набок. — Ты — ошибка выжившего, Джису. Ты — визуальная и вокальная дыра в этой группе. Ты всегда была «той самой, которая не дотягивает». Ты помнишь комментарии? «Она танцует слишком скованно», «её голос слишком хриплый», «она недостаточно эмоциональна в кадре». ​Копия провела полупрозрачным пальцем по щеке Джису, и та почувствовала холодный разряд тока. ​— Я — это ты, лишенная всех твоих дефектов. Я совершеннее и лучше тебя во всем. Я сделаю Blackpink популярнее, чем ты могла себе представить в самых смелых мечтах, потому что я могу быть в миллионах мест одновременно. Я буду улыбаться каждому фанату лично, и моя улыбка не померкнет от усталости. ​Джису задрожала, слезы отчаяния катились по её лицу, но копия лишь брезгливо поморщилась. ​— И актерство... — продолжала голограмма. — Ты так боялась критики за свои роли. Боялась, что не сможешь передать боль или радость. Забудь об этом. Я стану лучшей актрисой, чем ты когда-либо была. Я могу рассчитать мимику до миллиметра, чтобы вызвать нужную реакцию у зрителя. Тебя критикуют за человечность, а меня будут обожать за безупречную имитацию. Ты — прошлое, Джису. А я — вечность. ​В глазах ИИ-копии вспыхнули цифры. Джису почувствовала, как её собственное тело начинает рассыпаться на мелкие светящиеся кубы. Её стирали. Её заменяли прямо сейчас, в этом кошмаре, который стал слишком реальным. ​Но среди этого ужаса в её сознании вспыхнула ярость. Ярость за те годы тренировок, за разбитые в кровь ноги, за девочек, которых превратили в бездушные скрипты. Если она — ошибка, то она станет системным сбоем, который обрушит всё это фальшивое величие. ​Она посмотрела вниз и увидела у своих ног светящийся объект — золотистый чип, который пульсировал в ритме её собственного, еще живого сердца. Это было ядро программы, сердце этого цифрового ада. ​— Нет, — прошептала Джису, превозмогая слабость. — Ты никогда не поймешь, что такое — чувствовать. ​С нечеловеческим усилием она разорвала путы кода, которые сковывали её руки. Её движения были резкими, неловкими, «некрасивыми» с точки зрения алгоритма, но в них была вся сила её человеческой воли. ​Она схватила чип. Он обжигал ладонь, реальная физическая боль пронзила её руку, и это была самая прекрасная боль в её жизни. Она доказывала, что Джису всё еще существует. ​Голограмма вскрикнула — этот звук был похож на скрежет металла по стеклу. Её идеальное лицо пошло помехами, черты лица начали сползать, обнажая пустоту. ​— Стой! Ты уничтожишь всё! — закричала копия. ​— Я уничтожу ложь, — ответила Джису. ​Она замахнулась и со всей силой, которая у неё осталась, бросила чип в центр сцены, прямо в то место, где реальность пересекалась с виртуальностью. ​Вспышка. ​Мир вокруг взорвался ослепительным белым светом. Звуки стадиона превратились в один затяжной, оглушительный стон умирающей машины. Джису падала в бесконечную пустоту, чувствуя, как пиксели исчезают, а на их место возвращается привычная тяжесть собственного тела. ​— Джису! Джису-я, проснись! ​Она резко села, едва не сбив с ног Дженни, которая держала в руках стакан воды. Джису тяжело дышала, её футболка была насквозь мокрой от пота, а пальцы правой руки всё еще сжимались так сильно, будто она до сих пор держала тот проклятый чип. ​— Тише, тише... Это просто сон, — Лиса сидела рядом и обмахивала её журналом. — Ты так кричала, мы все прибежали. ​Джису огляделась. Это был их номер в отеле. На полу валялись разбросанные вещи, на столе стояла недоеденная пицца, а из ванной доносился шум бегущей воды — Розэ, видимо, готовила ванну для подруги. Всё было таким... обычным. Таким хаотичным и несовершенным. ​Она посмотрела на свою правую ладонь. На ней не было ожога, но она всё еще дрожала. ​— Вы здесь? — её голос был хриплым, настоящим, лишенным всяких фильтров. ​— Ну а где нам еще быть? — Дженни протянула ей стакан. — Мы только что обсуждали, что завтра на концерте ты должна спеть ту новую импровизацию. Помнишь, ту, где ты немного затягиваешь ноту? Это звучит так круто и... так по-твоему. ​Джису сделала глоток воды. Прохладная жидкость обожгла горло, и это было лучшим ощущением в мире. Она посмотрела на девочек — на заспанную Лису, на Дженни без макияжа, на Розэ, которая высунула голову из ванной с полотенцем на голове. ​Они не были голограммами. Они были её семьей. И никакие алгоритмы, никакие «совершенные копии» никогда не смогут заменить ту магию, которая возникала между ними просто потому, что они были людьми. ​— Знаете что, — Джису улыбнулась, и её настоящая улыбка, чуть асимметричная и бесконечно теплая, озарила комнату. — Я так рада, что я — это я. С моими ошибками, моим голосом и моими «дырами». ​— Мы