Из моего в твое время

      Ночная улица, как разлитая тень, сворачивалась в закоулки. Кимико ехала на спине МакТеня, и, возможно, это был самый абсурдно-счастливый момент в её жизни. — Влево! — крикнула она. — Слишком поздно! — засмеялся он и свернул так резко, что какой-то студент в наушниках отпрыгнул в сторону, выронив стакан кофе.       Они смеялись. Она пела. Танцевали под фонарями. МакТень крутился с ней, как с фарфоровой куклой на спине, а потом взлетал, подпрыгивал, вертелся, распугивал прохожих. — Вы в порядке? — окликнул кто-то из-за поворота. — Мы — прекрасны! — прокричала Кимико, смеясь. — Мы — безумие с маршмеллоу!       Они были… не из мира. Словно город сделал исключение и отпустил этих двоих гулять среди своих улиц без правил. — Знаешь… — сказал он вдруг, слегка повернув голову в сторону их чердака, — кажется, тень сегодня вошла туда раньше нас.       Кимико почувствовала, как воздух стал плотнее. Она подняла голову. Посмотрела в сторону их убежища. В окно. — Нам всё равно нужно подняться, — сказала она спокойно.       Но внутри всё оборвалось. Всё беззаботное, тёплое, детское умерло. Как платье, сброшенное на пол перед боем. МакТень не стал спорить. Он просто подхватил её повыше, и они пошли.       Когда они поднялись на чердак, дверь была открыта. Внутри царила тишина, натянутая, как струна. Гето сидел в центре комнаты. Уверенно. Привычно. Как будто это его место. Как будто они — гости.       По периметру — семь человек. Его люди. Не шумные. Не показные. Но опасные. Они были не телами. Они были инструментами. И в углу, свернувшись, как сломанная кукла, лежал Либерио. Кровь. Вздувшееся лицо. Ребра, которые явно не должны были так дышать. Кимико не дрогнула, не отшатнулась, даже бровью не повела.       Она вошла как королева. Как проклятие. Как ледяной нож. Тот, кто целовал Сатору, был кем-то другим. А эта была той самой. Королевой Огня.       Он сидел по центру комнаты на полу, словно этот дом всегда принадлежал ему. Не скован, не напряжён. Как будто всех здесь уже не существует — кроме него. Поза — нарочито расслабленная. Руки сцеплены. Голова чуть наклонена набок, как у хищника, рассматривающего добычу. А взгляд — сверкающий. Спокойный. И пугающе пустой. — Вот ты где, — сказал он, голос был тихим, будто он говорил с любимым учеником. — Оомори. Столько времени я слышал о тебе. Столько раз представлял, как мы встретимся. — Он наклонился вперёд, чуть заметно. — Я даже немного волнуюсь. Надеюсь, не разочарую.       Кимико не замедлила шаг. Она подошла, опустилась на корточки напротив него — грациозно, точно, как хищник напротив хищника. Глаза её были холодными. Голос — ровным. Без тени страха. — Так это ты — Сугуро Гето. Тот, кому я собиралась всадить нож под рёбра. Думала, ты явишься раньше, видимо, переоценила тебя.       Он засмеялся. Слишком громко. Слишком искренне. Смех, в котором было что-то неестественное. Словно он услышал не угрозу, а признание любви. — Прелестно, — выдохнул он. — Такая искренность в наши дни — редкость. — Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Хотя я ожидал, что ты будешь… иначе пахнуть. Меньше огня. Больше гнили. — Увы, я не оправдала чьих-то больных фантазий, — отрезала она. — Ещё не вечер, Оомори.       Она посмотрела на Либерио в углу. Избит. Почти не двигается. — Вижу, ты уже показал свои намерения. — Я всего лишь вошёл туда, где меня не ждали. — Его голос стал мягче. Медовее. Опаснее. — Иногда дверь не закрыта потому, что тебе рады.       