Из моего в твое время

      В лазарете пахло антисептиками и сигаретами. Как всегда. Сёко сидела за столом, листала папку, не поднимая глаз. Папка с табличкой на обложке: Фушигуро М. Сигарета лениво тлела между пальцами, и дым медленно тянулся к потолку, теряясь где-то в холодной белизне ламп. Сатору стоял у стены, привалившись плечом, руки в карманах. Повязка на месте. Улыбка — чуть насмешливая. Вид — расслабленный. Как всегда. — Ну, — протянул он, отталкиваясь от стены. — Скажи, что у него просто запоздалый подростковый бунт. Мне нужно официальное заключение: «Глупость, уровень один, лечится мороженым и пассивной агрессией».       Сёко не подняла глаз. Сделала затяжку. — У него лёгкое сотрясение, несколько поверхностных ран и один довольно эффектный фингал. — Она перевернула страницу. — Плюс усталость, перегрузка. Но ты же знаешь, как он — не признается, пока не упадёт лицом в пол.       Сатору хмыкнул. — Значит, я передам ему грамоту «Падаю красиво». Серебряная рамка. Гравировка. — Только не забудь подписать её: «От самого гениального наставника всех времён». — Голос Сёко был ровным, ленивым. — Ты уже чувствуешь иронию в воздухе, да? — он уселся на край стола, чуть ближе к ней. — Или это твой сигаретный дым портит атмосферу?       Сёко наконец подняла глаза. Смотрела долго. Тихо. Сквозь. — Он в порядке, Сатору, — сказала она. — Ты ведь это знаешь.       Он не ответил. Улыбка осталась на лице. Но в глазах что-то дрогнуло.       В любом случае он пострадал. Только потому, что я не хотел возвращаться туда один…       Сёко затушила сигарету. — Он выбрал идти с тобой. Это не твоя вина. Он уже не ребёнок.       Тишина между ними была тёплой. Как между теми, кто знает друг друга слишком давно, чтобы спорить. Сатору кивнул. Медленно, слишком быстро. Как будто хотел, чтобы эта тема закончилась именно сейчас. Он встал и потянулся глядя куда-то в потолок. — Ну, ладно… терапия прошла успешно, — проговорил он лениво. — Как всегда, в лучших традициях: сигареты, тишина и обвинения, замаскированные под сочувствие. Надо срочно вводить такой формат на уровне школы.       Сёко не ответила, просто закрыла папку. Сатору подошёл к двери. На секунду задержался. Как будто думал, добавить ли ещё что-то, но не стал. — Пойду допрашивать этих кретинов, — сказал он в пустоту. — Может, они скажут мне то, что я еще не знаю.       Сёко сделала новую затяжку. Только дым — как ответ. Сатору положил ладонь на ручку двери, затем, всё же, бросил через плечо: — Если он спросит… скажи, что всё под контролем. — Скажу, — кивнула Сёко. — Но он всё равно поймёт, что ты врёшь.       Сатору усмехнулся. — Значит, мы похожи.       И вышел.       Коридоры были пусты. Белые, глухие, ровные. Слишком чистые, слишком ровные — такие же, как лицо Сатору. Он шёл быстро, но не торопясь. Лицо — маска. Ни одной лишней эмоции. Только тень от света над головой отражалась в стёклах окон, растягивая его силуэт, как будто он был не человеком, а частью этого здания. Внутри — напряжение. Глухое и тёплое. Близкое к злости. Но не к ярости. А к разочарованию.       Он думал о Гето.       Говорить с этими троими — это как говорить с ним. Словно часть его осталась в них. Его взгляды. Его идеи. Его глупая, упрямая вера в то, что мир можно сломать и построить заново. Возможно, если я буду достаточно внимательно слушать, я услышу его голос.       Он остановился перед дверью. Деревянная, старая. Стальная вставка для наблюдения. Внутри — трое. Заложники? Преступники? Или… остатки. Сатору положил руку на ручку. Но не нажал. Несколько секунд он просто стоял.       Что, если время изуродовало их? Так же, как изуродовало его? Что, если я увижу в них… лицо Гето? Только не то, которое помню — а то, в которое он превратился.       