Детская кровь

      Сколько себя помнит Узи, она всегда удивлялась напору этого мальчишки-оборванца, который постоянно лезет меж двух дерущихся быдло только ради того, чтобы вставить свои пять копеек. Но тот делал это не из-за своего ужасного характера или со злым умыслом, скорее наоборот, он пытался успокоить тех, кто напрасно бросается кулаками, ну, как тот кот из мультика детства: кот Леопольд. Но, по правде, которую знает только Дверьченко, делает это он по большей части ради того, чтобы впечатлить девушек, окружающих его вдоль и поперёк чуть ли не всегда. Удивляться, когда тот так просто заводит новые знакомства, чего стоит его неповторимый «разговорный» напор, который редко, но метко раздражал девчушку, когда тот в старые вечера постоянно ей написывал, игнорируя слова: «заткнись и не пиши мне больше». Дверьченко часто это говорила в живую, с глазу на глаз и так же часто отправляла в сообщениях. Но друг того времени не особо брал во внимание слова Узи, ведь он учится на ошибках исключительно при помощи боли. Так, несколько лет назад, после первого предупредительного удара Дверьченко в живот, тот понял, что не стоит к ней лезть с братскими объятиями. И в этот момент Узи точно так же, ничуть не меньше, удивлена его бесячиму напору и желанием выйти гулять именно сейчас, аргументируя это тем, что на счету каждая секунда, которые они тратят впустую из-за вопросов по типу: «да как ты успел дописать домашку?» Но единственное, что сейчас так неустанно тревожит её сердце и головушку, так это вид из её окна. Те следы никак не давали покоя, не вылетали из головы, заставляя чувствовать високосную боль из-за внезапно рухнувшего страха и омерзения. Вся облитая холодным потом, она рыскает вещи да потеплее, чтобы окончательно не замёрзнуть в этот весьма холодный, наступивший только-только вечер. Руки, дрожа, перебирают разные свитеры и спортивки, беспорядочно разбросанные на одной из больших длинных полок старого шкафа. Наконец, найдя в этой билиберде из тканей вещь, что точно не даст замёрзнуть, она встала с натёртых колен и поспешила накинуть на себя найденную с трудом одежду. После того как ворона накинула на себя прикид, она встала вкопанной посередине пустой комнаты, оглядывая каждый её периметр, каждый тёмный уголок, куда глаза обычно не суются по простой причине. Но, ничего подозрительного не сыща, подросток решилась снова взглянуть на причину её беспокойства, головной боли. Напуганная, встала у окна — давно знакомый вид, никаких изменений, бросающихся взгляду. Как мёртво птица лежала, так же и лежит, и следы никуда не пропали, хотя Узи бы хотелось их пропажи, чтобы каждый раз не ловить себя на мысли: «а кто это сделал?» или же «кто желает мне зла?», ведь она глубоко внутри себя знает, что, скорее всего, не достучаться до ответа, если, конечно, не посвятить всю себя фриковатому расследованию. После минутного разглядывания мёртвой вороны и местности, в которой ни души живой не виднеется, в гениальной черепушке подростка вспыхнула ярким светом идея, идея, в которую тяжело поверить, но для подростка она казалась весьма хорошей, идеальной, в некоторых местах даже сногсшибательной. Она бросилась к своему рабочему месту, где стоял компьютер, а там внизу и нужный шкафчик. Открыв его, та начала искать мыльницу, которую когда-то давно уломала отца купить, а потом забыла о его существовании, оставив в пыльной деревянной коробке, томиться в одинокой вечности, до сегодняшнего дня. Ведь использовать она его будет не для того, чтобы сфоткать красивых птиц летающих в этих окрестностях или убогие пейзажи деревни, а ради благой, большой цели. Дверца окан снова были открыты подростком, нараспашку, они словно руки, зазывающие к себе в объятия холодные. И Узи, поддавшись желанию, подошла ближе, немного наклонилась, выйдя торсом за пределы оконных рамок, и навела объектив чуть пыльной мыльницы на бездушную тушку животного, а потом — одно движение, соприкосновение подушечки пальца к выпирающей кнопке, и этот момент был запечатлён не только в памяти Дверьченко, как доказательсва тому что она не сошла с ума. Затем она сфоткала и те следы во всю их длину. Запечатлела всё, даже куда эти следы уходили, а уходили они вдаль, куда-то далеко, в темень, точно за пределами их забора. Закрыв хорошенько окна, бунтарка наконец-таки поспешила ответить ждущему юноше. «Скоро буду», — напечатала она и вышла из своей комнаты, прихватив с собой мыльницу. Уже у выхода напялила любимую шапку и куртку на себя, а затем вышла на улицу, закрыла двери на ключ, в спешке, но вместо того, чтобы наконец отправиться к знакомому, она решила обойти дом в надежде найти что-то подозрительное. Обойдя каждую частичку земли, та отправилась к внешней стороне своего окна. Голова её слегка выходила за угол дома, подглядывая за этим местом, не осмеливаясь полностью показаться «кому-то», боясь, что тот, оставивший эти следы, где-то её поджидает, словно зная, что бунтарка в интересе своей детской точно сунется носом вперёд, куда не надо. Через пару минут убедившись в пустоте уличной, она, переборов страх, подошла к птице, снова осмотрела следы, немного присев на корточки, и уже вблизи ещё раз сфоткала на мыльницу, охватывая весь размах и очертания следа.       Кто же это. Кто? И тут возникла, можно сказать, вспыхнула догадка, столь приближённая к правде, что и удивиться толком нельзя было.       Лиззи? Конечно же. Кто может желать мне зла, если не она. На телефон приходит уведомление, раздаётся звук, из-за чего детектив вздрагивает. Узи, догадываясь, кто очередной раз ей написал, решила больше не томить Тэда в ожидании и поэтому побыстрее отправилась на назначенное место, которое тот скинул буквально минуту назад.