Гето хмыкнул. Почти театрально. — Такая умная. Такая хрупкая. — И всё же ты боишься подойти ближе, — сказала она, не отводя взгляда. — Я просто… смакую момент. — Он провёл пальцами по воздуху, как будто ловил запах её крови. — Мне нравится, как ты смотришь на меня. Пока ты ещё не знаешь, что именно во мне заслуживает твоего настоящего ужаса.       Она посмотрела на него внимательно. Всё в ней — контролируемое, но внутри что-то чуть дрогнуло. Потому что в его глазах не было угрозы. Было предвкушение. Она смотрела на него. Спокойно. Ровно. Но внутри собирала всё: интонацию, жесты, дыхание. Каждую мелочь, чтобы понять куда целиться. — Ты долго шёл к этой встрече, — произнесла она без особого интереса. — Долго плёл свои сети. Жертвовал пешками. Ставил ловушки. И всё для того, чтобы… увидеть меня здесь?       Гето склонил голову набок. Улыбка стала шире. Как у кошки перед мышью. — Ты недооцениваешь цену встречи, Оомори. — А ты переоцениваешь цену своих людей. — Она наклонилась вперёд чуть ближе, чтобы он видел: её голос даже не дрогнет. — Ты ведь отправил их в особняк Годжо. Отправил умирать.       Он ничего не ответил. Только продолжал улыбаться. Словно она рассказывала ему о погоде. — Ты знал, что их раздавят. Ты знал, что Сатору придёт, потому что сам направил его туда с помощью своей крысы. Ты знал, что я проснусь.       Её голос был холодным. Идеально ровным. — Ты бросил своих людей как камни в воду, лишь бы сделать трещину. — И трещина появилась, — спокойно сказал он. — Какая прекрасная цена за пробуждение старой легенды. — Легенды? — Кимико усмехнулась. — Или новой игрушки?       На миг в его глазах что-то дрогнуло. Не раздражение. Не злоба. Удовольствие. Он встал. Движение было плавным, почти ленивым. Но в нём чувствовалась сила. Хищная. Необратимая. Он прошёл вокруг неё медленным кругом, словно оценивая. — Ты всегда была ценной, Оомори. Не только как реликвия. Не только как артефакт. Но как… — он наклонился чуть ближе, к её уху, и прошептал, — …как оружие.       Кимико не шелохнулась. Не вздрогнула. — Ты ошибся адресом, Гето. Я не чей-то меч и уж точно не твой.       Он выпрямился, снова улыбаясь. — Все мечи когда-нибудь ищут руку. Ты ещё не знаешь, чью.       Она подняла на него взгляд. И впервые позволила просочиться наружу капле своего истинного презрения. — Мне плевать на то, кто сжимает рукоять. Если я сама решу, кому позволить сгореть.       Тишина сгустилась. И только МакТень, сидящий где-то в тени, тихо засвистел, будто оценивая удар.       Гето смотрел на неё так, будто видел сразу всё: кровь в венах, дрожь в костях, мысли за глазами. — Ты не выберешься, Кимико, — сказал он. Голос был почти ласковым. Словно отец, который рассказывает дочери, почему она никогда не сможет покинуть дом. — Ты можешь попытаться убить всех. Сжечь города. Исчезнуть. Но пока жив Годжо Сатору — ты останешься в цепях.       Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на пол между ними. Словно пророчество. — Клан Годжо не отпустит тебя. Никогда. — Он улыбнулся. — И он… он будет думать, что защищает тебя. Будет верить, что спасает. Но однажды… Однажды он поймёт: чтобы сохранить этот мир, ему придётся уничтожить тебя.       Кимико сидела ровно. Только дыхание стало глубже. Тяжелее. — Смешно, — сказала она.       Он провёл рукой в воздухе. — Я вижу механизмы, Оомори. Страх. Долг. Старейшин за его спиной. Я вижу систему, в которую он вплетён и в которой для тебя нет места.       