Моя душа

Утро Гермиона проснулась, проверила телефон — ничего. И куда он ушел? Ведьма лежала и размышляла, когда посмотрела на часы: поняла, что надо срочно собираться. Она опаздывает. Она заходит в душ. Включает душ. Вода течет по ключицам, груди, животу, собираясь каплями на кончиках пальцев. Она берет гель для душа с легким запахом ванили или морской соли. Голову она моет отдельно, чуть запрокидывая лицо вверх, чтобы вода не затекала в глаза.Смыв всё прохладной водой для бодрости, она выключает душ. Быстро сушит волосы магией и наносил легкие чары гламура. Надевает любимые лосины в рубчик, белый топ-корсет без бретелей, белые кроссовки и накинула толстовку с огромным драконом на спине. Выходит из квартиры. Заходит в свою любимую кафешку. Покупает латте на кокосовом молоке и садится в машину. Пишет клиенту, ответила ещё парочке и назначила несколько собеседований. Пока не натыкается на непрочитанное сообщение от Малфоя. Она долго сидит и смотрит на часть слов, что может увидеть в миниатюре, но так и не решается открыть его, чтобы узнать, что там. Она ответит позже, не сейчас. Квартира Драко Блейз сидит в тишине, он отходит от друга только чтобы сделать кофе, взять воды или по нужде. Через 10 часов 23 минуты 16 секунд Драко Малфой открывает глаза. — Я убью его! Берёт в руки телефон и пишет простое сообщение: «Здравствуй, Грейнджер, нам надо поговорить». — Кого? Что ты вспомнил? — Блейз ничего не понимает. — Вислого, — встаёт с кровати. — Малфой, не до ревности сейчас. — Это он наложил заклятие на родителей Гермионы. Блейз в шоке. Он берёт телефон и звонит тому, кто должен всё узнать тоже. — Алло, Гарри! Срочно в квартиру Драко. — Сбрасывает и проделывает то же самое только с Тео. — Гарри и Пэнси покинули Лондон пару часов назад, может, это и хорошо. — Блейз садится и сжимает голову в руках. — Может, это и к лучшему, — хмыкает Драко. Через полчаса в камин ворвался Тео. Он был не в духе. — Вы придурки. Время видели? — бурчал Тео. Блейз кинул ему антипохмельное зелье и пригласил присесть. — Это Вислый наложил заклятие на родителей Гермионы, — уже спокойно, но в голосе чувствовалась сталь и никакой надежды. — Зачем ему это? — Тео ничего не понимал. — А это мы и узнаем прямо сейчас. — Лицо Драко исказила до жути пугающая ухмылка, друзья давно её не видели. Переодевшись в более удобную одежду, блондин вошёл в камин и чётко произнёс: — Найтсбридж Гринграсс. — Он знал, камин всегда открыт, и не ошибся. Сжимая кулаки, он вышел из камина апартаментов Астории. Его встретила тишина. Спустя мгновение появились Тео и Блейз. Первый недолго думая прошёл на кухню. Драко и Блейз двинулись к спальне. Можно разыграть ревнивого парня, а можно просто убить тварь на месте. Но это не поможет. Сначала он должен всё узнать, и если он сам не расскажет Драко правду, то он сам всё достанет. За дверью слышны стоны. — Будет весело, — ухмылка Блейза даёт понять: он ждёт шоу и притормаживает. Драко резко открывает дверь и видит картину маслом. Астория в позе наездницы скачет на рыжем ублюдке, сжимая свою обнажённую грудь в руках. — Вот как ты меня любишь и ждёшь? Да, Астория?- За такую игру можно получить «Оскар». Девушка замирает, она не верит своим ушам. Поворачивается и осознаёт, что это не мираж. — Драко? М-м-милый, что ты здесь делаешь? — заикаясь и слезая с рыжего, щебечет блондинка. — Любимый, я могу всё объяснить. — О, поверь, Астория, мне совершенно нет дела, почему ты трахаешься с этим ничтожеством и вообще с кем ты трахаешься, и в целом на тебя. Но вот к тебе, куча рыжего дерьма, у меня есть пару вопросиков. Поговорим как мальчишка с мальчишкой? — И он просто выходит в гостиную. Вдали слышно, как Астория плачет и пытается что-то сказать Рону. Тот приходит в гостиную, важно, будто это его дом, в одних штанах. — Че надо? — кривой ухмылкой спрашивает Уизли, он думает, он здесь король, но он не представляет, что его ждёт. Драко разворачивается к нему и со всей силы бьёт рыжего в нос, ещё и ещё. Тот отшатывается и чуть не падает. Его спасает стоящий сзади диван. Драко настигает его и продолжает избивать: правая щека, левая, корпус. Гнев и вся боль за неё окутывают его, и он ничего не видит и не слышит. И только потом понимает — его оттащили. — Брат, ты убьёшь его, — это Тео, Блейз не шелохнулся, блондин знает, что Грейнджер значит для названого брата. — Теперь ты сядешь, Малфой, — смеётся Рон и сплёвывает кровь на ковёр слоновой кости. И тут вступает Блейз. — О нет, мой