***

      Дверьченко, Дверьченко, Дверьченко. Какая милая фамилия всё-таки, от слово «дверь» возникает как интересно-о-о-о, только вот что бы не значила твоя жалкая фамилия, ты от меня все ровно ни за одной дверью не спрячешься, — Ви с широкой улыбкой привстала на руки, оперевшись локтями о холодную землю, слегка прсмееваясь опьяненной нотой. Она откинула голову назад, взгляд остановился на ветках деревьев окружающие её словно толпа зевак, а на ветках скрипучих и чуть ли не полых внутри, сидели вороны, что то яро обсуждая своим надоедливым карканьем, словно на другом языке о котором не догадывается даже Ви. Сколько бы та языков не знала, птичий секрет ей всё же не раскрыть. От этой картины пред собой у Вампиршы аж вспыхнули приятные воспоминания о том как необычайно весело несколько часов назад она повеселились, хорешько проигравшись с милой птичкой. Помнит как темное летучие пятно не подозревая о скором конце, прилетела сев спокойно на большой выпирающий из под земли серый камень, который немного на верхушечке был покрыт снегом, из-за чего казалась что лапы птичьи страдают от холода, бедненькая. Помнит как ворона постоянно поворачивала голову, всматриваясь туда сюда, словно запрограммированная и не живая, просто машина которая выполняла долг, долг: быть сытой, найти пропитание. Помнит как крылатое существо уже собиралось улетать, взмахнув крыльями, но этого не случилось ведь в тот же момент Ви заключила птицу в тюрьму из своих жестоких рук. Помнит то душераздирающие карканье, когда она начала медленно сжимать руками туловище животному. С каждой секундой в маленьких, крохотных лёгких пропродал воздух, но причиной смерти стало отнюдь не это. Она помнит как сделала вид что сжалась над птицей на мгновение разжав ладони, животное конечно же сразу вылетела с рук, но Ви успела схватить за темный кончик крыла и держать с такой сильной хваткой что птице не удалось вырваться, улететь куда подальше, сколько бы та не пыталась. Она брыкалась, крыльями размахивала что есть силы, чем очень сильно позабавила маньячку, только в конце концов ей надоело играться, поэтому она решила сломать птичью конечность. Следующий минуты были очень мучительными, ненормальная ломала кости словно тонкие палочки, один за другим, при этом испытывая чувство победы, удовлетворения. После игры в «сломай птице крылья» Ви добила её свернув шею.       — Как тебе мой подарочек? — блаженно и вожделенно высказалась Ви и наконец встала с заснеженной земли. С волос светлых упали рыхлые снежинки. А на снегу остался явный след ангела, как бы это иронично ни звучало. Нога её сделала шаг в сторону тропинки, которая находилась в десяти метрах от неё. Она торопилась выйти из густого леса, выбраться на свет дневной, оказаться в деревне, рядом со знакомым домом, к тому времени, как потухнет последний лучик солнца. Когда глухую деревню, окутанную страхом сейчас, окутает эта эмоция ещё раз, только с ещё большей волной негодования. Взгляд Ви помрачнел, улыбка довольно расплылась на лице, давая понять всем своим видом, что та настроена серьёзно на ещё одну смерть. И этим вечером она убьёт.

***

      — Ну? Куда пойдём? — расплылся голос девичий, уж больно знакомый, по просторам, и подбежала она к Тэду, который уткнулся мёртвым, зомбированным взглядом в телефон, пока ждал подругу. Он поднял голову, видно, обрадовался: кончики губ поднялись как можно выше, когда явилась она наконец-таки, и встал он с засыпанной снегом скамейки. — У нас тут мало где погуляешь, так что давай на площадку? Узи это предложение нисколько не удивило, на этой площадке собираются все, чуть ли не вся планета Земля, как бы это ни звучало гиперболизированно. Особенно множится число людей у площадки тогда, когда на термометрах, висящих у окон, спадает красная чёрточка до самых низов, а сегодня как раз такой день — весьма тёплый и приветственный к гулянкам. Парень, не дождавшись ответа со стороны, уже весело топал к сегодняшней цели, а за ним второпях, своими короткими шажками, и Дверьченко. Рухнула тишина, безмолвность на головы своеобразного подросткового дуэта из кислотно-зелёного и фиолетового. Им нечего сказать, нечего рассказать, слишком разные люди сейчас друг от друга в двух метрах находятся, даже общее ностальгичное прошлое не давало тем, чтобы начать очередную бессмысленную беседу. Зачем мусолить прошлое, если оно давно прошло? Такого мнения придерживалась Дверьченко. Поэтому бесконечные разговоры о прошлом и о проделанных детских выходках вместе лишь расстраивали её, расстраивали тем, что прошлое не вернуть в том первозданном виде, которое так приятно отпечаталось в памяти, как фото на фотоплёнке.       — Как думаешь, если я подарю розу, ей понравится? — вдруг влюблённый решил разрезать тяжёлую тишину внезапным вопросом, вопросом, из-за которого у его собеседницы лицо скривилось в лёгкое невольство, брови сошлись на переносице, а взгляд стал колючим, в принципе, как и всегда. — Да ты серьёзно сейчас? — немногословно бросила та, сомкнула и так тонкие, безжизненные, без крови в них губы в тонкую линию.       — Эй, — недовольно себе под нос буркнул он, — две розы... ?       — Да ты идиот ещё тот, — цокнула она, отвела взгляд от него, дабы не видеть раздражающее её, сияющее личико.       — Ну а что, сама предложила же, — плаксиво высказался парниша и скрестил руки, а взгляд устремился на широкую дорогу перед собой, усеянную мелкими камушками, которые слегка виднелись из-под белого покрова, насыпанного не пойми кем, если не матушкой зимой, как говорили в сказках, которые УЗИ еле как помнит. — Может, если я на уроке ещё один комплимент скажу ей в адрес... — предположил он вслух, совсем позабыв о Вороне, которая уже собиралась каркать на него от раздражения.       — Давай я как-нибудь обойдусь без подробностей твоих романтических похождений. Романтика — дело гиблое и совсем неинтересное, — каркнула насупленная Дверьченко и спрятала поглубже свои мерзлые, худые руки в карманы, а лицом нырнула в воротник куртки, оставив в видимости только свои тёмные глаза и такие же тёмные волосы, выступающие из-под шапки, немного кажущиеся фиолетовыми со стороны при свете дня и ночи. А ведь это правда, волосы и вправду отдавали в зрачки такими оттенками из-за того, что как-то давно были раскрашены в её любимый цвет — Фиолетовый. Летом они казались намного ярче, все на неё словно на болезнь летающую глядели, словно она что-то заразное, передающееся воздушно-капельным путём. Нет, одним лишь взглядом, с глазу на глаз.       — Эх, Дверьченко, Дверьченко, разве тебе хотя бы маленько не интересна вся эта романтика, драма, когда двое влюблённых проводят неограниченное количество времени вместе? Ходят под ручку, на качелях катаются и сериалы тоже вместе смотрят. — У парня страстно блеснули глаза, как вдохновлённый любовью, тот вдохнул ещё воздуха в лёгкие, чтобы произнести речь. Но перед тем, как он произнёс первую букву слова, его рот заткнула Узи своим пальцем.       — Цыц, — она посмотрела ровным, безэмоциональным взглядом в эти мечтающие о любви очи. — Романтика скучна, ты ведь на самом деле преувеличиваешь, ведь куда интереснее наблюдать за тем, как она из раза в раз отшивает странных чуваков, чем за всеми этими тошнотворно милыми историями, где фигурирует главным бестселлером вся эта милота да бабочки в животе пархающие. У парня руки опустились, а блаженная улыбка ожидаемо спала. — Тьфу ты, совсем парней наших не понимаешь, — он сделал паузу в надежде придумать ещё, что можно сказать своей чёрствой, как засохший хлеб, подруге. — А если она меня так же отшит, то ты надо мной тоже посмеёшься. Посмеешься над моими чувствами? Этот вопрос застал Узи врасплох. Она ведь ещё никогда не задумывалась над этим, не думала о том, как бы она по-настоящему отреагировала на возможную неудачу Тэда (которая будет сто пудов). Ответить на заданный вопрос было бы куда легче, если бы они не были около-друзьями, но они уже преодолели это «около друзья». А в том случае, если бы они, не являясь как таковыми «близкими», тогда девушка смеялась бы во всю глотку с тупой картины, в которой самый красивый и популярный мальчик в школе не смог заполучить достойного внимания к своей персоне от более популярной дивицы. Ей больше верилось в тот исход, что он через время всё равно забудет о ней, когда спадёт её популярность, даже не признавшись. Не могут же все интересоваться ей вечность? Она же просто трофей, трофей в глазах тех, кто даже не удосуживался спросить о её желании болтать безумолку с ними, с этими... Скучными, плохими, тварями. Узи догадывалась, что ответ расстроит Тэда, поэтому бросаться едкими словами та не собиралась и не хотела где-то там у себя внутри. Особенно перед жалостливым лицом. Не то чтобы ей было ужасно жалко его, но лишать хорошего настроения тоже не хотелось.       — Что, нечего ответить? — тот уверенно выпрямился и пошагал вперёд, словно ничего и не было, оставив собеседницу в недоумении, как тот и планировал.       — А мне есть что сказать, — вдруг прорезался голос сзади, такой же уверенный, как и походка юноши сейчас.       А? — вдруг громом по пустой голове разразилось.       — Я в магазин. Куплю сушняка нам двоим, у тебя, наверное, горло уже обсохло — болтаешь много.       А...       — Скажу правду, но я ожидал слегка других слов, — признался честно зеленоглазый блондин, подойдя ближе к подруге, словно раскрывая перед ней всю свою личность души, хотя он никогда и не скрывал. Что ему скрывать? В отличий от Узи, ничего особенного. Ему нравится быть открытой книгой. Узи проигнорировала его слова и просто повернулась затылком к нему, а носом, на один из дорожных поворотов. Там, возле дома, стоял магазин, такой маленький, уютный, видный даже в толще снега, но при этом вмещающий в свои просторы всё самое необходимое для этих двоих. Сигареты и энергетики, что же ещё нужно для счастья? Ну, например, хлеб, покупаемый здесь всей улицей. Вывеска была старая, немного потёртая у её верхушки, а название такое же необычное, как и у других здешних магазинов: совсем никакущее, зато запоминающееся, в духе простой деревни. Что ещё ожидать от богом забытого места, куда никто лишний раз не суётся, если это место, конечно, не близкое к сердцу жителя. Вот Узи эти деревянные дома, свет тёплый, от них исходящий, и низкие фонари не особо привлекали, не тянули за душу, словно примотанной верёвкой к столбу. Отвратительны ей эти места. Тэд любезно открыл дверь и проводил девушку внутрь. Сразу раздался звук этих прекрасных колоколов, разных форм и размеров, всегда висящих над дверьми, чтобы узнать о приходе нового покупателя. Сейчас над ними, хороший экземпляр, длинный такой, блестящий. Они весьма приятны на слух, что идёт плюсом в копилку. Молодой парень, высокий ростом, неаккуратно бритый и с характерным для продавцов усталым взглядом, не спеша, буквально заставляя себя двигаться, наконец подошёл к прилавку. Посмотрел вниз и увидел давно знакомые лица. Ох, как прекрасно он помнит эти лица — лица детей, из-за которых его несколько раз чуть не увольняли с работы.       — Как дела, брат? — поздоровался Тэд и подошёл ближе к кассе, оперевшись своим локтем и глупо улыбнувшись. — Как жизнь? Давно не виделись.       — Мы виделись буквально неделю назад. Ты покупал хлеб и сигареты. Снова, — немногословно бросил он. — Если ничего не собираешься покупать, не мешайся тут.       — Тьфу ты, сегодня за меня платит Дверьченко, — он указал на стоящую у холодильников девушку, которая никак не могла выбрать сегодняшнее питьё.       — Деньги свои на сигареты профукал, а? Тэд. Что аж девка за тебя платит, и не стыдно ли тебе, — посмеялся едким смешком парень.       — Всё равно, когда появятся, к тебе за ними снова приду. И вообще, она так всего лишь раз платит. — И не смей называть меня девкой, — с другой стороны магазина прорезался недовольный голос девушки.       — А уже никак, — проигнорировал парень остальные слова, ответив всего на одно предложение.       — В смысле? — ошарашенно спросил он, не зная, на какие именно слова тот дал свой ответ.       — А вот так. Ещё раз продам малолеткам сигареты, уволят, выпрут сразу на месте преступления, — выдохнул он, будто сам недоволен таким обстоятельством дел.       — Вот черт, — реально расстроился зеленоглазик, разинув рот, раскрывая стиснутые зубы. — Совсем-совсем уволят?!       — «Совсем-совсем», это по твоему как? — вскинул продавец бровь.       — Да он зависимый, скурился давно, не обращай внимание на бред, — подошла девушка к кассе и поставила две железные банки. Они ударились о стол, издав тот блаженный алюминиевый звук, который словно маслом по ушным барабанам Узи прошёлся. Вот оно — её слабость.       — Сама та недалеко уселась, — сказали оба парня почти что в унисон, прекрасно зная о слабости бунтарки перед алюминиевыми банками, а точнее — перед тем, что находится внутри.       — У меня хотя бы деньги остаются после трат на любимое, — она дала в руки продавца пару блестящих на свету солнца монет. Их поверхность красиво светилась, отражая свет прямо в зрачки.       — А она права, — согласился третий лишний, встряв в разговор, словно ощущая долг унизить другого человека мужского пола.       — Ой, да идите вы, — последнее, что произнёс парень, перед тем как с хмурым лицом покинуть маленькое, давящее своими полками помещение. После этих недовольных слов «униженного» послышался девичий смешок, сравнимый по своему характеру с вороньим. По магазину прошёлся звук колокольчиков, а затем — закрывающейся двери. На улице невооружённым глазом было видно, как мало-помалу темнело небо, засвечивая последние лучи звезды. Солнце скатилось вниз за горизонт, словно мячик, брошенный слишком сильно за пределы высокого забора, укатившийся куда-то далеко в кусты, туда, где явно не ступала нога Дверьченко. Хотя та этого очень сильно хотела, желала, как яблоко, в котором нуждалась Ева. Также и она нуждалась в свободе, в порхании несуществующих крыльев. Уйти из этого места ей хотелось, освободиться из тюремного заключения, в котором она находилась слишком долго. Сломать эти металлические решётки, чья вонь глубоко впиталась в тело и разум, сломать решётки, которые закрывали взор на всё красивое, не давая всмотреться в полную картину. Словно она была декоративной птицей в плену у живодёров. Некоторые окна домов уже засветили тёплым светом, а собаки, обычно злые и готовые кого-то разорвать, утихомирились, заткнулись и даже не скулили после очередного пинка от злого хозяина. Из-за чего казалось, что время остановилось для всего вокруг, кроме этих двух подростков, прущихся куда-то лишь бы развеселить себя в эти обычные дни. Дверьченко не знала, насколько дни скучно проходят у её собеседника, но скучность собственных дней она точно знала. Ведь каждый день проходит так же, как и вчера: прётся в школу по какой-то неведомой ей самой причине, отсиживается до самого конца, ловит на себе множество взглядов осуждающих и слов, таких же полных осуждения. Идёт домой и делает всё ровно то, что делала всегда — прячется от остального мира, укутавшись в старый бабушкин плед. Со рта вылетали не большими комками тёплый дым. Ладонь держала банку, через минуты три внутренняя сторона руки казалось могла примерзнуть насовсем. Температура спала так же неожиданно, как скатилось солнце за горизонт. Под ногами шуршал снег, а с каждым шагом они становились всё ближе и ближе к людному месту, поэтому голоса, не явные до тех пор, становились уловимы слухом. Последний поворот — и вот площадка виднелась, заботливо окружённая домами тех, кто построил её за свои деньги. Но они решили, что не гоже эту площадку от