Dancing With the Dead

Dies Irae, Dies Illa

I. Falk — Years ago in a dome at midnight Зал полон мертвецов, и Фальк больше не чувствует отвращения. Когда-то — давным давно, в сумеречные времена, в той жизни, которая кажется чужим сном, — он бы содрогнулся при виде скелетов в бархатных сюртуках и кружевных манжетах, танцующих под музыку, что рождается из самих стен. Он бы перекрестился. Прошептал молитву. Попросил защиты у Господа. Но Господь больше не слышит его. Или, точнее, Фальк больше не слышит Его.

Lost the Lord and the Spiritus Sanctus

Он помнит себя другим. Невинным и чистым. Юным послушником, что преклонял колени на холодном камне часовни, складывал руки у алтаря, шептал «Ave Maria» до тех пор, пока слова не теряли смысл и не превращались в чистый звук, в вибрацию веры. Он верил тогда. Искренне. До боли в суставах от долгих молитв, до слез на глазах от благодати, что, как ему казалось, нисходила на него в лучах света сквозь витражи.

Fold his hands on the holy altar

Но это было до того, как он увидел Аттилу. ​​Фальк медленно идет сквозь толпу танцующих. Они его не замечают, заняты своим вечным балом, danse macabre, который длится ночь за ночью, век за веком. Семь грехов, семь борющихся сердец — он видит их всех, этих проклятых душ, что кружат в бесконечном танце. Их костяные пальцы переплетаются, их пустые глазницы устремлены друг на друга, и в этом зале нет ничего, кроме движения, ритма, вечности. Мраморный пол под ногами холодный даже сквозь подошвы ботинок. Люстры горят черным пламенем — не свечи, нет, что-то другое, что-то из той же тьмы, что заполнила его душу, когда он сделал выбор. Стены украшены гобеленами с изображениями грехопадения, адских мук, и Фальк знает каждую деталь наизусть — он видел их тысячу раз, десять тысяч. И каждый раз он ищет в толпе одно лицо. Аттила стоит у высокого окна, силуэт на фоне ночного неба. Звезды за его спиной холодные, далекие, безразличные. Фальк останавливается в нескольких шагах, просто смотрит. Профиль Аттилы резок, как удар ножа. Черные волосы падают на плечи, обрамляют лицо, в котором нет ничего живого, и все же Фальк не может оторвать взгляд. Губы сжаты в тонкую линию, глаза — темные, бездонные — устремлены куда-то вдаль, за пределы этого зала, этой ночи, этого проклятия. Как давно это было? Когда Фальк впервые увидел его именно так: не братом по вере, не товарищем в служении Господу, а… кем-то другим. Кем-то запретным.

A masquerade, all out of fate

Он помнит, как пытался молиться об избавлении от этих мыслей. Как падал на колени в своей келье, сжимал четки до боли в ладонях, шептал покаянные псалмы. Но с каждым днем молитвы звучали все более пустыми, а взгляд Аттилы — все более осмысленным. Потому что Аттила тоже смотрел. Фальк не помнит, кто из них первым произнес вслух то, что тлело между ними. Но он помнит ночь, когда они оба поняли: возврата нет. Потерялся в бушующем шторме — так это описывала песня, которую они когда-то услышали от странника. Он потерял свой путь в буре соперничающих сил: долг перед Богом и желание, что сжигало его изнутри. Будь осторожен ночью, вернись домой живым, шептала ему память о матери, что провожала его в монастырь. Но он больше не мог оставаться в безопасности. Потому что безопасность требовала отречения от того, что стало центром его мира. От Аттилы.

Long ago on a tale of moonlight

Луна висела низко над монастырем, полная и тяжелая, как спелый плод. Фальк проснулся от шороха. Аттила стоял у окна его кельи, и лунный свет превращал его фигуру в призрак, в видение, в искушение. — Ты пришел, — прошептал Фальк, и это не было вопросом. — Я не могу больше, — ответил Аттила дрожащим голосом. — Я молюсь, но Он не забирает это. Я пощусь, каюсь, истязаю плоть — ничего не помогает. Я все еще хочу тебя. Фальк поднялся с жесткой постели. Они стояли друг напротив друга в лунном свете, и расстояние между ними было бесконечным и ничтожным одновременно. — Что нам делать? — на этот раз спросил Фальк. Аттила протянул руку. В его ладони лежал листок пергамента, испещренный странными символами. — Есть другой путь, — поделился он. — Если Бог нас отвергает… есть те, кто примет.