Он медленно обошёл её, как танцор вокруг застывшей статуи. — Я знаю, как устроена твоя печать, Кимико. — Откуда? — спросила она, не оборачиваясь. — Я больше, чем ты можешь представить. — Его голос был мягким, как яд в вине. — Секреты Тоги… его ритуалы, его страхи… давно лежат у меня на ладони. Знания — это тоже оружие, Оомори. Но ты это знаешь лучше всех. — Голос его звучал почти ласково. — Документы, которые многие считали утерянными… я их нашёл. Ритуал, которым он наложил на тебя печать. И самое главное — зачем он это сделал. И почему, в конце концов, решил тебя запечатать в древе.       Тишина.       Только скрип половиц под его лёгкими шагами. — Ты можешь преодолеть Бесконечность, — произнёс он спокойно. — Единственная в этом мире. Единственная, кто может остановить Сатору Годжо. Не его враги. Не проклятые духи. Только ты.       Он остановился за её спиной. Голос стал тише. Холоднее. — И только тогда ты будешь по-настоящему свободна.       Кимико молчала. Сидела на корточках напротив Гето — словно зверь, присматривающийся к змее. Внутри всё холодело. Она чувствовала, что он знает слишком много. Слишком правильно говорит. — Ты нервничаешь, Кимико, — сказал он тихо, почти ласково. — Хотя держишься достойно. Знаешь, ты очень красивая, когда собираешься убивать.       Она усмехнулась. Колко. Словно плевок. — Продолжай. Раз уж собрался пугать меня — удиви.       Гето склонил голову набок, улыбнулся медленно, будто пробуя вкус своих собственных слов. — Давным-давно, — начал он, — задолго до того, как магия стала наукой, существовал народ, что жил ближе к духам, чем к людям. Народ айну. И среди них родилась девочка. Её глаза были слишком тёмными. Её кровь — слишком горячей. Её слова — слишком сильными. Она умела говорить с лесом. Останавливать воду. Разрывать ветер. И её боялись.       Он сделал шаг. Половицы скрипнули под его ногами. — Когда их земли захватили, а почти всё племя перебили, её вывели на площадь. Завязали руки. И бросили в огонь. Но прежде чем пламя поглотило её, она прокричала: «Я вернусь. Через тысячу лет. Я приду в теле своей крови. И сожгу всех вас до последнего.»       Он замолчал. Комната словно затихла, прислушиваясь к этому эху прошлого. — И тогда, — продолжил он, — началась охота. Столетиями искали потомка. Они забыли её имя, но помнили страх. Потому что знали: если её кровь выживет… Она сожжёт всё.       Он обошёл Кимико, как хищник вокруг добычи. — И Тога Годжо знал это. Он искал. Он боялся. Он надеялся… что если наложить цепь, загнать в тюрьму тело, то дух останется спящим. Но ты, Оомори, ты не спишь.       Он остановился за её спиной. — Ты — огонь, который они пытались затушить, прижав ладонями к костру, но ты горишь всё ярче.       Тишина. Тяжёлая, почти вязкая. Кимико сидела тихо. Внутри всё сжалось в маленький комок, а потом секунда — и она рассмеялась. Тихо. Резко. Без веселья. — Ты всерьёз думаешь, что я — проклятое дитя древней ведьмы? — Я думаю, — ответил Гето, — что кровь помнит.       Она поднялась медленно. Спокойно. — Я слышала эту сказку, — произнесла она. — Так же, как слышала тысячи других. Про древних монстров, про вечные проклятия, про судьбы, что горят ярче солнца.       Она посмотрела ему в глаза. Прямо. — Я — не обещанное дитя проклятия. Я просто обладательница настолько скверного характера, что встала у вас, идиотов, костью поперек горла.       Он улыбнулся. Тихо. Почти нежно. Он знал. Она боится. И страх был даже не в её теле. Он был в крови. И кровь… всегда помнит.       