Конец здравого смысла в прямом эфире

(Звучит нервная, сбивчивая джазовая импровизация с вкраплениями электронных звуков, напоминающих хрюканье и лязг металла. На экране — коллаж: кадры ночного города, перечёркнутого красным силуэтом кабана, а поверх — граффити-стилизованные лица бомжей в касках из пластиковых бутылок. Логотип шоу мигает, как аварийная сигнализация.) Камера медленно наезжает на стол ведущих. Александр Гордон сидит, откинувшись в кресле. Он не смотрит в камеру, а разглядывает листок в руках, его лицо — маска холодного, почти клинического изумления. Юлия Барановская перебирает стопку фотографий, её брови сведены в болезненной гримасе. В студии непривычно тихо — нет фонового гула зала. Будто все замерли в ожидании чего-то, что даже для этого места будет чрезмерным. Александр Гордон (не поднимая глаз с бумаги, голос низкий, размеренный, но в каждом слове — лезвие сарказма): Добро пожаловать на «Мужское/Женское». Программу, которая, как кажется, давно превратилась в сейсмограф коллективного безумия. Но сегодня… сегодня стрелка этого прибора не просто дрогнула. Она отлетела, пробила стекло и застряла в потолке. (Наконец поднимает взгляд в камеру. В его глазах — не привычная язвительность, а усталое любопытство патологоанатома, вскрывающего новый, неопознанный штамм абсурда). Мы привыкли к драмам человеческим. К изменам, предательствам, разводам, ссорам за наследство. Это понятно. Это — наша среда обитания. Но что происходит, когда сама эта среда начинает давать сбой? Когда фон, декорации нашего быта… оживают? И не просто оживают — они начинают войну. Войну за территорию, за ресурсы, за право на существование. И самое пикантное в этой войне то, что главные армии в ней — это те, кого мы старательно не замечаем. Те, кого мы вытеснили на обочину. И в прямом, и в переносном смысле. Юлия Барановская (кладёт фотографию на стол. На ней — перевёрнутый мусорный контейнер, а на его фоне — неясная, коренастая тень с торчащими клыками): Саша, но давай начнём не с философии, а с фактов, от которых даже у нашего продюсера, видавшего виды, дернулся глаз. Район «Зелёные Ключи». Спальный, тихий, небогатый. Лесопарковая зона. Мечта эко-активиста и кошмар коммунальщика. Неделю назад там началось… что-то. Сначала это списывали на вандалов. Раскопанные газоны, разбросанный мусор. Потом — на бродячих собак. Но собаки… собаки стали пропадать. Целиком. (Она берёт следующую фото: игрушечная машинка, лежащая в груде развороченной земли). Потом кабаны вышли к детской площадке. Днём. Не испуганные, а… наглые. Стояли и смотрели. Как инспекторы. Как завоеватели. Они сожрали три грядки с петуньями у бабушки Лиды, разнесли павильон с шаурмой, искусали патрульную машину ДПС, приняв её, видимо, за агрессивного сородича. Власти разводят руками: отстрел запрещён, отлов сложен, миграция естественна. Александр Гордон (берёт со стола дистанционный пульт и включает проектор. На экране появляется трясущееся любительское видео: в сумерках несколько крупных тёмных фигур снуют между машинами): Естественна? Юль, посмотри на это. Это не миграция. Это — рейд. Тактический выпад. Они изучают слабые места. Они проверяют периметр. Они не просто ищут еду. Они… устанавливают контроль. (Выключает видео). И знаешь, что самое интересное? Общество «Зелёных Ключей», столкнувшись с этим поросячьим блицкригом, не сплотилось. Оно раскололось. Одни кричат: «Травить!». Другие: «Кормить, чтобы стали добрее!». Третьи пишут петиции о переселении кабанов в заповедник за триста километров. А четвёртые… четвёртые просто взяли и уехали. Сдались без боя. Юлия Барановская: Но это лишь первая линия фронта, Саша. Потому что там, где отступает цивилизация, моментально образуется вакуум. И его заполняют те, кто всегда жил в этом вакууме. (Достаёт другую фотографию: снято из окна, внизу у костра из досок сидят несколько грузных фигур в лохмотьях, а на переднем плане — палка с привязанной тряпкой, напоминающая знамя). Промзона рядом с «Зелёными Ключами». Старые гаражи, свалка, бомжатник, который все десятилетиями старательно не замечали. Эти люди… они видели всё. Видели, как кабаны приходят. Видели, как жители прячутся. Видели, как власть бездействует. И они… приняли решение. Не бежать. Не жаловаться. Они объявили мобилизацию. Александр Гордон (фыркает, но в его фырканье нет смеха, только ледяной интерес): Мобилизацию! Ты только вдумайся в этот термин. «Командир», назвавший себя «Генерал Зима» — бывший десантник, а ныне гражданин без определённого места жительства — собрал ополчение. Из бомжей, алкоголиков, потерянных жизнью людей. Он выдал им «оружие» — палки, арматуру, самодельные щиты из дверей от «Камаза». И выдвинул ультиматум. Не кабанам. Нет. Городской администрации. (Читает с листка, имитируя пафосный голос). «Мы, народное ополчение «Щит», берём на себя защиту периметра «Зелёных Ключей» от биологической угрозы. В обмен требуем признания нашего статуса, поставок продовольствия, медикаментов и… слушайте внимательно… предоставления заброшенного детского сада под штаб-квартиру и постройку социальных лифтов для реинтеграции в общество». Это гениально. Это уровень политического пиара, до которого не додумались бы иные партии. Ты создаёшь проблему? Нет. Ты обнаруживаешь проблему, которую все игнорировали. И предлагаешь себя в качестве… единственного решения. Юлия Барановская (качает головой, в её голосе — смесь усталости и неподдельного человеческого интереса): Но за этим стоит не только пиар, Саша. Это же отчаяние. Это крик тех, кого все считают мусором. Они увидели шанс. Шанс стать не изгоями, а… защитниками. Героями. Пусть в этой сюрреалистичной войне. Пусть с кабанами. Это их битва за достоинство. Пусть идиотская, пусть страшная. Но — их битва. Александр Гордон: Их битва, которая теперь затрагивает тех, кто всегда смотрел на них свысока. У нас в студии сегодня — три стороны этого конфликта. Первая: самопровозглашённый «Генерал Зима». Человек, который из грязи и отчаяния слепил себе власть и армию. Вторая: жительница «Зелёных Ключей», Елена Викторовна. Её пуделя по кличке Пьер, символ её уютного мирка, кабаны… утащили. Для устрашения. И она в ярости не столько на кабанов, сколько на «армию» бомжей, которая окопалась под её окнами и, цитата, «воняет и портит вид». И третья… (делает театральную паузу) третья — молодой человек по имени Тимур. Эко-активист, веган, блогер. Он