Он вдохнул. Медленно. Глубоко. Ладонь чуть сжалась на металле. И он вошёл. Комната была холодной, как сама суть этого места. Без окон. Только лампа над головой и ощущение приговора. Трое сидели, привязанные к стульям магическими печатями. Их руки не могли сжаться в кулаки. Их тела не могли даже дрогнуть от ярости. Им оставили только одно: возможность говорить. Дверь отворилась. Вошёл Сатору. Он не торопился. Лёгкие шаги. Повязка на месте. Руки в карманах. Улыбка — мягкая, тёплая и смертельная.       Он прошёл мимо. Медленно. Как будто разглядывал не людей, а мусор, рассыпанный по полу. Он остановился в центре. Помолчал. И вдруг — хлопнул в ладоши. Один раз. Громко. — Ох, как приятно видеть, что мои гости сидят по местам. Знаете, я давно не устраивал ужины. Правда, сегодня без еды, без уюта и без права остаться живым. Но… — он наклонился ближе к одному из заключенных и широко улыбнулся, — …вас ведь не беспокоят такие мелочи?       Первый отвёл взгляд. Второй — начал дёргаться, бормоча проклятия. Третий — Такао, уже знакомый — смотрел прямо. Яростно. Упрямо. Как зверь, которого загнали, но не добили. Сатору повернулся к нему. Шаг. Второй. И теперь он стоял слишком близко. — Такао, — произнёс он тихо. — Мы с тобой уже виделись. Тогда ты тоже решил, что если достаточно громко закричишь — станешь сильнее. — Он усмехнулся. — Хочешь, я скажу, что ты думаешь? Ты сидишь здесь и хочешь, чтобы я начал говорить. Потому что ты знаешь — как только я замолчу… начнётся что-то хуже боли.       Такао молчал. Но губы дрогнули. — Прекрасно, — прошептал Сатору, он выпрямился, снова сделал шаг вбок — к центру. — Знаете, — сказал он, глядя на всех троих, — я, в отличие от вас, понимаю разницу между верностью и глупостью. Вы не последователи. Вы — псы. Собаки, которым кинули кость и сказали «лаять в саду Годжо».       Он снова повернулся к Такао. — А теперь скажи мне, пёсик, что ты искал?       Молчание. Сатору медленно поднял руку — и два пальца коснулись активационного узора печати на плече Такао. Магический контур вспыхнул. И Такао завыл, не как человек, а как зверь. Сатору молча смотрел. Когда крик стих, он наклонился. Сухо. Без эмоций. — Ещё раз. Что. Вы. Искали. — …Гето… — выдохнул Такао. — …он сказал… В саду. Что-то… запечатанно. Старое. Мощное.       Сатору медленно выпрямился. Не улыбался. Просто слушал. — Он сказал… оно может… пройти через твою Бесконечность.       И вот тут Сатору усмехнулся. Тихо. Коротко. Как человек, который услышал отличную шутку на чьих-то похоронах. — Мило. — Он подошёл ближе, наклонился к самому уху Такао. Молчание. Только дыхание. — Ты не знаешь, что это за оружие, правда?       Такао закусил губу. Потом… качнул головой. — …нет. Никто не знал. Нас просто послали… удерживать. Пока «оно» проснётся.       Сатору отстранился, снова медленно прошёл по комнате. — Хм. Вы же даже не поняли, чего заставили меня коснуться. — Он остановился у двери. Рука уже на ручке. — Спасибо, господа. Вы очень помогли. Особенно тем, что не поняли, что именно вы выпустили.       Он обернулся на Такао в последний раз. — И тебе, Такао, спасибо. Знаешь… ты был чуть выше среднего среди мусора.       И вышел.       Следующие дни были похожи на предыдущие. Сатору проводил занятия. Шутил. Раздавал задания. Проверял техники. Мегуми возвращался к норме — с его вечно усталым видом и вечным молчаливым укором в глазах.       Маки спорила с Инумаки. Панда пытался устроить «турнир стиля» и проигрывал. Всё было как всегда.       Почти. Потому что внутри Сатору что-то шло не так, он пытался сосредоточиться, но мысли цеплялись за дерево, за её лицо. Он вспоминал их сны. Как она приходила. Молчала. Смотрела с укором, обидой… яростью. Он считал Кимико своей фантазией, виной и болью. Попыткой его психики заключить все самое уязвимое и плохое внутри, попыткой не сойти с ума.       