Гето всё ещё улыбался. Той самой мягкой, страшной улыбкой. И прежде чем Кимико успела понять, что происходит, его рука сомкнулась на её горле. Не резко. Не агрессивно. Тихо. Изысканно. Как будто это был танец. Она дернулась инстинктивно, но пальцы Гето сжались сильнее. Шум заполнил уши. Мир закачался.       Гето склонился ближе. — Видишь? — прошептал он, будто обучая. — Так легко потерять контроль.       Глаза Кимико затуманились. Тело стало ватным. И затем — темнота. Запах табака и благовоний впился в лёгкие, будто она вдыхала детство. Комната была тёплой, золотистой от света. Шум голосов, смех, звон бокалов.       Женщины и мужчины — красивые, живые — сидели вповалку на подушках, пили вино, рассказывали истории. И Кимико — девочка с озорными глазами и свободной душой — бегала между ними, смеясь, разливая вино, шутя и хохоча вместе со всеми.       Бордель. Дом. Любовь.       Она чувствовала себя нужной. Любимой. Семья из огня и пряного запаха. Каждая женщина — её мать. Каждая рука — защита. И на этом тепле, на этом куске утерянного рая она почти забыла о страхе.       Почти.       Грохот.       Дверь распахнулась с силой урагана. Кимико обернулась — и мир обрушился. На пороге стоял он. Высокий. Ледяной. Безжалостный. Тога.       Его глаза были льдом, за которым не было ни жалости, ни тепла. Только пустота. Он смотрел прямо на неё. И она закричала. Не имя. Не слово. Крик ужаса, животного, бессильного. Кимико попыталась убежать, но ноги не слушались. Тело будто вросло в землю. Тога шагнул вперёд. Руки тянулись к ней. Ближе и ближе.       Она рванулась снова, и — проснулась.       Кимико резко вдохнула. Грудь горела, на губах — вкус крови. Потолок был чужим. Серым. Не узнаваемым. Она приподнялась на локтях. Комната вокруг была пустой. Голые стены. Один грязный матрас. Окно без штор. Сердце било в груди, как пойманная птица.       Где она?       Как долго она была без сознания?       Её рука дрожала, когда она коснулась своего горла. Следы на коже были холодными, как напоминание. Она была жива.       Но какой ценой?       Кимико поднялась на ноги. Ноги дрожали, но она не позволила себе упасть. Она осмотрела комнату. Голые стены. Матрас в углу. Пыль в воздухе. Никаких ориентиров. Никаких окон, через которые можно было бы сбежать. Только одно — дверь.       Где она?       Она судорожно пыталась вспомнить. Что знала о Гето? Что слышала в снах Сатору, когда он говорил о нём? Харизма. Холод. Стратегия. Тот, кто никогда не действует импульсивно. Кто улыбается, пока планирует твою смерть. Она сжала кулаки. Недооценила его, загорелась и позволила ему себя поймать.       И тут — дверь распахнулась. Грохот металлических петель резанул по ушам. На пороге стоял он. Гето. Всё такой же спокойный. Всё такой же улыбающийся. Всё такой же смертельно опасный. Рядом с ним мужчина. Странный. С лицом, будто вылепленным из воска. Мёртвые глаза. Ничего живого.       Кукла.       Инструмент.       Тень.       Кимико выпрямилась. Выдохнула медленно. Натянула на лицо ту самую улыбку, которую носила в снах. Легкую. Беззаботную. Пренебрежительную.       Ты хочешь видеть во мне слабость, Гето? Не получишь.       Он сделал несколько шагов в её сторону. — Рад видеть тебя в сознании, Оомори, — сказал он мягко, почти как старый друг, пришедший проведать больную.       Она склонила голову чуть вбок, будто рассматривала его как надоедливого покупателя в магазине. — О, так ты ещё и заботливый, — промурлыкала она. — Почти тронута.       