утверждает, что кабаны — это голос природы, мстящей за наше потребительство. И что бомжи, воюя с ними, совершают «акт видового предательства». Он пытался вести с кабанами переговоры через медитацию и подношения из тофу. Юлия Барановская: Картина маслом. Дикая природа в виде кабанов. Социальное дно в виде ополчения. И сытое, но потерянное общество в виде испуганной хозяйки пуделя и блогера-мистика. Каждый видит в этой ситуации лишь своё: угрозу, возможность, знак свыше. Никто не видит целого. Александр Гордон (встаёт, подходит к монитору, на котором застыл кадр с бомжами у костра): Целое, Юля, всегда проще, чем кажется. И всегда — циничнее. Потому что, когда я смотрю на этот «дикий фронт», у меня возникает один простой вопрос. А кто, собственно, накормил этих кабанов? Кто сделал их такими наглыми, смелыми, тактически грамотными? Кто месяцами свозил на ту самую свалку, что граничит с лесом, отходы не с обычной помойки, а… с закрытого мясокомбината? Кто создал для них эту «кормовую базу», которая и привела их прямиком к человеческому жилью? (Поворачивается к камере, его взгляд становится острым, охотничьим). Война — это всегда бизнес. Даже такая, свино-бомжовая. И сегодня мы постараемся выяснить, кому выгодно это сражение на окраине города. Кто настоящий «генерал» этого фронта? Природа? Отчаяние? Или чей-то очень трезвый и очень меркантильный расчёт? Звучит резкий, тревожный аккорд. На экране всплывают три фотографии гостей: суровое, обветренное лицо мужчины в самодельной каске; истеричное, поднятое к небу лицо женщины с пустым поводком в руке; спокойное, умиротворённое лицо молодого человека с косичкой и в футболке «Save the Boars». Александр Гордон: Не переключайтесь. Дальше будет… армейская каша с потрохами. В прямом эфире. (Резкий, нарочито дешёвый джингл, напоминающий музыку из старых телеигр. Экран заполняет кислотно-зелёный цвет. Появляется логотип — неумело нарисованный Шрек, держащий в лапе не луковицу, а… тапочок.) Голос за кадром (звучит как запись с дешёвой радиостанции, с хрипом и призвуком энтузиазма): Устали от кабаньих копыт на ваших садовых дорожках? Мечтаете о лёгкой, практичной обуви, в которой можно и от хряка убежать, и на помойку за сигаретами сходить? Только сегодня! Только у нас! Магазин сланцев «Шрек» проводит грандиозную акцию «Беги быстрее дикой природы»! Наши сланцы изготовлены из уникального материала «болотный композит» — того самого, что выдерживает и топи, и бетон, и острые клыки! Подошва с революционным протектором «Хрю-трек» не скользит на крови, грязи и политических обещаниях! А стелька с ароматом «вечного лука» отпугнёт не только кабанов, но и надоедливых родственников! Купите две пары — третью получите в подарок для вашего бомжа! «Шрек» — ваш комфорт в мире, который сошёл с ума. Не жизнь, а сказка! (На экране: мультяшный Шрек в сланцах убегает от тени кабана, спотыкается, падает, и из его кармана высыпаются монетки. Кабан их тут же подбирает. Слоган: «Шрек — не продаст!»). (Резкая смена. Звучит грустная, акустическая гитара. Картинка становится чёрно-белой. На экране — знакомое лицо: Игорь в своём потрёпанном пальто и шарфе, но теперь он сидит на больничной койке, тупо уставившись в стену. Рядом — фото того, каким он был: успешный юрист.) Голос за кадром (женский, дрожащий от слёз и пафоса): Этот взгляд… в нём больше нет огня. Нет авантюрной искры Великого Комбинатора. Есть только пустота. Боль. И разбитая мечта. Игорь — не сумасшедший. Он — жертва. Жертва травмы, непонимания и нашего с вами равнодушия. Его гениальный ум, породивший «Союз Меча и Орала», сейчас нуждается в срочной помощи. В дорогостоящей швейцарской терапии, нейрокоррекции и курсе реабилитации в частной клинике, где с ним будут говорить не как с пациентом, а как с Остапом Ибрагимовичем. Мы не можем вернуть ему прошлое. Но мы можем подарить ему будущее. «Помоги Остапу» — всероссийский благотворительный фонд. Каждый рубль — это шаг к тому, чтобы Игорь снова мог улыбнуться своей язвительной улыбкой и сказать: «Заграница нам поможет… на этот раз по-настоящему». QR-код на экране. Помогите великому авантюристу. Его следующая комбинация — жизнь. (В углу экрана появляется QR-код и счётчик с суммой. Цифры быстро растут. На заднем плане мелькает кадр: Василий в кошачьих ушках, с грустным лицом, держит табличку «Верните Игорю мечту». Всё исчезает.) (Ещё более резкий переход. Грохот, рёв, звук ломающегося бетона. Экран заполнен трясущейся, снятой на телефон картинкой: ночь, красные кремлёвские стены. По ним карабкаются, скребут клыками и жуют штукатурку десятки огромных, покрытых грязью кабанов. Слышны панические крики на многих языках, выстрелы, хрюканье, звук падающего шпиля.) Голос за кадром (хриплый, надрывный, как у выжившего в апокалипсисе): Они пришли из леса. Из парков. Из наших кошмаров. Они больше не боятся. Они — хозяева. Мир рухнул за неделю. Правительства бессильны. Армии разбиты. Осталось только выжить. И найти ответ на один вопрос… ПОЧЕМУ? Новый эпический сериал от создателей «Колосистой любви» и «Моего мужа-инопланетянина» — «КАБАНЬЯ СТАЛЬ». Смотрите, как последние герои человечества — учёный-параноик, девочка-подросток с татуировкой единорога и бывший министр обороны — пытаются отвоевать Москву у полчищ разумных свиней. Узнайте страшную тайну «Проекта «Хрюндекс»». Увидите, как жрут Стены. Премьера уже в следующее полнолуние. «Кабанья Сталь». Когда фольга не спасает. (На последнем кадре самый крупный кабан, с шрамом через глаз, поворачивает голову к камере. Его маленький глаз холодно блестит. Он открывает пасть, и камера тонет во тьме. Звук тяжёлого, влажного пережёвывания камня.) (Резкий обрыв. Тишина на секунду. Потом возвращается знакомая джазовая отбивка «Мужское/Женское». Свет в студии вспыхивает вновь. Гордон сидит на том же месте, подпирая голову рукой. Он смотрит в пустоту перед собой, его лицо — идеальная маска человека, чей мозг только что подвергли химической атаке абсурдом. Юлия Барановская щурится, будто после яркой вспышки.) Александр Гордон (медленно, не глядя в камеру, его голос сух и лишён всяких эмоций, кроме усталости): Вот и закончилось наше краткое путешествие в параллельную реальность. Где сланцы спасают от жизни, безумие становится товаром, а конец света — это всего лишь новый телесезон. (Наконец поворачивается к камере. В его глазах — сталь). Мы