Painted lines of the pentagram

Фальк смотрит на Аттилу сейчас, в этом зале мертвецов, и вспоминает ту ночь с болезненной ясностью. Он помнит, как они рисовали пентаграмму на полу часовни, используя краску, смешанную с их кровью. Как шептали слова из того пергамента, слова святые давно позабыты теперь, но тогда они звучали как откровение, как освобождение.

The spell is cast, the dread is done

Они призвали что-то. Что-то древнее и голодное.

Hail the goat, to the night surrender

И оно явилось им сиянием утренней звезды. В тот странный час перед рассветом, когда тьма еще держит мир, но свет уже подступает. Венера горела в окне часовни, и в ее холодном сиянии материализовалось присутствие. Не дьявол. Не демон. Что-то еще. Что-то из той тьмы, что существовала до Творения. И оно предложило им сделку. — Вы хотите быть вместе? — прошипел голос из темноты, голос, что был слишком многочисленным, чтобы принадлежать одному существу. — Вы хотите любить друг друга без греха, без осуждения, без Его взгляда? — Да, — сказал Аттила. — Да, — эхом откликнулся Фальк. — Тогда отрекитесь. Предайте Его. И получите вечность.

And on his way to hell betrayed his Christ

Фальк не жалеет об этом выборе. Даже сейчас, когда он знает цену. Даже когда понимает, что вечность — это не только они вдвоем, но и этот зал, эти танцующие скелеты, эта музыка, что никогда не кончается.

No way back from the night remember

Возврата нет. Все жестокости и злоба — так оно и есть. Проклятие безжалостно, зловеще, но Фальк принял его. Они оба приняли.

And on the way back home forsake the skies

Они отреклись от небес. От Бога. От всего святого. Но они не отреклись друг от друга. Аттила поворачивается, и их взгляды встречаются. Фальк чувствует знакомое сжатие в груди — не сердцебиение, его сердце больше не бьется, но что-то похожее. Эхо жизни. Память о том, что значит желать. — Снова ты здесь, — говорит Аттила, и на его губах играет едва заметная улыбка. — Я всегда здесь, — отвечает Фальк. — Как и ты.

We burn alive for all the time

Аттила протягивает руку с бледными пальцами, на них — ногти чернее ночи. Фальк делает шаг вперед и кладет свою ладонь в его. Прикосновение холодное, но Фальк помнит тепло. Он помнит, как Аттила касался его в первый раз — неуверенно, с дрожью в пальцах, с немым вопросом в глазах. Теперь в касании Аттилы нет неуверенности. Только требовательность. Только обладание. — Станцуй со мной, — просит Аттила.

Then he went dancing with the dead

И Фальк кивает.

***

II. Attila — Fell in love with the temper of twilight Аттила притягивает Фалька к себе, и мир сужается до этого: их тел, их рук, их дыхания, которого на самом деле нет, но которое они инстинктивно имитируют. Музыка набирает силу. Скрипки взвизгивают, орган гудит басами, что отдаются в костях, в полу, в самой структуре этого проклятого замка. Танцующие мертвецы кружатся быстрее, их движения становятся лихорадочными, одержимыми. Но Аттила видит только Фалька. Одна его рука лежит на узкой, почти хрупкой под слоями одежды талии Фалька. Другая крепко сжимает его ладонь. Они начинают двигаться, танцуя что-то более древнее и дикое, чем простой вальс. Шаги следуют ритму, который Аттила слышит не ушами, а всем существом.

Dancing with the dead

Это их танец. Их проклятие. Их вечность. Фальк смотрит на него снизу вверх — он всегда был немного ниже, немного изящнее, — и в его глазах Аттила видит отражение собственного проклятия. Они оба знают, что происходит. Они оба помнят.