Гето улыбнулся шире. — Я всегда забочусь о своих гостях, — сказал он. — Особенно о таких… исключительных.       Гето остановился в нескольких шагах от неё. Улыбка медленно таяла с его лица. Осталась только холодная ясность. — Я не буду ходить вокруг да около, Кимико, — сказал он. Голос был спокоен. Даже мягок. Как будто он объяснял что-то очевидное, простое, неизбежное. — Я собираюсь уничтожить Токийский Магический Техникум. Забрать одно… уникальное проклятие. То, что может изменить весь мир магов. Сломать старую систему и создать новую.       Он посмотрел на неё пристально, изучая каждую реакцию. — Но для этого… — он сделал короткую паузу, давая вес словам. — Сатору Годжо должен уйти с пути.       Кимико не шелохнулась, но внутри всё будто опрокинулось. Гето склонил голову, словно сочувствуя. — Ты должна понимать. — Голос стал чуть тише. Почти интимным. — Его смерть нужна не только мне. Она нужна нам обоим. — Он сделал шаг ближе. — После всего, что с тобой сделали в клане Годжо… После всех этих лет, когда ты была для них оружием, легендой, аномалией…       Он усмехнулся. Жестко. Грязно. — Ты правда думаешь, что для него ты — человек? Что для него ты — кто-то, кого можно «любить»? Нет, Оомори. Ты всегда будешь для него и для клана Годжо вещью. Историей. Символом. Трофеем, который нужно удерживать. Инструментом, который нужно контролировать.       Он смотрел на неё, не мигая. Каждое слово резало. — Даже если он сам этого не осознает. Даже если он верит, что защищает тебя. Он будет держать тебя на цепи. Будет бояться отпустить.       Его голос стал ниже, тяжелее: — Потому что в тебе течёт кровь той, кто должна была сжечь их мир дотла.       Тишина упала на комнату. Гето ждал. Наблюдал. Как медленно, очень медленно в ней что-то разгорается. Не слабость. Не страх. Ярость. Лицо Кимико менялось с каждым его словом. Сначала лёгкая усмешка. Потом — дрожь в уголках губ. Потом — слёзы, которые начали блестеть в глазах, предательски быстро. Её улыбка таяла. Как лёд под жаром боли.       Вся она — её тело, её взгляд — говорила о глубокой, разрывающей сердце обиде. О разочаровании. О боли, которую нельзя было заткнуть красивыми словами. Она боролась. Боролась изо всех сил, чтобы не сломаться. И всё-таки заговорила.       Тихо.       Глухо.       Словно вырывая слова изнутри. — Я убью Сатору Годжо, — сказала она.       Гето замер. На мгновение. Его взгляд стал ещё внимательнее. Острым. Скальпелем. Он смотрел на неё изучающе. Как хирург смотрит на орган перед разрезом. Победная улыбка тронула его губы. Но потом — что-то изменилось.       Он засмеялся, глумиво. — Почти поверил, — сказал он. — Почти.       Он подошёл ближе. — Ты врёшь лучше, чем все те, кого я когда-либо знал, Оомори.       И Кимико поняла: её ложь не прошла. Все эмоции в глазах исчезли. Слёзы ушли как по щелчку пальцев. Выражение лица снова стало каменным. Холодным. Как скала, отбивающая удары молотка.       Гето больше не улыбался мило. Он резко схватил её за волосы. Дёрнул вниз. Она вскрикнула — больше от неожиданности, чем от страха. Он бросил её на грязный матрас. Прижал плечами к полу, скручивая руки за спину так жестоко, что в суставах хрустнуло. Кимико взвыла от боли. Гето навис над ней, прижимая её ноги своим телом, будто удерживал дикого зверя. — Ты всё равно дашь мне то, что я хочу, — прошипел он. Его дыхание было тёплым, мерзким на её коже. — Либо по своей воле… Либо через пепел.       