возвращаемся в нашу реальность. Которая, как вы могли убедиться, ничем не лучше. Только здесь нет режиссёра, который скажет «стоп». И спецэффекты — самые что ни на есть настоящие. Копыта, клыки, вонь и отчаяние. Юлия Барановская (вздыхает, поправляет папку): Саша, но у этой реальности есть лица. И голоса. Одна из которых сейчас, наверное, слышна даже здесь, за толстыми стенами студии. Голос человека, чей маленький, тщательно выстроенный мир рухнул не из-за кризиса или измены, а из-за… дикого зверя. Или из-за тех, кто решил этим зверем воспользоваться. Александр Гордон (кивает, его пальцы начинают медленно барабанить по столу): Да. Елена Викторовна. Жительница «Зелёных Ключей». Владелица пуделя Пьера. Женщина, которая, судя по анкете, последние двадцать лет боролась за одно: тишину, покой и эстетику своего микрорайона. Она добивалась, чтобы лавочки красили в зелёный, а не в синий. Чтобы собак выгуливали в намордниках. Чтобы бомжей… чтобы бомжей просто не было. И она почти победила. До того самого момента, пока реальность в лице кабана не перешагнула через её забор. И пока другая реальность — в лице «Генерала Зимы» — не окопалась под её окном. (Делает паузу, смотрит в сторону кулис). Приглашаем в студию Елену Викторовну. Давайте посмотрим на эту войну глазами того, чей тыл оказался на передовой. (Дверь открывается. В студию почти вбегает женщина лет пятидесяти. На ней — идеальный, но слегка мятый стриженый жакет, дорогие, но теперь в пятнах грязи, брюки. Её причёска — короткая, пикси — растрёпана, будто её много раз хватали за волосы. В руках она сжимает не дамскую сумочку, а… ярко-розовый, пустой поводок с блестящим шипами. Она дышит часто, поверхностно, её глаза бегают по студии, не фокусируясь. Она не идёт к креслу, а замирает посреди площадки, оглядываясь, как загнанный зверь.) Елена Викторовна (срывается сразу, голос — визгливый, пронзительный, на грани истерики): Где он?! Где мой мальчик?! Вы обещали! Вы сказали: «Приходите на телевидение, всё решим!» Я пришла! А где мой Пьер?! (Она трясёт поводком перед собой, будто пытаясь ударить кого-то невидимого). Они его съели! Эти… эти свиньи! Или эти… эти люди-свиньи! Они все сговорились! Это заговор! Юлия Барановская (мягко, но твёрдо встаёт и делает шаг навстречу, жестом указывая на кресло): Елена Викторовна, пожалуйста, присядьте. Сюда. Дышите. Мы не сможем ничем помочь, если вы не возьмёте себя в руки. Пьера сейчас нет здесь. Но есть вы. И ваша история. Она очень важна. Елена (позволяя себя усадить, но продолжая сжимать поводок так, что костяшки пальцев белеют): История? Какая история?! Это не история! Это — теракт! На мою частную жизнь! Я двадцать лет строила этот дом! Этот быт! Всё было идеально! Цветы! Газон! Пьер… (голос срывается) Пьер был частью интерьера! Живой, дышащий, воспитанный элемент красоты! А они… они вломились в эту красоту с клыками и… и с этим запахом! Этим бомжовским перегаром! Они всё уничтожили! Александр Гордон (наблюдает за ней с холодным, аналитическим интересом): «Они» — это кабаны? Или «ополчение»? Елена (орёт, ударяя поводком по коленке): Да все! Все они! Кабаны пришли как дикари! А эти… эти «зимовцы» или как там… они пришли как оккупанты! Они не защищают! Они захватывают! Они устроили у моего подъезда… штаб! У них костёр! Они жгут мои старые табуретки, которые я на помойку вынесла! Они пьют, кричат, называют мой дом «объектом номер три»! Я вызывала полицию! Знаете, что мне сказали? «Разбирайтесь с „Генералом Зимой“. У нас договорённость». ДОГОВОРЁННОСТЬ! С бомжами! Государство заключило договорённость с бомжами против меня, налогоплательщицы! А моего мальчика… (она вдруг замолкает, и слёзы, наконец, катятся по её щекам, смывая идеальный тональный крем) …моего мальчика они, наверное, съели на закуску. Чтобы было сил воевать. Для них он был просто… мясом. Как и я. Как и моя жизнь. Просто мясом. Она рыдает, но не тихо, а громко, надрывно, её тело сотрясают спазмы. Это не театр. Это настоящая, животная боль человека, чья хрупкая, выстроенная по каталогу IKEA вселенная была растоптана копытами и сапогами. В её истерике — ужас не только перед зверями, но перед тем, что система, которую она боготворила (порядок, закон, статус), в критический момент оказалась на стороне тех, кого она презирала больше всего. Её трагедия идеально контрастирует с гротеском происходящего за окном её дома, делая это происходящее ещё страшнее и нелепее. Сцена готова для следующего гостя — того, кто, по её мнению, и есть предводитель этих новых «оккупантов». (Гордон медленно поворачивается к двери, его взгляд тяжел и неоднозначен. В нём нет обычного саркастического ожидания «клоуна». Есть настороженность, будто он понимает, что сейчас на сцену выйдет не просто персонаж, а сила. Пусть гротескная, пусть искалеченная, но — сила.) Александр Гордон (голосом, в котором впервые за выпуск звучит нечто, отдалённо напоминающее уважение к противнику): Вы слышите, Елена Викторовна? Вы говорите об оккупантах. О договорённостях. О предательстве государства. Но у каждой медали есть обратная сторона. И эта сторона, порой, носит шинель. Не парадную. Ту, в которой спали на вокзалах, хоронили друзей и… возможно, пытались сохранить остатки человеческого достоинства. Приглашаем в студию человека, который, судя по всему, и стал тем самым «Генералом Зимой». Фёдора. Фёдора Кутузова. (Дверь не распахивается мгновенно. Сначала в проёме возникает тень — высокая, мощная, перекрывающая свет из коридора. Потом слышится тяжёлый, мерный топот. Не шарканье. Не поступь бомжа. Это — строевой шаг. Неровный, из-за старой травмы, но выверенный. И в студию входит он.) Фёдор Кутузов не просто большой. Он — монументальный. Даже в потрёпанной, вылинявшей до рыжевато-серого цвета шинели, под которой угадывается такой же старый, но чистый, аккуратно застёгнутый китель. Его плечи — как гранитные глыбы. Лицо — изрубцованное морозом, ветром и чем-то другим, более страшным. Глубоко посаженные глаза серого, почти стального цвета, смотрят не безумно, а с холодной, выстраданной ясностью. На левой руке, которой он придерживает «фуражку» из свёрнутой газеты, не хватает указательного и среднего пальцев. Культи видны, когда он двигает рукой. Он проходит к креслу, не глядя на рыдающую Елену, не смотря на ведущих. Его взгляд скользит по студии, как по незнакомой, но потенциально опасной местности. Он