Ante Lucem

Но туман не шелохнется,

Жду полуночной поры.

Кто-то шепчет и смеется,

И горят, горят костры…

А. Блок

Погода испортилась в миг: с востока подул холодом сильный, порывистый ветер, поднялась метель, и даль скрылась за колючим, игольчатым снегом. Нелюдимой тропинкой, спускающейся в сторону пролеска шел Петр, и жутко, и тяжело было у него на сердце, хотя дорога была знакомой и вела к родительскому дому. Много раз он проходил по ней, возвращаясь такими же глухими вечерами с занятий, духовных еще, не университетских, и вот теперь снова вело его вниз, через пургу. У Петра закоченели пальцы, но при том лицо горело, видно от того же холода, и он прикрывался от метущего в глаза снега ладонью, и переставал видеть вовсе. Ни души не было вокруг, только выла воем свирепая вьюга. И нельзя было сойти с пути: не было ничего, и лишь темнели впереди черные деревья. Дорога была знакомая, потому что Петр проходил по ней сотни раз, и он знал, и знал наверняка, что ему теперь нет другого пути, только добраться до дома, туда, в дом дьячка-отца, переполненный детьми, в дом теплый и в то же время голодный — ртов было семеро по лавкам, а приход был плохонький, в занесенном снегами медвежьем углу. Петру некуда теперь было больше идти, возвращаться — Господи, куда возвращаться? Откуда теперь он шел? — было и того дальше, и того страшней. Кругом было пустынно и как-то особенно мрачно. Ни звездочки, ни огонька, кругом была мгла, и бил в лицо порывами ветер, разнося гнетущую тяжесть во все пределы, да и откуда чему было взяться? Впереди лишь темнели черные деревья, и до ближайших домов было идти, и идти, и идти, вниз, под холм, через хлипкий мост, через пролесок. Угол был медвежий, глухой, и вокруг было пусто и холодно, и Петру, привычному к этой темной дороге, к такой вьюге, ему было страшно, и пусто, и жутко; он промерз до самой души своей, и ему хотелось упасть в снег, замерзнув до смерти, но нельзя было, и он шел вперед, и думал, что надо теперь обязательно дойти до моста. Темные деревья сделались ближе: Петр вступил на мост, сделал несколько шагов по колючей тьме, и вдруг увидел, что на краю его, раскинув руки, стоит вчерашняя девушка. Ветер завывал сильно, и Петр не слышал ничего, но видел ее бледные ладони. Под мостом морскими валами бесновалась река, выросшая до Волги, и через Волгу был переброшен хлипкий мосток. Девушка раскинула свои руки-крылья и громким голосом, надрывно-актерским, завыла вместе с ветром: — Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я так утомилась! Отдохнуть бы... отдохнуть! Я - чайка… И шагнула вперед. Петр бросился к ней, за ней, побежал, схватил за локоть, и они вдвоем полетели вниз, и летели до тех пор, пока не прилетели в пролетку, которая неслась уж через тьму к горящим у избы огням. Девушка сидела рядом и плакала, но Петр того не видел: лицо ее закрывала свадебная фата. — Пойдемте и поклонимся теперь жениху моему, — тихо прошелестела девушка, имени которой Петр не мог теперь вспомнить, и они вместе вошли в избу. Посреди темной комнаты стоял стол, на столе же, чернея, возвышался закрытый тяжелой крышкой, темный, пахнущий сосной взрослый гроб. Девушка подвела Петра к нему и приказала сдвинуть крышку. Повинуясь ее голосу, Петр поднял трясущиеся свои руки, заледеневшие, отнимающиеся от могильного холода, и открыл гроб. Бледный светловолосый юноша, лежавший в красном бархате, раскрыл тотчас же глаза, Петр пошатнулся, девушка захохотала страшным хохотом, заходили ходуном стены, затряслись, застучали, Петр бросился во мглу, но налетел на Евгения, и тот снова бросил его в избу, где все гремело и стучало, стучало, стучало… — Петр Олегович! — снова раздался стук, от которого у Петра страшно заболела голова. — Откройте, это Саша, помните? Саша, меня ваш товарищ просил к вам зайти, сказал, Вы нездоровы… — Сейчас!.. — хрипло пробормотал Петр, сам еще не понимая, на что отвечает и слышно ли его, сел резко и привычным уже жестом схватился за голову. Что ж он, разве был вчера пьян? Нет, не был, кажется, не был, но что тогда такое? В окно прорезался врезающийся в головной мозг слабый зимний свет. Какой был день? День ли? Или, может, это вечер такой?.. — Скажите, он у себя? – режущий