Years ago in a dome at midnight

Аттила помнит Фалька в той прежней жизни. Невинен и чист. Так чист, что больно было смотреть. Светловолосый, бледнолицый, с глазами цвета утреннего неба. Когда он пел в хоре, его голос поднимался к сводам часовни как молитва, как благодарение, как сама вера, обретшая звук. И Аттила хотел его с такой силой, что это казалось проклятием. Может, так оно и было. Может, проклятие началось не в ту ночь с пентаграммой и кровью, а раньше, в тот момент, когда Аттила впервые посмотрел на Фалька и подумал не о Боге, не о спасении, а о том, каково было бы коснуться его губ, его кожи, его души. Он пытался бороться. Господь свидетель — а нет, Господь больше не свидетель ничему в жизни Аттилы, но тогда Он был — Аттила пытался. Молился до крови на коленях. Постился до изнеможения. Бичевал себя до кровавых полос на спине. Ничего не помогало. Потому что каждый раз, когда он видел Фалька, желание возвращалось. Сильнее. Голодней. Неутолимей.

Fell in love with the temper of twilight, lust, and evil powers

Да. Он влюбился в сумерки — в то время между светом и тьмой, когда все возможно и ничто не запрещено. Он влюбился в похоть — в жар желания, что заполнял его каждый раз, когда Фальк был рядом. Он влюбился в темные силы — в те, что шептали ему, что есть другой путь, что можно получить то, чего хочешь, если готов заплатить цену. И он был готов. А потом он узнал, что Фальк чувствует то же самое. И это было одновременно лучшим и худшим открытием в его жизни. — Мы прокляты, — сказал тогда Фальк, стоя в его келье в ту лунную ночь. — Господь проклял нас этим желанием. — Или Господь не проклинал нас вовсе, — рассудительно заметил Аттила. — Может, Он просто… не создал нас для Себя. Ересь. Богохульство. Но слова уже были произнесены.

Long ago under skies of starlight

Аттила помнит ту ночь, когда они совершили ритуал. Небо было усыпано звездами — холодными, далекими, безучастными свидетелями их падения.

Read the words of the secret rites

Они читали заклинание из того проклятого пергамента. Слова были на языке, которого они не знали, но который язык сам формировал правильные звуки. Как будто что-то говорило через них, использовало их голоса.

Lost his soul to the darkened fire

Фальк упал первым. Аттила видел, как что-то вырвалось из его груди, нечто светящееся и прекрасное, и как тьма поглотила это, впитала, забрала навсегда. Душа Фалька сгорела в том черном пламени, что вспыхнуло в центре пентаграммы. А потом наступила очередь Аттилы. Боль была невыносимой, как будто его разрывали на части изнутри. Он закричал, но звук застрял в горле. А потом… пустота. Холод. Отсутствие чего-то, что он даже не осознавал, что имел.

We burn alive for all the time

И они горят. До сих пор. Каждую ночь. В этом проклятом зале, в этом вечном танце, в этом огне, что пожирает их, но никогда не сжигает до конца. Теперь Аттила притягивает Фалька ближе, их груди почти соприкасаются, и он чувствует. Не тепло, не дыхание, но присутствие. Фальк здесь. С ним. Навсегда. Они кружатся в танце, и Аттила ведет, как всегда. Его шаги уверенны, требовательны, он направляет Фалька по залу, между танцующими скелетами, мимо колонн, увитых мертвым плющом, мимо гобеленов с изображением грехов. — Сколько раз мы уже танцевали? — шепчет Фальк, и его голос звучит прямо у уха Аттилы. — Не считаю больше, — признается Аттила. — Устал? Аттила усмехается. Звук, лишенный радости, но не лишенный чувства. — Никогда. И это правда. Он не устает от этого. От Фалька в его руках. От танца. От проклятия, которое они выбрали. Да, это проклятие жестоко. Они привязаны к этому месту, к этой ночи, что повторяется снова и снова. Они не могут уйти. Не могут умереть по-настоящему, потому что уже мертвы. Не могут жить, потому что жизнь отвергла их. Но они могут быть вместе. И в прикосновении руки Фалька, в его взгляде, в том, как их тела движутся в унисон, Аттила находит нечто, что раньше называлось бы благодатью. Если бы он еще помнил, что это такое.