садится, и старый стул скрипит под его тяжестью, но выдерживает. Он кладёт «фуражку» на колени и выпрямляет спину. Молчание, которое он принёс с собой, давит громче любых криков. Александр Гордон (после долгой паузы, нарушая тишину тише обычного): Фёдор… Кутузов. Интересная фамилия. Случайное совпадение? Или сознательный выбор? Фёдор (голос у него низкий, хриплый, как скрип ржавых петель, но дикция чёткая, почти армейская): Фамилия — от отца. Отчество — Иванович. «Генерал Зима» — позывной. Дан врагами в горах. Зимой девяносто пятого. Прижился. (Он говорит коротко, отрывисто. Без лишних слов). Юлия Барановская (осторожно): Фёдор Иванович, Елена Викторовна обвиняет ваше… ополчение в оккупации. В создании угрозы. Вы слышали. Фёдор (медленно поворачивает голову к Елене. Его взгляд не злой. Он — оценивающий. Как старший по званию смотрит на впавшую в панику молодого бойца): Угроза пришла не с нами. Угроза пришла из леса. На четырёх ногах. С клыками. Ваш пудель, гражданка… — он делает микроскопическую паузу, — …он был сигнальной ракетой. Первой потерей на мирном фронте. Жалко пса. Но на войне жалко всех. Елена (вскакивает, тряся поводком): Не смейте так говорить о Пьере! Вы… вы урод! Вы все там уроды! Алкаши! Что вы понимаете в потере?! Фёдор (не повышая голоса, но его тихий бас внезапно перекрывает её визг, как гудок теплохода заглушает писк чайки): Я понимаю в потере роты. Под Бамутом. Я понимаю в потере квартиры. После госпиталя. Я понимаю в потере пальцев. — Он поднимает кисть с культями. — Их не отгрызли. Их отрезали проволокой. Потому что я не отдал карту с минами. Псы, говорите? (Он впервые смотрит прямо на неё, и в его глазах вспыхивает не ярость, а бездонная, леденящая усталость). Мы все тут псы. Которых выгнали. Только одни — в ризинках, другие — на цепи, третьи — на помойке. А четвёртые… — он кивает в сторону, будто указывая на невидимый лес, — … четвёртые одичали и пришли за всеми. В студии гробовая тишина. Даже Гордон не находит что сказать. Истерика Елены замирает в её горле. Она смотрит на его руку, на медали на кителе («За отвагу», «За службу на Кавказе»), на его лицо — и в её глазах впервые появляется не только отвращение, но и первобытный страх перед масштабом чужой боли, перед которой её утрата меркнет. Александр Гордон (собравшись): Вы организовали оборону. По сути — создали параллельную власть. На каком основании? Фёдор: На основании Устава гарнизонной и караульной служб. На основании здравого смысла. И на основании статьи 45 Конституции. Той, что про защиту своих прав всеми способами. Власть — он делает жест кистью в сторону Гордона, жест, полный презрения к абстракции, — её не было. Был участковый. Он сказал: «Стрелять в кабана нельзя, он в Красной книге. Ждите комиссию». Комиссия приедет, когда эти твари дойдут до мэрии. У нас времени не было. Мы взяли под охрану периметр. Установили посты. Разработали график патрулирования. — Он говорит, как докладывает на совещании. — Угроза номер один — кабаны. Угроза номер два — паника среди мирных. Угроза номер три — мародёры. Мы нейтрализовали угрозу номер три. Угрозу номер два — локализовали. С угрозой номер один — ведём позиционную борьбу. Юлия Барановская (поражённо): Вы… вы действительно всё это систематизировали? Как военную операцию? Фёдор (кивает, и в его глазах на миг вспыхивает что-то вроде профессиональной гордости): Есть карта района. Из школьного атласа. Есть схема расположения сил. Есть связь — три старые рации с базара. Есть даже «медсанбат» — бывшая медсестра из нашего… контингента. Мы не банда. Мы — подразделение гражданской обороны, созданное в условиях кризиса при попустительстве официальных лиц. Александр Гордон (прищуривается): «Наши». Кто это? Алкоголики? Бездомные? Фёдор (в его голосе впервые звучит сталь): Боевой состав. Четыре человека. Я — командир. Бывший сержант-срочник, ныне сторож склада — начальник караула. Два бывших работяги с завода, которых уволили — они на постах. Остальные — гражданское население, не способное держать оружие. Они на хозяйственных работах: обеспечение костров, сбор разведданных (слухов), приготовление пищи. Да, они пьют. От безысходности. Но сейчас у них есть дело. И дисциплина. Те, кто мог сбежать — сбежали в город. Мы — остались. Потому что нам некуда идти. А раз так — будем защищать то, что есть. В том числе и её подъезд, — он снова кивает на Елену. Елена (сдавленно): Я не просила… Фёдор (обрывает её, резко повернув голову): Вы плакали в окно, когда тот секач рыл ваш розарий. Вы звонили в полицию и кричали в трубку. Это — просьба о помощи. Просто оформленная как истерика. Мы её услышали. Полиция — нет. Наступает тяжёлая пауза. Логика этого человека, выкованная в горниле реальных, а не телевизионных войн, неопровержима. Он не герой. Он — последнее звено в цепочке распада, которое вдруг взяло на себя функции отсутствующего государства. И делает это с пугающей компетентностью. Александр Гордон (голос теряет сарказм, становится деловым): Ваши требования к администрации. Они рациональны. Но кто будет контролировать вас? Кто гарантирует, что ваше «ополчение» не превратится в банду? Фёдор (смотрит на Гордона так, будто тот задал вопрос ребёнку): Контроль? Вы хотите, чтобы за мной приехал танк? Он не приедет. Гарантия — я. Мой приказ. Тот, кто его нарушит — будет изгнан с территории. У нас нет тюрьмы. Есть изгнание в лес. К кабанам. Это эффективнее любой статьи. — Он делает паузу. — Мы не хотим власти. Мы хотим признания. И помощи. Аптечки. Бинты. Фонари. Продукты длительного хранения. И юридического статуса — как добровольной народной дружины. Чтобы потом, когда всё кончится, нас не посадили за «самоуправство». Мы делаем вашу работу. Придите и сделайте её вместе с нами. Или отойдите и не мешайте. В зале, среди операторов и ассистентов, кто-то тихо, но одобрительно хлопает в ладоши. Один раз. Потом второй. Гордон резко оборачивается на звук, но не делает замечания. Его лицо непроницаемо, но в уголке рта — лёгкая, почти невидимая судорога. Юлия Барановская смотрит на Фёдора не с жалостью, а с уважением. Даже Елена Викторовна перестала плакать. Она смотрит на этого гиганта в рваной шинели, который говорит о её розах и её страхе как о тактических объектах, и в её глазах — полная каша из ужаса, ненависти и… зарождающегося, нелепого чувства безопасности. Этот человек страшнее кабана. Но он — за