Он склонился ниже и в его голосе было обещание. Обещание конца. Гето всё держал её, сжимая запястья так сильно, что в венах стучала боль. Он повернул голову к мужчине с мёртвым лицом, стоявшему у двери. — Начинай, — сказал он лениво, будто давал команду начать игру.       Потом снова посмотрел на Кимико, сжавшуюся под ним. — Если меч не хочет резать, — тихо произнёс он, — значит, нужно схватить его правильно. — И заставить его сжечь.       Мужчина подошёл. Его движения были странно плавными, лишёнными жизни. Как у марионетки на нитях. Кимико зашипела от ярости, попыталась вырваться, но Гето вдавил её в матрас сильнее, словно приколол к земле. Мужчина опустился на колени рядом. Одной рукой — лёгкой, почти ласковой — он положил ладонь на голову Кимико. Тепло чужой кожи обожгло её. Она задохнулась. Вторую руку он положил на голову Гето.       Замкнул цепь.       И тогда — началось. Кимико почувствовала, как под её кожей что-то взрывается. Как все её мысли рассыпаются. Как будто она падает, проваливается в пустоту. Шум ушёл. Тело исчезло. Она тонула. Тонула в себе. Падение было долгим. Бесконечным. Она слышала обрывки голосов, запахи, прикосновения.       Детство.       Боль.       Огонь.       Любовь.       Предательство.       Всё смешивалось в один нескончаемый вихрь.       И всё глубже.       И всё темнее.       И всё страшнее.       Темнота растворилась, и Кимико вновь ощутила своё тело. Она сидела на полу, на коленях, а перед ней стопки документов, доносов, писем. Пальцы были сжаты так сильно, что побелели костяшки. Ей только исполнилось тринадцать, но ей приходилось быть намного взрослее.       Тени плясали по стенам от тусклого света свечей. В комнате стояла тяжёлая, душная тишина. Тога ходил за её спиной. Медленно. Мерно. Шаг за шагом, словно наматывая на неё невидимую нить. Каждый его шаг заставлял её тело напрягаться ещё сильнее. Спина горбилась. Плечи поджимались. Каждая мышца — натянутая струна, готовая к удару.       Он остановился, и Кимико затаила дыхание.       Тога опустился за её спиной. Так близко, что она чувствовала тепло его кожи. Его длинные волосы цвета платины щекотали её шею. Запах — холодный металл, табак, что-то сладковато-ядовитое. Его голос был почти ласковым. Почти. — Ну? Что ты думаешь?       Она застыла. Мозг работал лихорадочно, пытаясь подобрать ответ. Не правильный. Удовлетворяющий. Она сглотнула. — Думаю… — её голос был сдавленным, — что лучший вариант — казнь.              Тога улыбнулся. Она не видела этого, но почувствовала, как спазм на собственной коже. Он не отстранился, наоборот, стал будто еще ближе, от чего кожа горела в местах соприкосновения. — Почему?       Она выдохнула медленно. Вычисляя. Взвешивая каждое слово. — Потому что этот человек слишком верит в свою идею. Если его пощадить… если наказать иначе… Он не сломается. Он найдёт новых сторонников. И мне кажется, что он обязательно вернётся.       Голос её дрожал едва заметно, но Тога слушал, и тогда он протянул руку. Пальцы — почти мягкие, почти ласковые — легли ей на макушку. Он трепнул её по волосам, как ребёнка. — Что ж, будь по-твоему, — сказал он.       И в этих словах не было радости, только приказ. Кимико замерла. Стала ещё меньше. Ещё тише. И только в груди билось что-то тихое, почти незаметное: страх. Тьма снова прорвалась, и теперь Кимико стояла на сырой земле перед особняком.       