других прятать, пусть играют дети, веселятся, но с одним условием, конечно же — ничего не ломать. Одно, всего лишь одно правило было установлено, а коем знают все. Ничего не ломать! — Даже было расписано на одной дощечке возле входа, таким агрессивным почерком, явно мужским, словно пытаясь напугать будущих правонарушителей. Но оглядываясь на сломанную качель, становилось понятно, что никто не собирался слушать и придерживаться единственного правила. Так что когда бабки начнут прогонять детей с других улиц — это лишь вопрос времени. Зрачки Узи сузились, до тех пор весело вскинутые брови опустились от неприятного чувства, словно камень в глотку затолкали, перекрывая путь к дыханию. Из-за чего непримечательная беседа с юношей вдруг приостановилась. Она ненароком вспомнила тот вечер, проведённый вместе с ней. Эти отрывки воспоминаний будто камнем ударились в стекло какого-нибудь дома, разбивая в дребезги и так покоцанное окно. Узи словно о мёртвой вспоминает, хотя живую её она видела совсем недавно, буквально пару дней назад, на её уроке, у доски с мелом на руках. Она объясняла очередной параграф и изредка, машинально оглядывала класс, иногда заостряя свой взгляд именно на Дверьченко, будто та была куда важнее, чем остальные придурки. Подростку становилось ещё паршивее от мыслей, что Ви ненавидит её, как и все остальные. И все эти короткие рваные взгляды, когда все опускали головы, чтобы написать сегодняшнюю дату, — бред, галлюцинации. Хотя Ви не произносила из своих уст слов о ненависти к ней, глубоко внутри бунтарка знала, что та не намерена больше проводить с ней время из-за глупых, отвратительных сплетен.       Наверняка это и есть причина тому что мы начали так мало проводить время вместе...       — Узи? — дёрнул вопросительно парень за напряжённое плечо подруги. — Что остановилась та? Идём-идём, там люди снежки в друг друга кидают! — И он двинулся в их сторону, словно мотылёк к свету. Размер зрачков вернулся в нормальное состояние после отклика её имени, но в буйных размышлениях, коем не подвластна была девушка, её что-то не отпускало. Вместе с камнем в глотке появилось чувство, что кто-то замертво схватился за шею девушки, не давая ни дышать, ни двинуться с места, ни на сантиметр. В голове эхом разносилось: «Не иди туда, там небезопасно... Не иди туда, не иди туда, не иди, беги отсюда!» Ворона хрипло, чуть ли не панически, жадно хватала воздух ртом, а зрачки глаз бегали туда-сюда, не в силах ухватиться за что-либо, что могло бы её успокоить. Рука её дрожащая двинулась сквозь странную, неописуемую фантомную боль. — Тэд, я... Я не могу, — сквозь такую же боль произнесла она, слегка дрожащая то ли от холода, то ли от страха.       — А? — голова обернулась назад. Он медленно опустил взгляд прямиком на свою руку и на ту руку, что трепетно схватила подол его рукава. — Узи? Чт...— не смог договорить, ведь его тихий голос затмил голос девушки.       — Я не могу, — ворона опустила своё личико вниз, не осмеливаясь поднять его и встретиться лицом к лицу с тем, кто очень встревоженно смотрит на неё своими голубыми, расширенными от тревоги зрачками. — Мне никогда не было места среди них, особенно после этого слуха, никогда и не будет, — она отпустила, разжала пальцы, столь сильно ухватившиеся, из-за чего рука парня упала, примкнув гравитацией к его телу. — Я знаю, что не виновата во всем этом, знаю всё это, мне просто... Просто не хочется видеть этих гадов. Блик в зрачках парня потускнел, нет, пропал вовсе, растворившись вместе с хорошим настроением. Верхняя губа опустилась вниз, светлые брови сомкнулись вместе в некое отрицание. А во взгляде, сперва кажущемся удивлённым, таилось всё больше и больше сожаление и жалость, кое так ненавидела сама правкаторша этого диалога. Ей не хотелось видеть, чувствовать это ненавистное ею вырожение лица в свою сторону, словно та мученица какая-то, которая от безысходности упала на колени, ободрав их, и просит жалости, милостыни, сомкнув руки друг с другом. Или словно собака, что так жалко скулит под ногами очередного человека, прося ласки, приятных поглаживаний по мордочке, а не жестоких пинков в рёбра и камней, брошенных ей вслед.       — Узи, ну что ты, я и забыл, что ты нелюдима. Идём тогда в другое место? — сказал он, будто бы предположение не вопросом было, а указом. Сразу пришёл в себя Тэд, снова накинув на себя маску радостного человека, всё же откинув лёгкие ноты тревожности в голосе.       — Нет, я лучше домой пойду. Наверняка отец дома уже бушует штормом от того, что не нашёл меня в моей комнате, — она сунула руку в карман, нащупала холодными подушечками пальцев шершавую, потрескавшуюся поверхность экрана и достала его, включая большим пальцем. Экран загорелся синим, освещая лицо бунтарки. — О, вот, от него 15 сообщений. Бедняга, испугался, наверное, — она неловко посмеялась и развернулась, шаг за шагом всё больше отдаляясь от Тэда.       — Пока, Дверьченко! В следующий раз мы обязательно успеем покидать в друг друга снежки! — вскрикнул он на последок. Только Узи уже не видела лица друга, но прекрасно слышала в его последних словах и в голосе встревоженность, покрытую толстым слоем ненастоящего, симулированного спокойствия.