Он вспоминал, как она пыталась говорить. Сатору не слушал, не верил. Но теперь она реальна, она существует, и он не знал, что она такое на самом деле. Он вспоминал, как она смотрела на него в саду. Никакой нежности. Но и не вражда. Просто констатация факта. Такими были ее глаза. Радужки зеркала, в которых отражалась вся уродливая и одновременно совершенная правда. В них отражалось его собственное лицо, и он ненавидел эти глаза…       Кимико была воплощением крайности, до дрожи жестокая, на столько же, на сколько и милосердная, нежность странно сочеталась с тёмным цинизмом, а отстраненность шла рука об руку с полным погружением. Погружением в него, его боль, переживания и проблемы. Такой помнил ее Сатору, Кимико из его собственных снов       Он не понимал, это сводило с ума. Он не мог ее победить, не мог уничтожить, потому что не понимал, чему он противостоит и противостоит ли чему-то вообще. И главное, он винил себя. Как обычно. Он должен был понять, он знал ее лучше всех. Годами носил эту странную девушку в своей голове. А когда она появилась прямо перед ним, он не понимал кого видит, он не поверил. Не поверил в то, что Кимико существует. Он не понял, не услышал, не увидел. Он проиграл.       Сатору сидел на пустой площадке. Поздно ночью. Спина напряжена. Кулаки сжаты.       Кто ты? Враг? Друг? Жертва? Что мне делать, Кимико? Защитить тебя или уничтожить?       Отчёт лежал на столе. Рядом — чашка с холодным кофе. Сатору читал — бегло, по диагонали, не потому что торопился, а потому что уже знал, что именно там написано. Ничего нового. Пара уточнений, пара деталей. Как обычно — красиво оформленный пустой разговор. Он опять бегает по следам, которые давно остыли. Гето. Кимико. Им обоим удаётся быть на шаг впереди. И это злило Сатору. Злило то, что он протягивает к ним руки, но никак не может ухватится. Сначала так было только с Гето, но теперь и с Кимико.       Пальцы Сатору постукивали по краю стола. Ритмично. Почти неосознанно. Он ненавидел это состояние. Когда не может контролировать. Когда все, что ему остается — это искать, бежать по следу их хлебных крошек.       Я сильнейший маг современности, и всё, что я делаю — глотаю пыль от чужих следов.       На планшете всплыло уведомление:       «Старейшины требуют твоего присутствия»       Он не удивился. Конечно. Они всегда появляются, когда боятся. Зал был таким, каким он его помнил. Слишком просторный. Слишком темный. Слишком… мертвый. Семь ширм, за ними семь голосов, семь лиц. Семь дрожащих теней прошлого, которые называют себя Советом.       Сатору вошёл, как входят в места, где давно ничто не живёт. Прямо. Медленно. Шаги — гулкие, уверенные. Лицо — закрытое. Взгляд — усталый на столько, что его видно даже через плотную повязку. Он знал, кто за каждой ширмой. Каждое старое, уродливое лицо. Каждую морщину страха, зависти, жадности.       Но им важно было играть в эту игру: «Анонимная власть». «Традиции». «Обряды». Смешно и жалко. Но это — правила. Сатору ненавидел их, но приходилось играть в эту идиотскую игру. Будто все это по-настоящему имеет значение.       Сатору остановился в центре. Ни поклонов, ни жестов. Он не обязан. В воздухе висело напряжение. Сухое и колючее. Как будто кто-то разлил в помещении страх, но не проветрил. Он чувствовал: они напуганы. Как всегда. Как каждый раз, когда сталкиваются с тем, чего не могут прочесть в книгах. Сталкиваются с тем, что не вписывается в систему.       Вас пугает не Кимико. Вас пугает сама мысль, что вы больше не управляете. Кучка жалких кретинов. — Клан Годжо скрывал это?       