Lost the Lord and the Spiritus Sanctus, raving

Да, они потеряли Господа и Святой Дух. Они бредят теперь в этом вечном танце, в этой бесконечной ночи. Но в этом бреду есть своя правда, своя красота, своя любовь. Он наклоняется, его губы почти касаются виска Фалька. — Ты пожалел когда-нибудь? — интересуется он шепотом. Фальк молчит несколько мгновений, и они продолжают танцевать. Потом произносит: — Каждую ночь. Слова бьют больнее, чем Аттила ожидал. — Но, — продолжает Фальк, и его пальцы сжимаются на плече Аттилы, — каждую ночь я смотрю на тебя и понимаю, что сделал бы это снова. Аттила притягивает его еще ближе, почти до поцелуя, но не совсем. Они замирают так, в миллиметре друг от друга, их дыхание (которого нет) смешивается (не смешивается), и весь мир сужается до этой точки соприкосновения. — Я не жалею, — шепчет Аттила. — Ни минуты. Ни вечности. И он целует его. Губы Фалька холодные, как лед, как смерть, как забытые молитвы. Но Аттила целует его так, будто это может вернуть им жизнь, тепло, благодать. Этого не происходит. Но в этом поцелуе — в том, как Фальк отвечает ему, как его руки скользят на шею Аттилы, как он прижимается ближе, — есть что-то, что Аттила выбирает называть любовью. Даже если любовь мертвецов — всего лишь эхо настоящего чувства. Даже если все, что у них есть, — это вечность в проклятом зале, танцуя с мертвыми.

We all are dancing with the dead

***

III. Falk — Lost our hearts to the Spiritus Sanctus Музыка замедляется. Фальк чувствует это всем существом. Ритм становится тягучим, скрипки стонут протяжно, орган берет последние глубокие аккорды. Танцующие скелеты начинают замирать один за другим, превращаясь в неподвижные статуи, в прах, в забвение. Ночь заканчивается. Как всегда. Как каждый раз после того, как они танцуют.

We all are dancing with the dead

Фальк не отпускает руку Аттилы. Еще нет, еще не сейчас. Он сжимает его пальцы крепче, будто это может остановить время, задержать рассвет, продлить эти последние мгновения вместе. Но пальцы Аттилы становятся холоднее, бледнее, почти прозрачными в сером свете, что просачивается сквозь высокие окна. Сквозь витражи — те самые, что когда-то показывали библейские сцены, а теперь изображают только мрак и падение, — льется не солнечный свет. Нет, они не видели солнца с той ночи, когда предали Христа. Это что-то другое. Свет из того мира, где живут люди, где течет время, где есть надежда на спасение. Мир, к которому они больше не принадлежат. — Скоро, — шепчет Аттила, и в его голосе звучит не просто усталость. В нем звучит вечность. Бесконечное повторение одного и того же прощания, одного и того же расставания, снова и снова, век за веком. Фальк смотрит на него. На лицо, бледное и прекрасное, как вырезанное из мрамора для надгробия. На глаза, в которых отражается весь мрак, что они впустили в свои души в ту ночь с пентаграммой. На губы, что минуту назад целовали его так отчаянно, будто это был последний поцелуй в мире. Хотя для них каждый поцелуй — последний и первый одновременно. Потому что завтра ночью они не будут помнить деталей. Только чувство. Только притяжение. Только необходимость быть вместе. — Я люблю тебя, — открывается Фальк, и признание выходит у него хрипло, с трудом. Они редко говорят это вслух. Даже здесь, в вечности, где некому услышать, некому осудить. Может, потому что слова кажутся слишком человеческими, слишком живыми для тех, кто давно перестал быть и тем, и другим. Или потому что некоторые вещи больнее произносить вслух, чем держать в молчании. Аттила не улыбается. Но что-то в его взгляде едва заметно, как рассветная дымка над холодным озером, смягчается. — Я знаю, — отвечает он тихо. — Я всегда знал. С самого начала.