свет перебила боль от боя в дверь. — У себя, да не в себе, — весело ответила откуда-то из-за двери Дарья, хозяйкина девка, — но они никогда не в себе, и не фатера у них, я вам говорю, мил-барышня, а вертеп, ей-богу, да, вертеп! Все шастают, шастают всякие, а вам зачем он, барышня? — Я, собственно, от товарищей его, из университета, — раздался за дверью другой голос — тоже молодой, женский, но спокойный и ровный. — Сказали, что Петр Олегович занемог, вот я и решила проведать, передать записи с лекций, помочь, чем смогу. Мы с ним старые знакомые… Петр Олегович, с вами все в порядке? В дверь снова застучали. Господи, что же они так стучали и что же так голосили? — Курсистка вы, что ли? — Курсистка, курсистка… а если плохо ему, Господи, Боже правый, может, войти? Есть же у вас ключ? Собрав все силы свои и все еще не понимая, что к чему, Петр поднялся, пошатнувшись (что же это, он спал одетый?) и крикнул, тут же ухватившись за стул: — Не нужно ключа! Сейчас я вам открою! За дверью снова заговорили женские голоса. Женщина, женщина, черт возьми, что еще за женщина и что женщине от него может быть нужно? Девушка… нет, не вчерашняя же! Петр хотел открыть — да так и сел на пол. Вспомнил все вчера происшедшее, весь дикий вчерашний день, девушку на мосту, Евгения, то, как долго, долго бродил по городу, ополоумевший, и понял только теперь, отчего ему так дурно было. Пол был грязный, давно не мытый, а женщина за дверью все говорила и говорила что-то, пока Петр все смотрел на сучковатый и грязный пол. Женщина, что это могла быть за женщина? Она ведь и имя свое назвала… как же ее… — Саша, Александра Вячеславовна, погодите минуту, — вновь крикнул Петр, быстрее даже, чем смог ясно понять, что это была за женщина. А как понял, сразу же встал, движимый одним только чувством: надо было дело делать. Чувствуя и противный, и лишающий остатков владения собой мутный жар в голове, Петр все же отпер дверь, и только распахнув ее понял, как плохо, должно быть, он выглядит. Дарья, тут же завертевшаяся перед ним, всплеснула руками: — Ну ты даешь, Петя, будь у меня маленький, я бы его тобой пугала! — и, расхохотавшись, пронырнула юркой мышкой в комнату, ловко что-то прибрала на столе и зашуршала у печки, видно надеясь подслушать. Из темноты коридора же ему навстречу шагнула Саша. Она ничуть не изменилась с прежних времен, хотя, кажется, жизнь ее успела сильно перемениться в последние годы. Невысокая, тонкая, но с решительным лицом и вечно колючим взглядом, она редко улыбалась и прежде, а теперь, казалось, улыбка не могла тронуть ее, хотя она и стала недавно матерью — обыкновенных женщин это делало мягче. Саша замерла на миг, будто оценила положение, оглядев его быстрым своим и цепким взглядом, а потом вдруг переменила выражение на почти простое и воскликнула: — Господи, Петя, на кого вы похожи! — И добавила несколько, быть может, нарочито подбирая слова, — Владислав не преувеличивал: вы и правда больны. Ложитесь сейчас же! Девушка, девушка, как вас?.. — Саша протолкнула Петра в комнату, и больше к нему не обращалась. — Дарья, барышня! — та подскочила тут же, отряхнув руки и оставив бестолковую свою возню у печурки. — Вот что, Дарья, — Саша сунула ей в ладошку несколько денег, — вы уж распорядитесь, чтобы самовар поставили, да кипятку горячего, если можно, может, из еды что… но вы сами лучше знаете, как тут у вас все устроено. Я посижу с ним, прослежу. Он товарищ мой, старый, мне не трудно… — и, снова поворотившись к Петру, строго приказала, — да сядьте же, что ж вы торчите, как верста коломенская! Петр послушно сел, Дарья, видно уже сообразившая, что денег ей дали больше, чем она могла бы потратить, радостно убежала, а Саша оглядывала, тем временем, разоренную комнату. — Знаешь, Петя, не в обиду тебе будет сказано, — произнесла она уже совершенно иным, очень тихим голосом, когда стало ясно, что их никто не услышит, – но только даже после царских опричников у нас в доме порядку было больше, чем у тебя. Неудивительно, что ты так дурно выглядишь. Ну что ты так смотришь на меня? Первый день мы разве знакомы? Петр покачал головой. Перед глазами у него мутилось, но он старался держать себя, и сердце у него ныло от мучительно