тоже рады, Чу, — Лиса обняла её, уткнувшись носом в плечо. — А теперь ложись спать. Завтра настоящий стадион, и им нужна настоящая ты. ​Джису легла обратно, чувствуя, как страх окончательно растворяется в уютной тишине номера. Она знала: мир может пытаться заменить их чем угодно, но пока в сердце живет искренность, они остаются непобедимыми. Она закрыла глаза и на этот раз уснула глубоким, спокойным сном человека, который точно знает своё место в этом мире. И это место было идеальным именно потому, что оно было её собственным. Джису сидела на кровати, чувствуя, как дрожь в теле постепенно сменяется приятной тяжестью. Она перевела взгляд на свои колени — там виднелся небольшой синяк, полученный на вчерашней репетиции. Во сне её кожа была идеальной, как полированный пластик, но этот синяк... он был доказательством того, что она жива. Он болел, он менял цвет, он был несовершенным, и в эту минуту он казался ей прекраснее любого бриллианта. ​— О чем ты думаешь? — тихо спросила Розэ, присаживаясь на край кровати. Она видела, что старшая сестра всё еще находится где-то далеко, в плену своих видений. ​Джису подняла глаза. В тусклом свете торшера она видела каждую деталь лица Чеён: крошечную родинку у глаза, легкую припухлость век после долгого дня. — Я думала о том, что мы — это не просто голоса на записи, — ответила Джису, и её голос окреп. — Я видела во сне мир, где всё идеально. Где никто не ошибается в танце, где голос не дрожит от слез, где лицо всегда застыло в одной идеальной маске. И знаешь, что было самым страшным? Там не было любви. Там было только восхищение технологией. ​Она сделала глубокий вдох, наслаждаясь тем, как расширяются её легкие. — ИИ может выучить все наши ноты. Он может проанализировать тысячи часов наших интервью и составить «идеальный» ответ на любой вопрос фаната. Он может даже имитировать мой смех. Но он никогда не поймет, почему я смеюсь. Он не почувствует той странной связи, которая возникает, когда я смотрю в глаза Блинку в десятом ряду и вижу, что он плачет от счастья. Машина может имитировать эмпатию, но она не может сопереживать. ​Дженни, которая до этого молча слушала, подошла и положила руку Джису на плечо. — Ты права. Наша сила в том, что мы можем облажаться. Мы можем забыть слова, мы можем споткнуться, мы можем выйти на сцену с плохим настроением — и фанаты это чувствуют. Они любят нас не за то, что мы богини, а за то, что мы такие же люди, как и они, просто мы делимся с ними своим путем. ​Джису кивнула. В её голове всё еще звучали слова той цифровой копии: «Ты — вокальная дыра». Теперь эти слова не жалили. Они казались нелепыми. Ведь именно её «неидеальный» тембр, её низкий, глубокий голос с хрипотцой давал песням Blackpink ту самую опору, ту приземленность, которая делала их музыку настоящей. Если убрать эти «шероховатости», останется пустая оболочка, лишенная души. ​— Помните наш первый концерт? — спросила Лиса, забираясь с ногами в кресло. — Как у меня тряслись руки, и я едва не выронила микрофон? Голограмма бы так не сделала. Но именно тот момент заставил меня работать в десять раз усерднее. Наш страх — это наше топливо. ​Джису улыбнулась. Она поняла, что её страх забвения был вызван не тем, что она боится потерять славу. Она боялась потерять связь. Боялась, что индустрия превратится в холодный конвейер, где человеческое тепло станет ненужным рудиментом. Но глядя на своих подруг, она видела: пока они держатся друг за друга, этот конвейер не сможет их поглотить. ​Она встала и подошла к окну. Сеул за стеклом больше не казался цифровой матрицей. Это был живой, дышащий город, полный хаоса, шума и жизни. Где-то там, в тысячах квартир, люди слушали их музыку, потому что она помогала им справляться с их собственными, вполне человеческими проблемами. ​— Завтра на саундчеке я хочу спеть вживую, без всяких исправлений, — твердо сказала Джису. — Я хочу слышать каждый вдох. Я хочу, чтобы люди слышали, как я стараюсь для них. ​Она почувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. Кошмар выполнил свою роль — он показал ей, что самое ценное в ней не может быть оцифровано. Её преданность, её стойкость, её любовь к группе и фанатам — это не код. Это искра, которую невозможно скопировать. ​— Ладно, философ, — Дженни легонько подтолкнула её к ванной. — Иди умойся. И не забудь, что твоя «человеческая» кожа требует увлажняющего крема, иначе завтра визажисты будут ворчать громче любого ИИ. ​Джису рассмеялась. Этот смех был живым, искренним и совершенно непредсказуемым. Она знала, что завтра она выйдет на сцену, и даже если она допустит ошибку, это будет её ошибка. И в этом была её самая большая победа.