Years ago in a dome at midnight

Innocent and immaculate

С самого начала. Когда они оба были другими — живыми, чистыми, полными веры. Когда Фальк сложил руки на алтарь и молился об избавлении от греховных мыслей. Когда Аттила бичевал себя до крови, пытаясь выжечь желание из плоти. Но желание не сгорело. Оно только росло, крепло, превращалось в одержимость. А потом — в выбор. Их руки расцепляются. Медленно, неохотно, пальцы скользят друг по другу — последнее прикосновение перед расставанием. Фальк чувствует, как холод заполняет ладонь там, где секунду назад была рука Аттилы. Пустота. Отсутствие. Предвкушение одиночества, что ждет его до следующей ночи. Зал почти пуст теперь. Скелеты исчезли, растворились в воздухе, как дым. Музыка умолкла. Последние ноты эхом отдаются от сводов, но это уже не музыка, а только память о ней. Остались только они двое, стоящие посреди огромного мраморного пола.

Painted lines of the pentagram

Пентаграмма по-прежнему там — выжжена в камне, несмываемая, вечная. Линии, которые они нарисовали своей кровью той ночью. Символы, значение которых они знали и не знали одновременно. Врата, которые они открыли и не смогли закрыть.

Holy words all are long forgotten

Фальк пытается вспомнить слова заклинания, те священные, проклятые слова на мертвом языке, что они читали, стоя по разные стороны пентаграммы. Но они ускользают, растворяются в памяти, как сон после пробуждения. Может, оно и к лучшему. Некоторые вещи не нужно помнить слишком ясно.

The spell is cast, the dread is done

Заклинание сработало. Ужас совершился. И они теперь живут в его последствиях. Танцуют в них, горят в них, существуют в них.

And on her way to hell betrayed her Christ

Да, они предали Христа. То была цена — отречение от Бога, от благодати, от надежды на спасение. Аттила произнес слова отречения первым, голос дрожал, но не сломался. А потом Фальк повторил их и почувствовал, как что-то внутри него разорвалось, как будто невидимая нить, связывавшая его с небесами, оборвалась с тихим звоном.

And on the way back home forsake the skies

Они отреклись от небес. Выбрали землю, тьму, друг друга. И пути назад не было.

No way back from the night remember

Нет пути назад. Это Фальк понял сразу, как только почувствовал, что душа — его бессмертная душа, которую он так берег, — вырвалась из груди и сгорела в черном пламени.

Lost his soul to the darkened fire

Она ушла навсегда, и то, что осталось — лишь оболочка, тень, эхо человека, которым он когда-то был. Серый свет становится ярче. Он заполняет зал, изгоняет последние тени из углов, проникает в каждую щель. Аттила начинает исчезать. Его фигура теряет четкость, становится полупрозрачной, как призрак, как воспоминание. — До следующей ночи, — прощается он, и голос его звучит далеко, будто доносится из другого мира. — Как всегда, — слабо улыбается ему Фальк, и чувствует, как его собственное тело начинает растворяться. Сначала кончики пальцев, потом руки, ноги, все его существо рассыпается на частицы света и тьмы. — Как навсегда.

Lost our hearts to the Spiritus Sanctus, praying

Они потеряли свои сердца. Отдали их Святому Духу, но не в молитве, не в благоговении, а в предательстве. В насмешке над всем святым. И теперь они молятся, но не Богу. Их молитва — это танец. Их храм — этот проклятый зал. Их литургия — музыка мертвых. Фальк делает еще один шаг назад, и расстояние между ним и Аттилой становится непреодолимым. Они на разных концах зала теперь, два призрака, две тени, медленно исчезающие в рассветном свете. Но взгляд Аттилы не отпускает его. Даже сквозь расстояние, сквозь рассвет, сквозь саму смерть. Фальк чувствует этот взгляд. И в нем таится обещание. Они встретятся снова. Сегодня ночью. И завтра. И послезавтра. И через тысячу лет.

Long ago in a time of twilight

Это было так давно, когда они еще могли выбирать. Когда перед ними была развилка: остаться в свете, в благодати, в безопасности, но порознь. Или шагнуть в сумерки, в тьму, в проклятие, но вместе.