неё. Александр Гордон (наконец, выдыхает): Вы предлагаете сделку. В обмен на защиту — легализацию. В условиях хаоса. Это… по-чеченски. Жёстко. Прагматично. Фёдор (впервые за весь разговор его лицо искажает не вспышка гнева, а что-то более глубокое — старая, незаживающая боль): Не говорите о том, чего не знаете. Там была не прагматика. Там была грязь, кровь и долг. Здесь — тоже грязь. И долг. Без крови. Пока. Я хочу, чтобы её не было. Ничьей. Даже кабаньей. Они же тоже… не по своей воле лезут к людям. Кто-то их сюда привёл. Научил, что тут еда. Он снова говорит то, до чего не додумались ни власти, ни жители. Он видит систему даже в хаосе. Его защита — не просто палки и крики. Это — анализ, стратегия, и странная, изувеченная, но — человечность. Гордон откидывается в кресле. Его план «разоблачить самозванца» дал трещину. Перед ним не самозванец. Перед ним — командир, пусть и его армия состоит из отбросов общества. И этот командир только что в прямом эфире провёл блицкриг по общественному мнению, даже не повысив голоса. (В этот момент в студию срывается запыхавшийся ассистент и шепчет что-то на ухо Гордону. Тот бледнеет, затем его лицо озаряется знакомой ядовитой улыбкой. Апокалипсис, кажется, готовится к новому, неожиданному повороту.) Александр Гордон (обращаясь к камере, голос звучит как у комментатора спортивного матча, но с привкусом гари): Фёдор Иванович, вы говорите о тактике. О картах. О дисциплине. И знаете, что самое удивительное? Мы вам верим. Потому что пока мы тут беседовали, наша съёмочная группа, рискуя жизнью и оборудованием, получила кое-что… наглядное. Прямо с передовой. Вы не возражаете, если мы устроим небольшой киносеанс? Покажем, как ваша теория выглядит на практике. (Фёдор молча кивает. Его лицо — каменная маска, но в глазах вспыхивает азарт, мгновенно погашенный холодной выдержкой. Елена Викторовна замирает, вцепившись в подлокотники.) (Гордон щёлкает пультом. Большой экран за его спиной оживает. Сперва — дрожащее, серое небо с высоты птичьего полёта. Слышен свист ветра в микрофон дрона. Потом камера снижается.) На экране (дрон): Район «Зелёных Ключей» с высоты выглядит как игрушечный. Но игрушка сломана. Видны раскопанные газоны, перевёрнутые машины, разбитые витрины заброшенного магазина «Пятёрочка». И движение. Много движения. Сперва показывается «синяя» сторона. Это кабаны. Но это не стадо. Это — армия. Они движутся не толпой, а клиньями, по 5-7 особей в каждом. Впереди каждого клина — огромный, покрытый шрамами секач. Сзади, прикрывая фланги и тыл, снуют, как истребители, лисы с безумно блестящими глазами, скалящие клыки. А между их ног, как живые мины, катаются и шипят ежи размером с футбольный мяч, с иглами, утыканными обрывками полиэтилена и бумаги. На заднем плане копошится и визжит резерв — десятки поросят. Звук с дрона: Грохот копыт, нервный, агрессивный визг, рычание лис, фырканье. Это звук организованного, коллективного голода. Камера переводится на «красную» сторону. У баррикады из перевёрнутых лавочек и мусорных контейнеров стоят четыре фигуры. Их лица не разобрать, но позы — напряжённые. Один в рваном камуфляже (это, видимо, «начальник караула»), двое — с арматурой, один — с рогаткой. Рядом — груда «боеприпасов»: камни, кирпичи, стеклянные бутылки с тряпичными фитилями (коктейли Молотова?). Битва начинается. Первый клин кабанов, ведомый гигантским секачом, идёт на прорым. Бомжи открывают «огонь». Летят камни. Один попадает секачу в бок — он взвизгивает, но не останавливается. Бутылки разбиваются о его шкуру, горючая смесь стекает, не воспламеняясь — видимо, бензин разбавили водой. Силы катастрофически неравны. Лисы уже забегают с флангов, пытаясь отрезать бомжей от убежища. Один из защитников паникует и отступает. Елена Викторовна (шепчет): Боже… они все умрут… Фёдор Кутузов (не отрываясь от экрана, сухо комментирует): Неудачная диспозиция. Шеренга слишком растянута. Огонь не сосредоточен. Отход преждевременный. И тут раздаётся новый звук. Дизельный рёв, лязг гусениц и грохот, будто бьют по пустой металлической бочке. Камера дрона резко поворачивает. Из-за угла пятиэтажки, медленно, с адским скрежетом, выползает… ТАНК. Вернее, его божественная и ужасающая пародия. Это старый советский трактор «Беларус», почти полностью скрытый под импровизированной бронёй: сваренные друг с другом дорожные знаки, листы жести, матрацы, прикрученные болтами автомобильные двери. Вместо башни — сваренная из труб конструкция, напоминающая будку. А вместо орудия — ржавая труба диаметром с ведро, нацеленная в небо. На башне, привязанный верёвками, развевается «флаг» — розовая женская ночнушка с надписью «Москва». Трактор-танк движется чудовищно медленно, дымя чёрным дымом. Из смотровых щелей видны чьи-то безумные глаза. Фёдор (без эмоций): «Бронеединица «Железный Хряк». На базе МТЗ-80. Броня — до 10 мм жести. Вооружение — труба ТБ-400. Экипаж — два человека. Водитель-механик и стрелок-заряжающий. На экране: Танк занимает позицию между отступающими бомжами и кабаньим клином. Секач, видя новую угрозу, решает атаковать. Он с рёвом бросается на стальную махину. И тут происходит выстрел. Из жерла трубы вылетает не снаряд, а густое, чёрно-бурое облако. Оно накрывает секача и передних кабанов. Это — жидкие, спрессованные отходы со свалки. Тухлая органика, химические остатки, неопознанная жижа. Эффект сокрушительный. Секач в ужасе закатывается, пытаясь стряхнуть с себя липкую, вонючую массу. Лисы, попавшие под удар, с визгом разбегаются. Ежи сворачиваются в клубки и катаются прочь. Наступает пауза. Потом — второй «выстрел». На этот раз в воздух, для острастки. Облако вонючего тумана окутывает поле боя. Кабанья армия дрогнула. Дисциплина рухнула перед лицом неизвестного химического оружия. Секач даёт отбой. Вся орда, визжа и фыркая, разворачивается и устремляется обратно в лес, увлекая за собой лис и ежей. Поросята отстают, их подбирают зубами взрослые особи. На экране: Бомжи вылезают из-за баррикады. Они не ликуют. Они — в шоке. Потом один из них, тот, что с рогаткой, медленно поднимает кулак вверх. Другой хлопает по броне «Железного Хряка». Из люка танка показывается закопчённое, улыбающееся беззубым ртом лицо. (В студии несколько зрителей, не выдержав, начинают аплодировать. Сперва робко, потом — громче. Елена Викторовна смотрит на экран, её рот приоткрыт. В её глазах — немое