***

      Как же жалко, жалко-жалко выглядела для себя Узи. Ей было чуть ли не больно вспоминать то, как она снова закрылась в себе, поджав хвост, вместо того чтобы решать проблемы вместе с человеком, который предложил по‑дружески, предложил сходить в другое место. Но она, идиотка, решила, что легче просто убежать, сверкая пятками, в позорном страхе, который она всеми своими небольшими силами пыталась скрыть под толщей слоя крутого, брутального образа бунтарки, образа человека, не нуждающегося в жалости. Этот образ и стальной ржавый слой распался на крохотные тонкие кусочки, сломался вмиг, разлетелся по просторам деревни, оставив Дверьченко чувственно нагой.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Мысли повторялись эхом сотню раз, то отдаляясь, то приближаясь, ужасно больно ударяясь каждый раз по внутренней плоскости черепа, словно собственные мысли решили пойти против их создателя, пытаясь ударить по мягкому мозгу, мстя за своё рождение, оставив на нём страшный синяк — этакий «знак», «способ», чтобы наказать саму себя за трусость. Первый и левый висок девушки уже ныли от проносящихся бурей мыслей, отдавая болью и в бедную макушку, из-за чего та предательски вспотела. Солёные, липкие капельки из-под кожи вылезали и медленно продвигались вниз по лицу, словно на гоночной трассе, сперва рассекая бровь, а затем попадая в глаза. Снаружи казалось, что та плакала, но это не так, ведь если бы она начала ещё и ныть, то сильнее бы корила себя за проявление слабости. Гости в виде капелек раздражали поверхность роговиц, поэтому веки непроизвольно моргали в надежде убрать от себя причину раздражителя. Капельки на такое действие обиженно спускались вниз ещё быстрее, но, не дойдя и до губ, тут же исчезали, размазавшись ровненько по всей плоскости лица, потому что девушка регулярно вытирала их рукавом куртки. И представить она себе не могла, что настолько сильно вспотеет в такой холодный вечер.       Чёрт. Сраный день. Сперва эта сраная розовая пизда, птица, потом сраное лицо Тэда. Она опустила взгляд вниз и яростно пнула немного собравшийся в кучку сугроб, стоявший прямо под её напряжёнными ногами, словно преграда, которую на самом деле могла бы просто обойти. Но злость к себе ведь нужно куда-то выместить. Ведь так? Если другие вымещают на ней своё плохое настроение, почему бы ей тоже не делать точно так же? Что или кто вообще может её удерживать от плохих действий? Общество? Она сомневается в этом, не верит в то, что хоть кто-либо мог бы остановить её. Учителя не могут, отец не может, дети тоже. Никто не в силах удержать УЗИ от плохого поступка, ведь она бог. Да, точно, бог. Я богиня, твою мать, почему все ко мне так относятся? Разве меня не должны все жалеть?? По их мнению, отец — кровожадный убийца, а дочь, значит страдалица. С ним живёт, уживается, небось каждый день в страхе трясётся в своей комнатке или вообще, вдруг её туда заперли навечно? А может, она голодает? Умирает потихоньку? Одна, укутавшись в бабушкин плед.       Постой... Подросток даже не заметила, как изменила своему же мышлению — мышлению, в котором она ненавидит жалость к себе. Тогда что она сейчас испытывает? Желание справедливости? Может быть. Но это чувство больше походит на чувство мести и желание вершить чью-то судьбу в своих слабых руках, словно играясь мячиком, чтобы никто больше не осмелился сказать про неё едкую гадость, чтобы все её как огня шарахались — не потому, что она отличается от них, а потому, что на голову отбитая настолько, что может кого-нибудь придушить при желании. А желания у неё достаточно. По горло.       Вот бы на месте убийцы быть. Так же без последствий разукрашивать лица людей в мясное месиво, до неузнаваемости, чтобы их было невозможно распознать, только если медэкспертизу не провести. Всё равно никто не сможет раскрыть дело. Потому что все идиоты.       Убийце, наверное приятно, блаженно. Наверняка где-нибудь отдыхает и поглядывает на людей, ища среди них новую жертву.       Новая жертва. А кто следующая жертва? Не может же быть такое, что кто-то настолько скрытный мог убить кого-то так запросто и не быть пойманным полицией, и даже не желать снова совершить преступление? Такое попросту невозможно.       Кто-то умрёт, и это факт. Но кто? Ворона быстро перебирала своими ногами в надежде наконец добраться до желанного впервые дома.       А вдруг я... Узи почувствовала холодок, вдруг пробежавший по её немного приоткрытому затылку. Шарф она сегодня не надела из‑за спешки, а зря, ведь пот и до затылка добрался, из‑за чего стало ещё холоднее. Она остановилась, чтобы перевести дух, чтобы остановить поток мыслей. Но в голове только одно:       Вдруг я. А ведь правда, как она могла объяснить сегодняшнее чувство, словно кто-то наблюдал за ней издалека? Как она могла объяснить свою тревогу под рёбрами, прямо в бушующем сердце? Как объяснить чувство чьего-то пристального взгляда и неоспоримого присутствия? А самое главное — чьих рук дело разукрашенная переломами птица под окном Дверьченко? Не могли же обычные обиженные шестнадцатилетки быть настолько жестокими, настолько озлобленными на неё, чтобы замарать руки. Разве дети бывают настолько жестокими? Бывают, ещё как, это бунтарка точно знала по своему многолетнему горькому опыту. Но был ли кто-то из её недоброжелателей, кто мог бы замарать руки в липкой птичьей крови? Кто может так безжалостно расправиться с бедным животным, сломав ей кости, будто то наслаждаясь криками вороны как музыкой, симфонией, усладой для ушей? Сквозь поток мыслей продвигалась Дверьченко, словно через зимнюю бурю, прижав свой указательный палец к стиснутым зубам, кусая верхнюю плоть кожи и замученный языком ноготь. Раздумывала о том, кто мог устроить весь этот балаган, и при этом не навести на себя ни единого полицейского подозрительного взгляда.       