Вокруг ночь. Холодная, глухая. Рядом — Тога, Элоан и несколько безликих членов клана Годжо. Перед ними мужчина на коленях — связанные руки, глаза, полные ярости. Он плевал им в лица проклятиями. — Ты безумец, Тога! — кричал он. — Ты проклят! Ты умрёшь, и я хочу видеть, как тебя разорвёт на куски!       Кимико дрожала. Её тело уже не принадлежало ей. Каждая клетка была натянута, как рваная ткань на ветру, но она стояла молча. Тога засмеялся. Жестоко. Громко. Пусто. Смех, от которого хотелось сжаться, закрыть уши, спрятаться в землю. Он подошёл к стойке, где лежала катана. Взял её нежно, будто держал ребёнка, провёл пальцами по клинку с такой любовью, что у Кимико на секунду перехватило дыхание.       А потом он подошёл к ней. Положил её маленькую ладонь на рукоять. Тепло его руки обжигало. Кимико смотрела на него снизу вверх. Глаза, полные ужаса.       Он издевается надо мной. — Сегодня, — сказал Тога, не глядя на пленника, — тебе окажут честь. Тебя казнит не солдат. Не слуга. Тебя казнит она.       Её дыхание сбилось в горле встал ком. Она не могла пошевелиться, но Тога наклонился ближе, приобнял её за плечи словно подталкивая и повёл вперёд. Катана дрожала в её руках. Слишком тяжёлая для ее рук, что никогда не держали оружия. Мужчина на коленях смотрел на неё, и в его взгляде не было страха. Было сочувствие. Он даже улыбнулся, прежде чем покорно склонил голову. — Давай, — прошептал он. — Ты должна сделать это.       Слёзы катились по её щекам. Беззвучные, бесконечные, жалящие. Она подняла меч и опустила его.       Первый удар.       Лезвие врезалось в шею, но не перерубило её. Кровь брызнула в лицо. Тёплая. Липкая. Слишком настоящая. Мужчина вздрогнул, но не закричал. Она всхлипнула, некая сила ударила ее изнутри, и Кимико снова подняла меч, сопротивление было бесполезно.       Второй удар.       Третий.       Четвёртый.              Руки дрожали. Катана соскальзывала. Кровь текла по её рукам, по одежде, по щекам.       Пятый.       Шестой.       Седьмой.       Каждый удар был хуже предыдущего. Хуже пытки.       Восьмой.       Девятый.       Десятый.              И только потом, наконец, с хрустом, шея сломалась. Голова упала в грязь. Кимико стояла, дрожа всем телом. На губах — кровь. На щеках — слёзы. В животе — боль. Она бросила катану на землю. Отшатнулась и вырвала прямо на траву, судорожно всхлипывая. Мир качался. Мир проваливался.       И сквозь шум крови в ушах она услышала, как Тога засмеялся. Смеялся так, словно это был самый прекрасный спектакль, который он видел в своей жизни.       Темнота снова сомкнулась вокруг Кимико, и когда она открыла глаза, мир изменился. Она сидела в лохани. Вода горячая. Почти обжигающая. Тело дрожало. Она прикрывала себя руками, словно это могло защитить. Слёзы катились по щекам. Воздух был насыщен запахом сырого дерева и мыла. И чем-то ещё. Чужим.       Тога сидел рядом. Тихий. Улыбающийся. Он аккуратно, почти нежно, проводил влажной тканью по её спине. Словно заботился. — Я горжусь тобой, — сказал он. Голос был мягким. Почти ласковым. Кимико вздрогнула. Тога хмыкнул. — Когда я убил своего первого человека, — продолжил он, — я был таким же ошарашенным.       Он произнёс это с лёгкой улыбкой, будто вспоминал вкус экзотического фрукта. Будто убийство было приключением и сладким воспоминанием. Кимико молчала. Только слёзы. Только дрожь.       Он провёл тканью ниже, вдоль позвоночника и задел место на её спине, где недавно появилась печать. Тугая. Горячая. Жгущая даже через воду. Кимико вздрогнула. Всхлипнула. Инстинктивно сжала кулаки. Тога усмехнулся. — Скоро боль пройдёт, — сказал он. — Ты даже забудешь, что она там есть.       