стыда перед этой маленькой, твердой женщиной, которая, верно, была во сто крат сильнее него и смотрела теперь почти в изумлении. — Вы извините, — сказал он хрипло, — у нас… у меня и правда вертеп теперь. Вам с чем помощь нужна? Владислав говорил, что… — У Владислава не язык, а помело, но в этот раз даже и к лучшему, — поморщилась Саша, сняла перчатку с руки и коснулась его лба, — я его о деле спрашивала, а он, дурак, не к месту сказал, что ты был не в себе. Вот я с его слов, почти не солгав, и пришла к тебе, как к больному. А ты и правда в жару, так что ложись пока, ложись же, слушай, что тебе говорят, — она подтолкнула Петра в плечо, — я ведь не хотела идти, мне сказали, на другой квартире опаснее встречаться, но я, право, даже не знаю. Мне страшно было, что могли бы… но да ничего, и чисто все было и предлог хороший, так что ладно теперь, не будем, это тебе лишнее. Петр опустил тяжелую голову, глядя на тонко вырисовывающийся в сумерках облик Саши. Вид у нее самой был усталый, но Петр понимал по одному только тому, как крепко она сжала губы сейчас, замолкнув, что такую девушку не напугать и не привести в отчаяние так легко, как его самого. Такие, верно, не то что из тех, что как декабристки в Сибирь едут, а из тех, кто в генералов и царских чиновников стреляют. Немного помолчав, Саша опустилась на край кровати и продолжила совсем тихо: — Я тебе сейчас кое-что оставлю, так мы это с тобой спрячем, и ты про это до поры до времени забудешь. И не смотри, что там. Ты меня понял? Совсем не смотри. Она достала из-за пазухи небольшой сверток, завернутый в несколько слоев газетной бумаги, и положила на стол. Петр взглянул на него как через пелену — и вдруг вновь приподнялся сначала на локте, после, ослушавшись, сел. К нему от вида этого свертка, несмотря на теперешнюю слабость, вернулась неожиданно отголоском, но отголоском живым и сильным, вчерашняя ясность. — Это… то самое? — спросил он, вспомнив вчерашний разговор с Владиславом. — Тетради? Саша помолчала, глядя на него в упор своим колючим, немигающим взглядом. — Тетради, — сказала она наконец. — И кое-что еще. Но тебе лучше не знать. И Владиславу тоже. Никому. Так надо. Петр кивнул, потом поднялся, хотя Саша и ухватила его за руку, попытавшись удержать. Подошел сначала к двери, запер ее, после — к окну, несмотря на слабость в ногах, выглянул, после присел там же и, немного напрягшись, потому как давно этого не делал, с тех самых пор, как он после тяжелой ссоры не пообещал Евгению, что сожжет все опасное — и не сжег на самом деле все, — но все же легко нащупал рукой под подоконником, в кирпичной кладке нужный разъем и открыл ощупью хитроумно спрятанный тайник, вынув кирпичик. — Должен войти сюда ваш сверток, — вздохнул, хотя голова и помутилась от того, что он сел, — давайте сюда. Саша поглядела на него с удивлением, но уже не таким снисходительным, как раньше, и в ее колючих глазах мелькнуло даже что-то, что можно было принять за одобрение. — А ты, Петя, не так прост и не совсем блажной, оказывается, — сказала она тихо, протягивая сверток. — Давно у тебя это? — Давно, — скупо ответил Петя, приняв сверток. — Раньше был нужен, после… Ладно, то было и прошло. Тут еще место есть. Если что — можно еще что положить. Так что обращайтесь, — и усмехнулся горько. Саша кивнула, наблюдая, как он ловко, хотя и с трудом из-за слабости, вставляет кирпич на место. Петр провел пальцем по краям, проверяя, не выпирает ли. Кирпич сидел плотно, будто его никто и не трогал. После того, как все было улажено, Саша вернула, все же, его в постель, сказав, что это будет и для него полезней, и со стороны убедительней, материнским жестом подоткнула одеяло и сказала с таким видом, с каким говорила что-то подобное, пусть и совсем иными словами когда-то мать: — Это все от расшатанных нервов. — От нервов? — Конечно, отчего еще бывают такие глупые припадки? Вам делом надо заниматься, тем более, раз вы такой неглупый человек, — Саша покачала головой, говоря это со страшной серьезностью. Еще Саша приказала ему до завтра же поправиться и пригрозилась, что завтра снова придет и проверит, выполнил ли он ее поручение. — И вот еще что запомни, скажу, пока Дарья не пришла. Ты постарайся, — Саша