Голос был старым, дрожащим, но с напускной строгостью. Как будто искусственно наделённый авторитетом. Сатору не ответил сразу. Он стоял в центре круга, руки в карманах, повязка на месте, взгляд — направленный в никуда. — Скрывал что, простите? — отозвался он наконец. — Сад? Дерево? Или свою склонность к поэтичным легендам? — Не издевайся, Сатору. Ты знаешь, о чём мы. — Знаю, — кивнул он. — О «страшном оружии», которое мы, конечно же, хранили под боком, чтобы в нужный момент разрушить устои. Какой у нас там сегодня жанр? «Тайная угроза из глубин прошлого» или «Эпоха пробуждения проклятых»? — Это серьёзно! — Нет, — перебил Сатору, — это смешно. — Он сделал шаг вперёд. Один. Потом второй. — Никто не знает, что она такое. Ни вы. Ни я. Никто не знает, опасна ли она вообще. Но вы уже хотите её убить. Как всегда. Я знаю, решение уже принято, не так ли?       Тишина. Затем — один за другим — голоса: — Мы не можем рисковать. — Мы отвечаем за жизни людей. — Мы обязаны сохранить порядок. — Ох, пожалуйста, — устало бросил Сатору. — Не притворяйтесь, что вас волнует кто-то, кроме вас самих. Вы боитесь не девчонки. Вы боитесь, что не контролируете её.       Он остановился. Повернул голову чуть вбок. — Я отказываюсь. — Что? — Я не собираюсь убивать её. Пока не пойму, что происходит.       В зале стало тише. — Ты нарушаешь прямой приказ Совета?       Сатору усмехнулся. Тихо. Опасно. — Заставьте меня. Давайте. Встаньте, поднимите свои дрожащие руки и заставьте меня.       Тишина. Долгая. Они молчали. Потому что знали — не могут. Сатору повернулся к двери. — Как всегда. Много слов, ни одного действия. Спасибо за встречу. Постараюсь не уснуть от скуки в следующий раз.       Он шагнул прочь и, не оборачиваясь, бросил: — Вы боитесь Кимико? Зря. Вам следовало бы бояться меня.       Дверь закрылась.       Глухо.       Он вышел из зала Совета с таким видом, будто провожал на пенсию весь мир. Внутри только одно: злость, не яркая, не острая, а глухая, тупая, уставшая.       Кучка дряхлых кретинов. Тратят моё время, чтобы обсудить решение, которое приняли ещё до того, как я вошёл в зал.       Они не ждали от него согласия. Им не нужен был его голос. Им нужно было обозначить «участие», чтобы потом можно было сказать:       «Годжо одобрил. Он сделает это.»       Он вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Сатору достал телефон. — Идзити, — сказал он, как будто уже продолжая разговор. — Поехали. В особняк. — Сейчас? — удивился голос. — Уже. — Старейшины готовят охоту. Значит, мы начнём раньше них.       Он отключился, не дожидаясь ответа. Сатору уже давно бросил клич своим людям — тем, кому доверял. Теперь ему оставалось только ждать пока кто-то обнаружит ее след, каждый из них искал её. Случайные камеры. Блуждающие сигналы. Незарегистрированные всплески энергии. Любая зацепка — в работу. Но ему нужно больше. Он должен понять, откуда всё началось.       Идзити вёз его молча. Только дорога и серое стекло окна. Сатору не смотрел наружу. Почти час спустя машина остановилась у ворот особняка клана Годжо. Сатору вышел. Медленно. Он не спешил. Ненавидел это место. Не мог тут дышать.       Особняк смотрел на него, как молчаливый старик, который знает, что ты не хочешь быть рядом, но всё равно ждёт. Он шагнул через порог. Тишина внутри была как воздух под водой.       Сатору оказался в центральном зале. Шикарный. Высокий. Мягкий свет, идеальная симметрия. Слои пыли и грязи скрывающие жизнь, что была тут много лет назад. Красиво. Холодно и пусто. Он стоял посреди этого зала. Руки в карманах. Глаза устремлены в потолок.       С чего начать? С чего начать, если ты знаешь, что ответы здесь… но они прячутся за каждым шорохом прошлого?       