Он опустил ткань в воду. Плеск. Тишина. — Если будешь послушной… — его голос стал ещё ниже, шепчущий, затягивающий, — печать не активируется. Не будет боли. Не будет контроля.       Кимико сжалась сильнее. Кулаки дрожали под водой. Тога легко рассмеялся настоящим смехом. Тёплым. Радостным. Как будто смотрел на капризного ребёнка. Он провёл пальцами по её мокрым волосам. Тонкими, легкими движениями, словно пряди были нитями его куклы. — Мне нравится, когда ты злишься, — сказал он. — Это делает тебя… живой.       Он взял прядь волос между пальцев. Накрутил её на палец и отпустил. Плеск. Тишина. Слёзы. Кимико сидела, обхватив себя руками, дрожа в горячей воде, а Тога всё продолжал улыбаться. Как садовник, поливающий своё самое любимое растение.       Тьма, долгие, давящие слои кошмаров и вдруг… Кимико снова открыла глаза. Первое, что она увидела — лицо Гето. Слишком близко. Его глаза горели безумным восторгом. Искренним. Почти священным. Он всё ещё держал её руки, впечатывая в пропахший болью и металлом матрас. Держал так сильно, что пальцы Кимико были лишены ощущения, но сопротивляться она больше не могла.       Сил не осталось. Тело её было холодным. Тяжёлым, как камень, затянутый в воду. Кровь стекала по щекам. Не от ударов. Кровь шла из глаз, из ушей, из носа. Губы распухли от бессильного напряжения. Зубы гудели тупой болью, она так сильно сжимала челюсти, что чуть не сломала их. Дыхание было рваным, слабым. Она не могла даже говорить. Словно её тело больше не принадлежало ей.       Мужчина с мертвенным лицом, тот, что провёл через неё этот кошмар, медленно встал. Отошёл на несколько шагов назад, бросив взгляд на Кимико как на сломанную куклу. — Дальше нельзя, — сказал он спокойно, как будто обсуждал погоду. — Тело не выдержит.       Гето медленно моргнул. Посмотрел на Кимико, словно размышляя, стоит ли ему плевать на предостережение. Он медленно отстранился и словно в театре нарочито вздохнул с преувеличенным сожалением. — Жаль, — сказал он. — Это было… действительно интересно.       Он отпустил её руки. Вся её фигура — сплошная тень боли и унижения. Гето поднялся на ноги, поправил свою одежду с нарочитой аккуратностью. — Мне нужно обдумать это, — лениво бросил он.       И, как ни в чём не бывало, направился к выходу. Не оборачиваясь. Оставляя за собой кровь, тишину и разрушенную душу.       Тишина висела в комнате, густая, как кровь на полу. Кимико осталась там, где её бросили.       На грязном матрасе, в своей очередной клетке. Она лежала без сил, пустая. Тело не слушалось. Медленно, почти незаметно, она подняла руку, слабой ладонью смахнула кровь со щеки. Жест неуверенный, дрожащий. Как у ребёнка, который пытается стереть слёзы, но не успевает за их потоком. Пальцы скользнули по лицу. Кровь осталась на коже.       Кимико перевернулась на бок, подтянула колени к груди, сжалась сама в себя. Маленькая. Незащищённая. Слабая. Обняла себя руками. Словно пытаясь не дать собственной душе высыпаться наружу. Её взгляд застыл в одной точке. Никаких слёз. Никаких криков. Только глаза, полные ненависти, а внутри — бесконечный список лиц. Лиц тех, кого она когда-либо хотела убить. Тех, кто заслужил. Тех, кто стоял у истока её боли.       Она дрожала. Каждая судорога била по сердцу. По памяти. И сквозь сжатые губы, едва слышно, как молитву, как заклятие, она шептала: — Сожгу… всех сожгу…