Единственный подозреваемый: Хан.       Если он и вправду убийца, то на кой чёрт ему убивать своего же, буквально единственного друга, единственного человека, который общается с ним даже несмотря на его трусливый характер? Он бы никогда не осмелился поднять руку на кого-либо. Я же жива... А ведь сколько всего я натворила неправильного по его мнению. Если бы он и хотел убить, то точно убил бы меня, балласта на его старых плечах. А что по-настоящему плохого из того, что он делал за всю свою жалкую жизнь, так это отругал меня за сигареты, запретив гулять с мальчишками. Даже при запое невинно прятался в своей комнате, не высовываясь всякий раз.       Кому нужно было подсунуть ворону? Какая личность у убийцы? Кто следующий в его списке?              — Дверьченко! — послышалось где‑то спереди. Знакомый голос, слишком знакомый, аж пробрало до дрожи в ногах и руках, и точно было это не от зимнего холода. Сперва Узм испугалась, дёрнулась, напряжённые плечи резко двинулись вверх от неожиданности. Она не поверила в реальность услышанного, казалось, ей чудится, что она слетела с катушек со своими энергетиками, в точности как и её отец со своим алкоголем. Бунтарка с надеждой подняла уставший взор на источник столь дивного звука. Это была она. Такая же прекрасная, как и в первый день, в тот самый день, когда их взгляды впервые встретились, выстраивая между собой какой‑то... личный зрительный контакт, который безжалостно оголял Узи перед ней, будто она — декор, который нужно хорошенько осмотреть перед тем, как купить и приобрести в свои бледные руки. Она всегда была прекрасна, но именно первый день их встречи отпечатался в возбуждённой голове вороны лучше, чем на самых лучших фотоплёнках. Стоило лишь вспомнить её ярко‑янтарные глаза и хитрое личико под лунным светом, и сразу что‑то странное, жгучее, словно лава, тянулось и обжигало где‑то глубоко внутри младшей, под животом. Это чувство заставило бунтарку смутиться и раскраснеться, как раскалённая сталь. А причиной стала девушка, которая кошачьей походкой стремительно приближалась к ней, без стыда вторгаясь в личное пространство, со своим характерным глубоким взглядом, от которого девушка так сильно тащилась, хоть и упорно отказывалась верить в эти мысли. Из‑за всей этой приятной неожиданности дыхание сбилось совсем‑совсем. Лёгкие требовали необходимого количества воздуха, или даже больше, чем нужно было. Рот, подчиняясь приказам тела, жадно хватал холодный воздух вокруг, лишь бы устоять на месте, лишь бы не упасть в обморок от его нехватки. И вот, пару мизерных сантиметров между ними, и голос, который мелодией снова зазвучал с уст богини, одурманивая своим звучанием и так поехавшее сознание младшей: — Здравствуй, Дверьченко, — робко улыбнулась старшая, поправляя выбившиеся светлые, почти белоснежные волосы обратно к уху. Рот чуть приоткрытый из‑за ангельского образа перед собой, зрачки расширились, словно под действием наркотиков, а ладони непривычно вспотели. — Здравствуйте, — хрипло произнесла бунтарка и резко отвела взгляд, словно испугалась зрительного контакта. Узи заметно замешкалась, засмущалась, и старшая это прекрасно видела, довольствуясь видом.       — И что мы в такую темень делаем? Ещё и одна, не боишься? — спросила она, и её тень полностью поглотила маленькую по сравнению с ней Узи. Она не могла ответить, словно язык проглотила, а перед этим хорошенько его обжарила с двух сторон и посолила. И наконец губа, потресканная, чуть двинулась после молчания в размере пяти секунд. — Не боюсь. Чего бояться-то? — бунтарка наконец пришла в «себя», откинув этот смущённый вид подальше, лишь бы старшая не увидела её такой, какой боится себя сама. Но было уже поздно скрываться под маской смелости, когда Ви давно раскусила её словно грецкий орех, который долго не давался, а в конце всё же размягчился из-за слюны и открылся как сундук с лакомым сокровищем внутри. Смелость или всё же глупость младшей по‑настоящему развеселила Ви, заставив ту улыбнуться и бросить короткий смешок. — Например, убийцы, где‑то бродящего в этих окрестностях?       — Кто бы он ни был, он мне нипочём. И вообще, убьёт и убьёт, что тут пугающего? — вопросом на вопрос ответила бунтарка, наконец осмелившись взглянуть мельком, буквально на полсекунды, в глаза нависнувшей над ней, словно тучей, девушки, и сразу же почувствовать, как вспыхнули её нежно‑розовые щёки.       