Он не двигался. Пока. Начал движение только спустя несколько минут, когда нашел в себе силы сделать первый шаг. Из одной комнаты в другую, медленно. Не потому что не знал, куда идти, а потому что не хотел идти вообще.       Особняк клана Годжо дышал глухо. Как будто каждая стена знала, кто здесь главный, но не могла сказать это вслух. Он шёл мимо мебели, которой никто не касался годами. Мимо зеркал, в которых отражался не он. Мимо энергии, которая не исчезла. Она просто пропиталась в пол, в стены, в сам чертов воздух, который был ему противен. Сатору чувствовал это. В каждой пылинке. В каждом скрипе паркета. Он был один. Все остальные мертвы и он не мог понять, рад он этому или нет.       Сатору открыл очередную дверь — и его ударила волна воспоминаний. Вот — кухня. Пустая. Только запах прошлого, притаившийся в углах. Он идёт по ней — и на секунду видит её. Няня. Красивая, нежная, до тошноты заботливая и ласковая. Её сгорбленная фигура стоит у плиты с деревянной ложкой в руке. Она варит овсянку — ту самую, пресную, бесцветную, ненавистную. Он помнит этот запах. Помнит, как отказывался есть. Помнит, как его заставляли.       Сатору проходит мимо, не останавливаясь. Она уже мертва. Жаль, хорошая была женщина и пахло от нее всегда приятно: цветами и летом.       Он выходит в коридор. Следующая дверь — старая детская. На полу — ковёр, на нём — поломанная игрушка. Машинка, цветастая, железная, тот самый автобус из мультфильма «Скуби Ду» — он помнит её. Помнит, как вернулся домой и обнаружил, что её разбил кузен. Этот мерзкий мальчишка старше Сатору на восемь лет. Скучный. Завистливый. Тот, кто всегда ждал момента, когда можно испортить, сломать, унизить. Он сидел за дверью, выжидая, когда Сатору уйдет из дома, а потом разбивал всё, что Сатору любил.       Теперь ты гниёшь. Под землёй. А я всё ещё помню.       Следующая комната. Дверь отцовского кабинета. Сатору смотрит и видит, как она открывается. А в дверях — он. Отец. Он стоит перед ней, высокий, с зализаными волосами, глаза — сталь, мертвые, холодные. Он раздражен, разочарован, отец всегда разочарован. Он смотрит на него своими глазами, глазами, которые каждый раз говорили:       «Ты не соответствуешь.»       «Ты недостаточно.»       Сатору проходит мимо. Не сбавляя шага.       Иди к чёрту. Ты умер, не успев понять, кто я есть. И даже это… не остановило тебя от того, чтобы продолжать смотреть на меня из тьмы.       Он идёт дальше. Из комнаты в комнату. Открывает двери. Молчит. И делает вид, что не замечает всех, кто идёт следом. Всех, кто когда-то называл себя его семьёй. Теперь они под землёй. Но всё ещё смотрят. С тем же презрением. С тем же недовольством. С тем же:       «Ты должен был быть другим. Ты должен быть лучше, больше, сильнее. Подчинись!»       Сатору сжимает кулаки. Он с удовольствием бы вышел сейчас наружу, сел бы прямо на влажную траву и смотрел. Смотрел как это место горит. Полыхает. Исчезает в пламени самого ада. Как оно спускается вниз к дьяволу. Он хочет смотреть на пепел и тлеющие угли, а не бродить по комнатам, которые ненавидит одну больше другой.       Он открывает очередную дверь. И за ней — тишина. Никаких лиц. Никаких голосов. Только пыль. И книги. Архив.       Архив находился в самой глубине особняка, за дверью, покрытой слоем столетий истории. За старыми замками, которые скрипели так, будто всё ещё пытались не пустить его внутрь. Сатору вошёл. Не думая. Не чувствуя. Бесцеремонно просто выломав дверь вместе с ржавыми петлями легким движением руки. Внутри было прохладно. Тишина стояла вязкая, будто здесь не просто не было людей — а сама идея времени здесь забыта. Он не хотел задерживаться. Ни на секунду дольше, чем нужно.       