прекрасный огненный... — но слово «друг» не выходит, он даже в сарказме и иронии не может этого сказать. — Мы знаем о Лаванде. О Тори. А самое главное — мы знаем о миссис и мистере Грейнджер. — Понятия не имею, о чём ты, — Рон даже виду не подаёт. — Ты всё прекрасно понимаешь, и ты заплатишь за всё. Гермиона узнает обо всём. — Она вам не поверит. Ни единому слову. Вы для неё — очередные игрушки, которых она боится лишиться, как наркоман боится остаться без дозы. Она душит вас своей маниакальной зависимостью, потому что потерять — значит сдохнуть. Для неё потерять — это когда рвут живую плоть. Любую потерю. Любую. Её мозг — это мясо, прожаренное страхом. Она больная. Вы это видите? Нет? — он скалится, обнажая дёсны, и смех его похож на кашель умирающего. — Ахаха. Вы думаете, что спасаете её. Какие вы нежные. Какие вы жалкие. Мальчики, мне вас искренне жаль. Гермионы Грейнджер — вашей золотой девочки — больше нет. Её закопали глубоко, может быть, даже без гроба. Сейчас перед вами — кусок мяса в форме женщины, который кончает только когда ему больно. Которая на коленях шепчет "ещё", когда ты вытираешь её кровь о её же волосы. Которая ломается, но не просит остановиться. Она больная, я повторяю. Больная. И самое смешное — просто скажи ты ей: "Я люблю тебя, сучка", — и она сделает всё. Разорвёт любого. Себя разорвёт. Потому что любовь для неё — это когда её унижают и называют своей. — он откидывается назад, облизывая пересохшие губы. — Так что не лечите её. Просто бейте. Она скажет спасибо. — Больной здесь только ты. А она сломлена, но сломана, и такой мусор из её жизни мы выкинем. И если ты не сгниёшь в Азкабане, то мы придумаем, что с тобой сделать. — Вы ничего не докажете. И тут уже выходит Тео: — Как хорошо, когда твой лучший друг — окклюмент. — Он смеётся и наносит ещё один удар. Жемчужный диван гостиной Гринграсс впитывает в себя кровь, как и весь тот же ковёр. — А теперь слушай сюда. — Тео говорит тихо, почти спокойно. Смотрит не в глаза, куда-то в шею, ниже подбородка. — Ты никому ничего не расскажешь. Не потому что я запрещу. А потому что не сможешь физически. Откроешь рот — и слова не пойдут. Горло сожмёт так, что ты подавишься воздухом. А если каким-то чудом выдавишь что-то… — он делает короткую паузу, трёт переносицу, будто устал, — люди услышат не то, что ты хочешь сказать. Они услышат правду. Всю ту дрянь, которую ты прячешь. Как ты врал тем, кто тебя кормил. Как ты смотрел в зеркало и знал, что ты тварь, но всё равно шел дальше. Какая ты паскуда. Не потому что кто-то так решил. А потому что это правда. И ты сам это знаешь. Они уходят тихо, как и пришли. Оставив окровавленного парня на диване в гостиной. Астория подбежала к нему. — Он жив. Но лучше всё же поколдовать, если умеешь, — кидает ей Малфой. — Он очнётся через часов 20, пока он не может, — усмехается Тео, — он проживает то, что чувствовала Гермиона. Они возвращаются к Малфою. — Спасибо… спасибо, что остановили. И что были всё это время со мной. — Его голос звучит глухо, почти неживым, чужим. Слова вываливаются наружу не потому, что он их продумал, а потому, что иначе грудь разорвёт от этой пустоты, в которую он сам себя загнал. Драко опускается на край кровати, сгибается, будто под тяжестью невидимых цепей, и трёт глаза — сильно, до искр, до тупой боли в переносице. Но даже это не прогоняет тупой, вязкой пелены, которая застилает взгляд. Он устал. Не просто спать хочется — нет. Устал так, как устаёт только разбитое, вывернутое наизнанку тело. Он не помнит, когда последний раз по-настоящему спал. Не помнит, когда ел. Кажется, даже от него самого пахнет чем-то кислым, застоявшимся, чужим. Надо в душ. — эта мысль простая, почти бытовая, вдруг становится единственным якорем в хаосе. Блондин поднимается и, слегка пошатываясь, идёт в ванную. Включает воду, не глядя, нажимает до упора — пусть ледяной, пусть горячей, лишь бы смыть эту липкую грязь, которая, как ему кажется, пропитала его насквозь. Встаёт под струи и на несколько секунд замирает, уронив голову. Вода стекает по лицу, смешиваясь с тем, что он ни за что не назовёт слезами. А потом — рука сама тянется к телефону. Влажные пальцы скользят по экрану. Одно сообщение, второе, пропущенный вызов… Она не отвечает. Экран тускнеет, и в этой темноте отражается только он — разбитый, чужой сам себе. И тишина в ответ кажется громче, чем шум воды. Он справится. Все будет хорошо. Он все ей расскажет. Только ответь Грейнджер, пожалуйста.