Наверняка это из‑за холода... Убеждала себя младшая. Из‑за ответа Дверьченко кривоватая улыбка ещё сильнее расплылась на лице Ви, словно смола, разлитая в чистом океане, отравляя своим присутствием всё вокруг, даже птиц. Ответ не расстроил старшую, совсем наоборот, удовлетворил настолько, что ей уже было сложно скрывать надменную усмешку. — Странная ты, Узи. Очень странная. Младшая не дура, она уловила нотки надменности в ответе на свои слова. Но противостоять красоте перед собой она не могла по какой‑то неведомой ей причине.       Вот если бы передо мной была не она, я бы врезала тому, кто посмел бы говорить со мной с таким выражением лица, — вдруг поняла для себя Дверьченко, но тут же яростно начала убеждать себя в обратном: не имеет значения, кто перед ней, она всё равно готова врезать любому, кто позволит себе неуважение. «А сейчас... это просто первый и последний раз» — надеялась она.       Не считает же Ви меня глупой?       «Она смеяться с неправдоподобности моих слов, и того что они не вписываются в реальность ведь так? Не потому что же что они звучать слишком глупо?» — проскользнула мысль сразу, словно юркой ящерицой по жилистому органу. Из-за неуверенных мыслей бровь незаметно двинулась, немного хмурясь, младшей хотелось сглотнуть ком в горле, дабы смело ответить, без запинок, без всяких проблем, как сбившееся дыхание.       — Давай я тебя до дома даведу, а то убийце на глаза ещё попадешься, это тебе не с директором в прятки играть, — с ухмылкой сказала старшая и предложила свою руку. Узи ошарашенно глядела то на руку, предложенную, то на фигуру, нависнувшую черной тенью. Затуманенный, словно «алкоголем» разум и пелена перед глазами свели девушку с ума, миллион и миллион мурашек решили устроить настоящий марафон, начиная свой старт с дрожащих ног, продвигаясь немедленно к спине, напряжённым плечам и затылку, это заставило девушку едва вздрогнуть, нерешительно высунуть из кармана вспотевшую ладонь, коснуться кончиками пальцев её холодной ладони и наконец вложить свою руку. Их пальцы нежно сплелись во едино, и старшая повела ту вперёд, за собой, прямиком к её будущей могиле. Младшая растерялась, была бы её воля, она бы из-за странных, неведомых до сегодняшнего дня чувств и ощущений смялась бы в скомканную бумагу, и саму себя бросила бы в урну, как те отрывки листа, которые Узи постоянно изрисовывает, а когда уже негде писать, то ловким движением кидает в сторону урны, правда мало когда они реально оказывались внутри, в большинстве случаев просто врезались в её края и отлетали.       — Ты одна гуляешь? — послышался голос, интересующийся.       — Нет, не одна, то есть гуляла кое с кем и вот домой шла.       — Х-м-м, ясно.       — А вы? Вам не скучно одной бродить тут, да ещё и в холод... — язык не поворачивался обратиться к ней на «ты», казалась какая-то эта иная ситуация, что не к месту будет такое обращение, словно перед ней сейчас не знакомая, а и вправду препод, который требует к себе уважения.       Да что со мной не так? Что со мной происходит. Бред. Бред какой-то.       — Решила прогуляться, освежить голову после школы.       — Мы настолько вас заколебали? — на первый взгляд уверенно звучало из дрожащих уст.       — Есть такое, но могло быть и хуже, — ответила она коротко, даже не посмеявшись, как обычно, а ведь Узи даже не видела её выражения лица на тот момент, не могла понять, улыбается ли она, и именно эта причина стала двигателем того, что девушка ускорила темп своей ходьбы в надежде увидеть хотя бы кончик светлых бровей, ухо, спрятанное за слоями волос, и розовый кончик носа.       — А как прошёл ваш день?       — А как твой?       — Ну, как обычно.       — Знаешь, я вела урок недалеко от вашего кабинета, — она лукаво ухмыльнулась. Не поворачиваясь, взгляд устремился на девушку, что в торопях мучится за ней, при этом держась за руку словно маленький ребёнок.       — Т... Вы всё слышали?       — Ага. Всё, вплоть до хлопка дверью и неприличного выражения из твоих уст.       — Тогда не я была виновата, а эта розовая... то есть Лиззи.       — Да, я знаю и считаю, что ты права. Эти слова, словно обмазанные маслом, так легко прошлись по ушному каналу.       — П-правда? Ну да, конечно, правда, я всегда права, — гордость взяла верх, главный грех Узи.       — Ей всё же не стоило обвинять твоего отца, — продолжила она, не обращая внимания на гордую, выпрямившуюся от собственного эго, девушку сзади. — Твой отец очень милый человек, в прошлый раз и беседа с ним милая была . Разве может убийца быть таким?       — Не может. Он никогда бы не совершил такого, — младшая мрачно остановилась, словно непрерывный механизм который вышел из многолетнего строя, рука соскользнула из хватки старшей, примкнув к карману. — И поэтому я самолично найду настоящего убийцу! — уверенный, даже яростно желающий справедливости взгляд пронзил затылок старшей, из-за чего ей наконец, первый раз за этот утомляющий разговор, захотелось полностью лицезреть Узи, повернув голову аж на 150 градусов.       — Хах, — вырвалось вместе с дымом удивлённый стон.       Даже убивать тебя перехотелось. Какая всё же весёлая игра получится.