Seven sins, seven hearts on strife

Они выбрали грех. Все семь, наверное. Гордыня — думать, что они могут бросить вызов Богу. Похоть — желать друг друга так сильно. Гнев — на мир, что не принимал их. Зависть — к тем, кто мог любить свободно. Алчность — хотеть вечности. Чревоугодие — жадность до прикосновений, поцелуев, близости. Уныние — когда молитвы оставались без ответа. Их сердца были в раздоре. С Богом, с миром, с самими собой. Пока они не сделали выбор.

Fell in love with the temper of skylight, God, and lethal powers

Фальк понимает теперь эту строку. Понимает, почему в последнем куплете слово меняется с сумеречные времена на небесный свет. Они влюбились не только в сумерки, в полутьму между светом и мраком. Они влюбились в сам свет неба, в то, что было недоступно, запретно, невозможно. В Бога, которого они предали. И в смертельные силы, которые даровали им эту вечность. Противоположности. Свет и тьма. Божественное и дьявольское. Любовь и проклятие. Все это живет в них одновременно, разрывает их на части каждую ночь, и снова собирает вместе к следующему танцу.

We burn alive for all the time

Они горят. До сих пор. В каждое мгновение их существования. Огонь того черного пламени, что пожрал их души, не гаснет никогда. Он только притихает днем, когда они спят в своих гробницах, и разгорается с новой силой ночью, когда музыка зовет их танцевать. Гореть живыми, но они не живые. Гореть вечно — и это не метафора, это буквальная правда их проклятия. Тьма обволакивает Фалька полностью. Он чувствует, как его затягивает в то место между мирами — не жизнь и не смерть, не сон и не бодрствование, не существование и не небытие. Лимб. Чистилище для тех, кто выбрал ад добровольно. В последний момент, перед тем как исчезнуть окончательно, Фальк видит Аттилу, почти растворившегося в сером свете. Всего лишь контур, силуэт, намек на присутствие. Их взгляды встречаются через зал, через пустоту, через рассвет. И Фальк улыбается. Грустно. Устало. Но улыбается. Потому что знает. Когда солнце зайдет, когда тьма вернется, когда часы пробьют полночь, музыка зазвучит снова. Мертвые восстанут из своих могил. Скелеты в бархатных сюртуках заполнят зал. И Аттила будет стоять у окна, силуэт на фоне звездного неба, ожидая. Всегда ожидая.

Dancing with the dead

Они будут танцевать снова. И снова. И снова. Бесконечное количество раз, до конца времен, если время вообще когда-нибудь закончится для них.

All merciless and sinister

Проклятие безжалостно. Оно не знает пощады, не дает передышки, не предлагает искупления. Оно зловеще и мрачно, как сама смерть, как сама ночь. Оно вечно, как их любовь. Или то, что от нее осталось. Но это их проклятие. Они выбрали его. Сознательно. Добровольно. Зная цену. И если бы Фальк мог вернуться в ту ночь — в момент, когда Аттила протянул ему пергамент с заклинанием, когда они стояли на пороге выбора, — он бы выбрал то же самое. Потому что альтернатива была хуже. Альтернатива — это жизнь без Аттилы. Долгие годы в монастыре, похороненный заживо в благочестии и отречении, с желанием, что гниет внутри, как незаживающая рана. Молитвы, что не приносят облегчения. Покаяние, что не искупает грех существования. И смерть в конце — одинокая, холодная, полная сожалений. Нет. Лучше гореть вечно рядом с тем, кого любишь, чем медленно угасать в одиночестве. Лучше танцевать с мертвыми, чем прожить жизнь мертвым внутри.

Long ago under skies of starlight

Read the words of the secret rites

Они прочитали те слова. Совершили ритуал. Заплатили цену. И теперь они — часть этой вечной ночи, этого вечного танца, этой вечной музыки. Тьма поглощает Фалька окончательно. Последнее, что он видит, — это глаза Аттилы, темные и бездонные, полные той же тоски, той же любви, того же проклятия. А потом — ничего. Пустота. Тишина. Ожидание. До следующей ночи. До следующего танца. До Аттилы. Навсегда.