Руки двигались быстро. Папка за папкой. Рулон за рулоном. Свитки, пергаменты, списки, личные записи, приказы, данные, справки. Он просматривал бегло, но взгляд цеплял нужное с точностью снайпера. Каждое имя. Каждая дата. Каждое упоминание. Всё, что хоть как-то касалось её.       Кимико.       Сначала — обрывки. Сомнительные письма. Протоколы разговоров. Запись допроса, затёртая временем. Потом — больше. Генеалогическая таблица, где её имя вычеркнуто красным. Ритуальные бумаги с печатями, смазанными в спешке. Он листал и улыбался. Непривычно. Не злобно. Скорее… удивлённо.       Ты оставила за собой след, Кимико. Глубже, чем я ожидал дорогая. Ты теперь не просто тень или легенда. Ты — реальность, стоишь прямо здесь. Почти рядом.       Он достал старую коробку. Протёр рукавом пыль. И начал складывать всё, что могло быть полезным. Папки. Свитки. Фрагменты. Записки. Письма. Коробка тяжело опустилась в его руки. Он поднялся, не оборачиваясь.       Когда он вышел, воздух особняка показался ещё тяжелее. Сатору прошёл по холлу. Шаг за шагом. Мимо теней. Мимо призраков. На пороге он остановился. Обернулся. Особняк стоял в тишине. Массивный, гордый и мёртвый.       Я вернусь. Но не за воспоминаниями. Не за ответами. А чтобы превратить тебя в пепел. Ты будешь гореть. И я буду сидеть на траве. И смотреть, как ты исчезаешь.       Он отвернулся и пошёл к машине. Коробка в руках. Имя в голове. Он опустил коробку в багажник с лёгким глухим стуком. Крышка хлопнула, как резкий, финальный аккорд. Сатору выпрямился. Провёл рукой по волосам. Хотел было сказать что-то Идзити и сесть в машину, но экран телефона мигнул.       Новое сообщение. От одного из тех, кому он доверял без слов. Один из тех, кто знал, кого он ищет. Он открыл.       «Обнаружен контакт с объектом.       Аи Кондо.       Контактировала с объектом в день побега.       (адрес прилагается)»       Сатору не сразу отреагировал, он просто смотрел на экран. Тишина вокруг стала гуще. Внутри что-то дрогнуло. Словно кто-то невидимый дотронулся до груди изнутри. Пальцами. Осторожно. Она была не одна в тот день. Она говорила, смотрела, оставила след. Еще один. И этот след теперь в руках Сатору. Он повернулся к Идзити, протянул ему экран с адресом. — Сюда. Срочно.       Идзити кивнул, не задавая вопросов. Сатору сел в машину. Дверь закрылась — и всё вокруг стало глухим, как под водой. Он смотрел вперёд. Но видел не улицу. Видел её. Испуганное лицо, спрятавшееся за рыжими локонами; безумные глаза, полные янтаря; тонкие пальцы, пытающиеся скрыть за губами крик ужаса и непонимания. Она где-то там, на расстоянии вытянутой руки. Сатору стоит только еще немного постараться, дотянутся. И он бы смог почувствовать шелк этих волос, ее волос. Ее правды.       Он сжал руку в кулак. Медленно. Пальцы дрожали.       Почти. Почти рядом.       Машина тронулась с места. И город поплыл за окнами — как будто сам вёл его к ней. Идзити остановил машину у неприметного здания на окраине Токио. Три этажа, серая плитка, узкие окна — офис, как тысячи других. Но здесь было важно не что снаружи, а кто внутри.       Сатору вышел. Не оборачиваясь и не глядя по сторонам. Он знал, куда идти. Информатор дал координаты до двери, той самой. Адвокатская контора. Тишина. Белый коридор. Несколько кабинетов. Он прошёл мимо стойки, не обратив внимания на секретаря. Даже не глядя — помахал рукой в сторону того, кто ждал его у стены. Информатор кивнул. Коротко. Словно говорил:       «Дальше ты сам.»       Сатору подошёл к двери. Никаких колебаний, просто открыл. Внутри был кабинет. Чистый, пустой, просторный, даже почти приятный. Один стол. Пара стульев. И она. Молодая, симпатичная девушка, очень милая хоть и немного растрёпанная, будто ехала сюда в спешке. Глаза — широкие. Полные растерянности. Она смотрела на него, как смотрят на кого-то, чьё имя знают по новостям, но никогда не ожидали увидеть вживую. Он остановился, посмотрел на неё и улыбнулся. Мягко. Чуть-чуть. Словно говорил:       «Я не причиню тебе вреда.»       