изумление. Эти… уроды… победили. Ради неё? Ради её роз?) Александр Гордон (голосом, в котором смешались сарказм и неподдельное изумление): Браво. Прямо скажем, тактическое применение… биологического оружия. «Железный Хряк». Вы действительно подготовились. Это меняет… многое. (Он щёлкает пультом снова. Картинка на экране меняется. Теперь это — монтаж коротких, резких роликов, снятых, видимо, на те же самые телефоны или камеры наблюдения. Тон становится другим. Триумфальная музыка затихает, её сменяет тревожный, давящий синтезаторный гул.) На экране (монтаж): Ночь. Те же четверо бомжей, но уже без напряжения. Они ломают дверь того самого разгромленного магазина «Пятёрочка». Входят внутрь. Внутри магазина. Полки полупусты, но кое-что осталось. Они не берут еду. Они загружаются в мешки сигаретами, бутылками с алкоголем, бытовой химией, бритвенными станками. Один снимает с убитой кассового аппарата. Другой пытается стащить электрочайник. Складской ангар на окраине. «Железный Хряк» тараном выбивает ворота. Внутри — паллеты с товаром (одеяла, инструменты, стройматериалы). Бомжи методично грузят на прицеп к трактору всё, что могут унести. Брошенный гаражный кооператив. Те же лица взламывают боксы. Вытаскивают аккумуляторы, колёса, канистры с бензином. Кульминационный кадр: Фёдор Кутузов стоит посреди разграбленного склада. Он не участвует в грабеже. Он стоит, наблюдая, сложив руки на груди. Его лицо в полумраке нечитаемо. Но он — командует. Он кивает одному из своих людей, указывая жестом на очередную паллету. Это не мародёрство отчаяния. Это — планомерная заготовка ресурсов. Аплодисменты в студии затихают, сменяясь гулом недоумения и возмущения. Елена Викторовна (вскакивает, её лицо багровеет от новой, уже праведной ярости): ВОРЫ! Я так и знала! Мародёры! Они не защищались! Они грабили! Пока все прятались, они… они обчищали наши магазины! Это же моя «Пятёрочка»! Я там скидочную карту копила! Александр Гордон (не давая ей разойтись, обращается к Фёдору, его голос ледяной): Фёдор Иванович. Объясните. Это что — «обеспечение хозяйственных работ»? «Сбор разведданных»? Или классическое мародёрство на территории, объявленной зоной бедствия? Вы же цитировали Устав. А там, насколько я помню, за мародёрство — вплоть до высшей меры. (Все взгляды прикованы к Фёдору. Он не опускает глаз. Он медленно поднимается с кресла. Его фигура в шинели теперь кажется не просто большой, а монументально-угрожающей. Он смотрит на экран с кадрами грабежа, потом — на Гордона.) Фёдор Кутузов (его голос звучит так же ровно, но в нём появляется стальная, неоспоримая интонация приказа): Это — реквизиция. В условиях осады. По законам военного времени, которые де-факто были объявлены самим фактом вторжения и бездействия гражданских властей. (В студии повисает тишина, которую режет его хриплый бас.) Фёдор: Вы показываете кадры. Но вы не показываете контекста. Эти сигареты — не для курения. Это — валюта. Для обмена с такими же, как мы, в других районах, на медикаменты и бинты. Алкоголь — для дезинфекции ран и инструментов. Бытовая химия — для борьбы с заражением и вшами. Инструменты — для ремонта баррикад и того же «Железного Хряка». Бензин — для него же. Аккумуляторы — для фонарей и раций. (Он делает шаг вперёд, его культя пальца указывает на экран, где он сам стоит на складе.) Я отдал приказ: брать только стратегические ресурсы. Не тронуты квартиры. Не тронуты личные вещи в гаражах, если они не относятся к категории жизненно важных. Продукты питания из магазина были розданы тем жителям, которые остались и не могли выйти из-за паники. Мы ведём учёт. Всё, что взято, будет занесено в реестр. Когда эта… ситуация разрешится, и власти решат, наконец, выполнять свою работу, мы готовы предоставить отчёт. И компенсировать ущерб. Из будущего финансирования. Которого, напомню, мы так и не получили. Елена (истерично): Какое финансирование?! Вы воры! Фёдор (резко поворачивается к ней, и в его взгляде впервые вспыхивает неконтролируемая вспышка той самой, чеченской ярости, но он тут же гасит её, говоря сквозь зубы): Гражданка. Ваш пудель стоил больше, чем весь этот склад. Его жизнь вы ценили. Нашу — нет. Мы берём не у вас. Мы берём у системы, которая бросила и вас, и нас на произвол судьбы. И мы делаем это, чтобы выжить. И чтобы защитить, в том числе, и вас. Согласны вы с методами или нет — это вопрос вашего комфорта. Наш вопрос — вопрос жизни. Мы выбираем жизнь. Даже такую. Александр Гордон (смотрит на Фёдора, потом на экран, потом — прямо в камеру. На его лице — редкое выражение: он не просто впечатлён. Он — поражён. Столкнулся с силой, которую нельзя просто высмеять или разоблачить. Это сила, которая выросла из самого гнилого фундамента общества и руководствуется своей жестокой, но безупречной логикой). Гордон (тихо, почти про себя): «Реквизиция». «Стратегические ресурсы». «Законы военного времени». Вы знаете, Фёдор Иванович… вы страшнее любого кабана. Потому что кабан просто жрёт. А вы… вы строите. Пусть и из обломков и вонючего дерьма. Но вы строите. И это, пожалуй, самая неудобная правда этого вечера. (В этот момент в студию врывается запыхавшийся продюсер и что-то кричит Гордону, показывая на часы и на свой телефон. Гордон бледнеет, затем кивает. Он обречённо смотрит в камеру.) Александр Гордон: Похоже, наш выпуск приобретает… непредвиденную актуальность. Только что поступила информация, что кабанья «армия», отступив от «Зелёных Ключей», совершила обходной манёвр. И сейчас… подходит к соседнему, куда более престижному и охраняемому коттеджному посёлку «Лесная Сказка». Где, как известно, проживают многие наши уважаемые чиновники и депутаты. Кажется, фронт этой странной войны только что расширился. И переместился поближе к тем, кто пишет законы. В том числе и о реквизициях. (Он смотрит на Фёдора. Тот стоит неподвижно, как скала. Но в его стальных глазах читается нечто новое — не торжество, а холодное, стратегическое понимание: шахматная доска только что стала больше, и на ней появились новые, куда более ценные фигуры.) (Драматическая пауза после слов Гордона висит в воздухе. Фёдор Кутузов, не меняя выражения лица, уже тянет руку к внутреннему карману своей шинели, откуда торчит потрёпанный, ещё советского образца, кнопочный телефон «Нокиа». Его движения точны, экономичны. Он собирается отдать приказ, который, возможно, изменит расстановку сил в этой бредовой