нахмурилась, разгладила какую-то невидимую складку на темной своей юбке, — постарайся не трогать и сберечь, но если что — сожги и не жалей. Ясно тебе это? — Понимаю, — вздохнул Петя. Прикрыл глаза, и почувствовал, что ему стало неожиданно легче, стало яснее. Было что-то чудесное, вновь отдавшее в сердце грядущим Крещением, хоть и бывшее совершенно иным по своей сути, в том, что так оживлял его этот круг сильных людей и собственная к нему деятельная сопричастность. И мысль эта до того его успокоила, что Петя даже улыбнулся сквозь полубред. — Вот и молодец, — Саша быстрой рукой погладила его по голове. — Ты спи теперь. Мы с Дарьей твою келью, — «Интересно, отчего она сказала келья?», — слабо подумалось Пете, — мы ее приберем, а завтра я снова зайду, там и поглядим. А пока ты спи и слушайся меня, я лучше знаю, слушайся. Сквозь наступающий тяжелый сон он чувствовал, как она мягко, как будто он был ребенок, поглаживает его по плечу своей решительной рукой, словно баюкая. Петю снова возвращало туда, туда, в нужную колыбель, качало на волнах родной гавани, в которую его вернуло после долгого плавания, и весла постукивали теперь, стучали… «Да что же, что же, что это такое?» — мелькнула у Петра мысль, и он вновь сел на постели. Первое, что понял он, что жар, кажется, отступил и ему действительно после сна и успокоения стало легче. Может быть, сказалась и забота Саши, но Петр чувствовал себя почти здоровым.Уже темнело, и в комнате, убранной, очищенной и посвежевшей, он был один. А еще в дверь его стучали. Стучали быстро и нервно — и посвежевшее сердце Петра пропустило от этого собственный удар. Саша говорила, кажется, что за ней не следили, но, может Саша не заметила? Может, и правда было ошибкой встречаться на простой квартире и так явно? Петр провел рукой по лицу: мысль, клокочущая и мечущаяся, была у него в тот миг только одна: обыск. Петр выругался, вскочил, чувствуя в себе много живой силы, но и тревоги одновременно. «Ничего, — подумал он, — ничего, тайник хороший, славный тайник. Не найдут. А если найдут, не выдам, и лучше сам в ссылку… оно, может, даже и надо так будет». Петр чувствовал теперь, что ему не страшно и что он укрепился в своей вере в то, что ему дан был шанс на спасение. Не боясь ничего, Петр подошел к двери, спросил севшим голосом: — Кто там? Стук прекратился, и раздался голос, голос такой, что Петр даже подумал на миг, что лучше бы уж жандармы, сбивчивый, нервный и чужеродный в этом жалком флигельке: — Извините, я вас прошу, — полоумный Илья по ту сторону двери почти захлебывался словами, — извините, тут не знаю, что и кому! Меня все считают тут, что я сумасшедший. Но вы ведь обещали помочь и Елизавета Сергеевна дала ваш адрес, поэтому я подумал, что вам… Это про ту девочку. Простите, я вас прошу! Петр вздохнул тяжело, прижался затылком к двери, чуть не застонав: вновь вся жизнь его путалась и прошлая грязь мешалась с новой чистотой, вновь все пошло по вчерашнему кругу, будто желая запутать его. Круги эти были повторяющиеся, адские и страшные, влекущие в бездну. Однако теперь, после того, как он сам принял крест и тайну в свою душу и келью, как назвала его тесную комнату Саша, Петр вдруг понял, как понимают и принимают только религиозное, неоспоримое знание, что теперь чистота способна побороть грязь. В этот самый миг Петр перестал бояться прошлого, и готов был дать бой жадному до человечьих душ змию. — Вы если скажете, я уйду, я вас не побеспокою, — снова зазвенел нервный голос, — но она куда-то… ее сначала забрали, мы искали, и он сказал, что это, простите, я не помню! Но я боюсь, что она что-то над собой сделает! Последние его слова были страшными и единственными понятными из странного, путанного потока, и Петр, досчитав до трех, во второй раз за день распахнул дверь. Вчерашний безумец стоял перед ним взлохмаченный, без шапки, бледный (Господи, Боже, как в том кошмарном сне!), в распахнутой шубе и видно не ожидавший, что Петр так вдруг откроет, а потому замерший с занесенной рукой и открытым ртом. — Тише же, прошу вас, только не кричите так, — Петр, сам удивляясь теперь силе своей, схватил его и втащил в комнату, тотчас же запершись, — и говорите ясно, что приключилось.