Сатору медленно подошёл и сел напротив. Без резких движений. Без давления. — Всё хорошо, — сказал он. Голос — тёплый, спокойный.       Девушка сглотнула. Пальцы сцеплены на коленях. — Я… я не совсем понимаю, зачем я здесь.       Сатору слегка кивнул. — Это нормально. Ты здесь не потому, что сделала что-то не так. Ты просто кое-кого встретила, и я хочу поговорить об этом.       Он откинулся в кресле. Поза — расслабленная. Но взгляд — сосредоточенный. Она смотрела на него. Всё ещё напряжённая. Всё ещё напуганная.       Ты её видела, своими собственными глазами. Ты говорила с ней. Ты знаешь, как она звучит, когда молчит. А я — до сих пор нет. Даже завидно. — Хочу уточнить, — сказал Сатору, легко склонив голову. — Ты видела девушку. Красивая. Рост — чуть выше среднего. Рыжие волосы, длинные. Глаза… — он хмыкнул. — Безумные. Выражение лица — как будто она знает все на свете. Характер скверный, невыносимый. Кимоно — белое, перепачкано чем-то красным.       Аи медленно кивнула. — Да. Мы с друзьями… мы подобрали её недалеко от Токио. Она сидела у дороги, выглядела… странно. Мы решили, что она, наверное, косплеерша. Мы ехали на Комиккон, так что предложили ее подвезти.       Сатору молчал. Слушал. Ни одна мышца на лице не дрогнула. — Она… вела себя странно? — спросил он. — Что-то делала? Причинила вред? Может, была агрессивной? Аи качнула головой. Пальцы снова сцепились на коленях. — Нет. Она была… испуганной. Как будто кто-то… с ней плохо обращался. Замкнутая. Но вежливая. Тихая. Не то чтобы прям приветливая, но… добрая. По-своему.       Сатору чуть откинулся назад. Щёлкнул пальцами — привычное движение, когда думает. — Что было дальше? — Мы приехали на Комиккон, — ответила Аи. — Просто гуляли. Пили. Шутили. Она начала… немного открываться. Смеялась. Расслабилась. — Она на секунду замолчала. — Но потом… я потеряла её.       Сатору поднял бровь. — Потеряла? — Да. Было много народу, а я была… не в лучшей форме, она будто просто исчезла.       Он посмотрел прямо ей в глаза. — Ты знаешь, где она сейчас? — Нет, — прошептала Аи. — Я… пыталась найти её. Я правда пыталась. Но она словно… растворилась.       Сатору молчал. Долго. Смотрел. Он верил. Это была не ложь. Не игра. Не прикрытие. Это была просто человеческая встреча. С тем, кто прятался от мира и впервые вышел на свет.       Аи всё ещё сидела напротив, сжав пальцы в замок. Плечи напряжены. Глаза — бегают, как у подростка, которого застукали с мамиными сигаретами.       Сатору улыбнулся чуть шире. — Расслабься. Ты не под следствием. Наоборот — ты помогла.       Аи кивнула, опуская глаза. — Мой друг отвезёт тебя домой. Ладно? Все будет хорошо, тебе не о чем беспокоиться.       Она встала, подошла к двери. Рука уже на ручке. Но… она обернулась. — А… Почему вы её ищете?       Сатору смотрел на неё спокойно. Чуть прищурился. — У неё проблемы, — сказал он. — А вы… поможете ей?       Он кивнул. Один раз. Аи улыбнулась. Тихо и тепло. — Она… странная. Но, мне кажется, она… хороший человек. Просто сломанный. — Как и все мы, — согласился Сатору       Он кивнул снова, и Аи ушла.       Он вышел на улицу чуть позже. Руки в карманах. Поза — ленивая, усталая. Плечи расслаблены, но в глазах что-то затаилось. Солнце клонилось к горизонту. Небо медленно окрашивалось в золото, в дымчатый розовый. Сатору остановился. Закрыл глаза. Вдохнул. Вечерний воздух был тёплым. Пыльным. Живым. В голове промелькнула мысль, быстрая яркая, как ее лицо, глаза. Сатору выдохнул и ушел.