войне. Его палец (точнее, культя) уже наводится на кнопки…) (И в этот момент дверь в студию с грохотом распахивается. Не так, как входил Фёдор — тяжело и мерно. А с визгом, топотом и звуком рвущегося картона.) В студию врывается Тимур. Он — живая карикатура на всё, что представляет Фёдор. Лет двадцати, хрупкого телосложения. Его волосы выкрашены в нежные пастельные цвета (сиреневый и мятный) и заплетены в сложную, но уже растрёпанную косу. На нём — короткие бархатные шорты, гольфы в полоску и майка с принтом: мультяшный улыбающийся кабанчик в цветочном венке и надпись: «СВИНЬИ ТОЖЕ ЧУВСТВУЮТ! НЕ БУДЬ ХРЮШЕЙ!». В руках он несёт огромный, неуклюжий плакат на ватмане, на котором кривыми буквами выведено: «КАБАНЫ — ЭТО НОВЫЕ ЕДИНОРОГИ! ОНИ ЧИСТЫ ДУШОЙ!». Плакат явно мешает ему проходить в дверь. Он пытается сделать эффектный вход, но плакат цепляется за косяк. Раздаётся звук рвущейся бумаги. Тимур, не выпуская древко, делает неловкий шаг вперёд, спотыкается о свой же шнурок и с воплем падает прямо на пол перед столом ведущих, растянувшись во весь рост. Плакат с грохотом падает на него сверху. В студии на секунду воцаряется оглушительная тишина, нарушаемая только шипением перегруженных софитов. Тимур (с гримасой боли и негодования) быстро вскакивает, отшвыривая плакат в сторону. Его глаза, подведённые тонкой чёрной линией, бешено блестят. Он не обращает внимания на смешки в зале. Его взгляд падает на Фёдора, на его телефон, и в нём вспыхивает священная ярость. — Нет! — кричит он тонким, пронзительным голосом, полным неподдельного ужаса. — Не смей! Не смей им командовать! Они живые! Они прекрасны! И прежде чем кто-либо успевает среагировать, Тимур засовывает руку в холщовую эко-сумку через плечо, нащупывает что-то внутри и с силой швыряет это в Фёдора. Предмет летит по дуге. Это — крупная, тёмно-оранжевая, явно перезрелая и уже подгнившая хурма. Она летит с удивительной точностью. ПЛЮХ! Мягкий, влажный, отвратительный звук. Гнилая хурма попадает прямо в руку Фёдора, обхватившую телефон. Липкая, оранжево-бурая масса размазывается по его пальцам-культям, по потрёпанному корпусу «Нокии», и с чавкающим звуком падает на пол. Телетафон, выбитый из руки, описывает в воздухе дугу и падает на бетонный пол студии с сухим, окончательным ТРЯС!. Корпус разлетается на несколько частей. Батарея выскакивает и откатывается под стул. Экран меркнет. Фёдор замирает. Он смотрит не на разбитый телефон, не на Тимура. Он смотрит на свою руку, залитую липкой, сладковато-гнилостной массой. Медленно, очень медленно, он поднимает взгляд на Тимура. В его стальных глазах не вспыхивает ярость. Там происходит нечто более страшное: леденящее, абсолютное, безраздельное презрение. Презрение воина, которого только что осквернили не оружием, а пародией на пищу. Тимур (не замечая атмосферы, топает ногой в кроссовке с блёстками): Ты! Ты… фашист! Убийца! Они пришли, потому что мы отняли у них их дом! Они просто хотят есть! А ты… ты со своим танком-уродцем! Ты стреляешь в них… этой… этой гадостью! Это жестоко! Надо было выйти к ним с медитацией! С извинениями! Я пробовал! Я им играл на флейте и предлагал киноа! Они просто не поняли! Елена Викторовна (приходит в себя первой и издаёт звук, средний между визгом и хрипом): АААА! ЭТОТ… ЭТОТ ПЕДЕРАСТИК! ОН С ОБОЙМЫ! ОН ЗА КАБАНОВ! ВЫ СЛЫШАЛИ?! ОН ИХ КОРМИЛ! ЭТО ОН ИХ ПРИВЛЁК! Александр Гордон (не вставая с места, смотрит на эту сцену с видом учёного, наблюдающего редкий химический эксперимент, где смешали натрий, воду и чистый идиотизм. Он поднимает руку, требуя тишины, но его жесты вялые, будто он сам не верит в их эффективность): Молодой человек… Тимур, верно? Вы только что совершили нападение в прямом эфире. И, кажется, уничтожили… стратегический объект. (Он указывает на разбитый телефон). Тимур (задыхаясь, поворачивается к Гордону, его голос срывается на фальцет): Стратегический?! Это инструмент угнетения! Он хотел отдать приказ на… на продолжение геноцида! Я не мог позволить! Вы все тут сидите и рассуждаете, как убивать! А надо думать, как любить! Кабаны — они же… они же зеркало нашей души! Дикой, свободной, не испорченной цивилизацией! Их атака — это крик! Крик природы! Фёдор Кутузов (наконец, шевелится. Он не спеша достаёт из другого кармана грязный, но целый платок и начинает методично, с пугающей тщательностью, вытирать со своей руки вязкую хурму. Он не смотрит на Тимура. Он говорит, обращаясь к пространству перед собой, тихим, ровным голосом, в котором слышится опасная вибрация): В Чечне… тоже были такие. Из Москвы приезжали. С плакатами «Солдат, брось оружие!». «Войне нет!». Подходили к блок-постам. С цветами. Хотели «диалога». Их первыми и резали. Потому что на войне нет диалога с тем, кто не понимает языка войны. Есть только факты. Клыки. Пули. Или… гнилые фрукты. Он бросает грязный платок на пол, поверх разбитого телефона. Его рука теперь чиста. Он смотрит на Тимура. Не со злостью. С холодным, аналитическим интересом, как на опасное, но глупое насекомое. Фёдор: Ты кормил их. Чем? Тимур (выпрямляется, с гордостью): Органикой! Био-отходами из моего веган-кафе! Чистыми овощами! Я не как вы, не мясом! Фёдор (кивает, как будто получил ключевую разведданную): Веган-кафе. На окраине, у промзоны. Раньше был склад удобрений. Грунтовые воды отравлены. Твоя «органика» пропитана селитрой, нитратами и бог знает чем ещё. Ты не кормил их. Ты — травил. Их агрессия… их бешенство… Оно могло прийти не только от голода. Ты, мальчик, не спаситель. Ты — диверсант. Невольный. Но диверсант. Слова Фёдора падают, как удары молота. Тимур бледнеет. Его уверенность даёт трещину. — Нет… это неправда… я… я хотел как лучше… Александр Гордон (вставляет, его голос звучит устало): Типичная история. Идеалист, вооружённый флейтой и киноа, нечаянно развязывает химическую войну. Генерал, вооружённый палкой и ржавым трактором, вынужден её тушить. А страдает между ними женщина с пуделем и район, который просто хотел покоя. Кажется, мы нашли ещё одного «спонсора» кабаньего блицкрига. И его мотивы оказались не злобными, а просто… идиотскими. (В этот момент разбитый телефон Фёдора на полу вдруг издаёт жалкий, прерывистый писк. Из треснувшего корпуса мигает слабый красный огонёк. Это — входящий вызов. От его «армии». Но ответить теперь невозможно. Гордон готовится задать следующий вопрос, но тут дверь снова распахивается.) В студию вваливается нечто розово-серое и пушистое. Это Василий. На нём кигуруми в виде кабана, но с пришитыми сверху кошачьими ушками. Костюм явно велик, мешковатые лапы волочатся по полу. Его лицо раскраснелось от бега, светлые волосы растрёпаны. Он тяжело дышит, опираясь на косяк. Василий (срывается на картавый визг, указывая дрожащей лапой-рукой на Тимура): Т-ты! Т-ты всё испоггавил! Я ж тебе говогоил: действовать по конституции! Подавать петиции! А ты... ты с хугмой лезешь! Это же нападение! Тепегь они все будут говогоить, что защитники пгигоды — вандалы! Тимур даже не поднимает головы, лишь глубже утыкается взглядом в свои блестящие кроссовки. Его поза говорит о полном поражении. Александр Гордон (медленно, с бесконечной усталостью закатывает глаза к потолку, будто взывая к небесам): Василий. Костюм... кабана. С ушками. Опять. Даже смена декораций и апокалипсис с клыками не меняют декораций вашего цирка. В чём смысл? Вы теперь защищаете кабанов? Или просто дежурите у нашей студии в ожидании любого семейного конфликта, чтобы влезть в него в смешном одеянии? Юлия Барановская (смотрит на Васю с плохо скрываемым отвращением, её голос сух): Вася, ради бога. Объясни простыми словами: нахера ты сюда пришёл? Опять адвокат? Чей? Кабанов? Свалки? Или, прости господи, этой хурмы? Василий (выпрямляется, пытаясь придать себе важности, но мешковатый костюм и торчащие ушки сводят все усилия на нет): Я... я пгишёл как свидетель! Как человек, который владеет инфогмацией, пегворачивающей всю ситуацию с ног на голову! Этот... этот «генегал» (он кивает головой в сторону Фёдора, но боится встретиться с ним взглядом) — он не защитник! Он... пгивоцигатор! Он сам вызвал эту войну! (В студии наступает мёртвая тишина. Даже Фёдор перестаёт вытирать руку и медленно поднимает взгляд. В его глазах — не гнев, а холодное, хищное внимание.) Гордон (прищуривается, его усталость мгновенно сменяется профессиональным азартом): Интересно. Продолжайте. Но если это ещё одна ваша фантазия в стиле «Грицацуева против Бендера»... Василий (торжествующе, хотя голос всё ещё дрожит, достаёт из складок кигуруми старый, потрёпанный смартфон): Фантазии? Вот! Смотрите! Я всё заснял! На... на свой тапок! У меня же не было дгона! Зато есть пагтальный тапок с камегой! Для... для сбо́га доказательств в сложных случаях! (Он судорожно тыкает в экран, подключает телефон к системе студии через кабель, который ему протягивает поражённый звукорежиссёр. На большом экране за спиной Гордона появляется трясущееся, зернистое, снятое под странным углом видео.) На экране (видео с «тапка-камеры»): Качество действительно отвратительное. Изображение прыгает, фокус сбивается, но общую картину разобрать можно. Съёмка явно ведётся из укрытия — из-под кучи мусорных мешков. Видны очертания свалки, вечернее небо. В кадр входит Фёдор Кутузов. Но это не тот Фёдор, что в студии. На видео он без шинели, в грязной телогрейке. Он несёт большое ведро. Подходит к опушке леса, у самой границы свалки. Свистит — коротко, резко, как пастух. Из леса выходят несколько крупных кабанов. Они ведут себя не агрессивно, а... ожидающе. Фёдор опрокидывает ведро. На землю вываливается вонючая, но явно съедобная для кабанов масса: пищевые отходы, хлеб, овощные очистки. Пока кабаны едят, Фёдор говорит. Голос записан плохо, сквозь шум ветра, но отдельные фразы разобрать можно: «...не здесь. Там, дальше. Где дома новые. Где заборы...», «...почуете сладкое — идите туда. Слаще будет...», «...их много. Богатые. Не поскупятся...» Затем Фёдор поворачивается и указывает рукой в сторону, противоположную от своей стоянки — в сторону тех самых «Зелёных Ключей», а потом, на другом фрагменте, в сторону коттеджного посёлка «Лесная Сказка». Кабаны, наевшись, поднимают головы, как бы следуя за жестом. (В студии Елена Викторовна зажимает рот рукой. Гордон не шевелится, его взгляд прикован к экрану. Фёдор стоит неподвижно, его лицо — всё та же каменная маска, но мышцы на скулах напряглись.) На экране (продолжение): Внезапно камера дёргается. Видимо, Василий в укрытии пошевелился. Фёдор мгновенно поворачивается в сторону съёмки. Его глаза, даже на этом плохом видео, сверкают ледяной опасностью. Он что-то кричит (неслышно), и один из кабанов, самый крупный секач, отрывается от еды и с рыком бросается в сторону камеры. Дальше — хаос. Камера бешено трясётся, мелькают земля, небо, мешки. Слышен панический, картавый визг Василия: «А-а-а! Отстань! Я же за вас! Я ваш адвокат!». Звук тяжёлого бега, фырканье, потом — удар, и видео обрывается. (Экран гаснет. В студии тишина, которую нарушает только тяжёлое дыхание Василия.) Василий (трясущимся голосом, но с горьким триумфом): Видели? Он их... он их напгавлял! Сначала на «Зелёные Ключи», а когда там мы (Вася кивает на бомжей на видео) оказали сопготивление — он пегенапгавил их на богатый посёлок! Он создал кгизис, чтобы потом... чтобы потом пгидложить свои услуги по защите! И чтобы ггабить магазины под пгикгитием войны! Это же... это же в чистом виде теггогизм! И использование диких животных в кгиминальных целях! Я готов выступить свидетелем! Все глаза устремлены на Фёдора. Даже Тимур поднимает голову, смотря на него с новым, смешанным чувством ужаса и восхищения: этот человек не просто защищался — он играл с дикой природой, как с оружием. Фёдор Кутузов медленно, очень медленно поворачивается к Василию. Он не отрицает. Не оправдывается. Он смотрит на него тем же взглядом, каким смотрел на секача, которого послал в атаку. Фёдор (голос низкий, ровный, но каждый звук отточен, как клинок): Тапок. С камерой. Умно. Глупо, но умно. (Пауза). Да. Я их подкармливал. Направлял. Дисциплинировал. (В зале ахнули. Елена Викторовна вскрикивает: «Я так и знала!») Фёдор (продолжает, не обращая внимания): Почему? Потому что стихийное бедствие нельзя контролировать. А управляемый кризис — можно. Они всё равно пришли бы. От голода. От страха. И устроили бы бойню. Я сделал так, чтобы ущерб был... точечным. Направленным на тех, кто может его выдержать. На тех, у кого есть страховка, деньги, возможность уехать. И чтобы они, наконец, почувствовали. Почувствовали, что такое — когда к тебе в дом ломится что-то сильнее тебя. Как к нам, на помойку, десятилетиями ломилось государство, жажда, холод, равнодушие. (Он делает шаг к центру студии, его фигура доминирует над пространством). Фёдор: Вы показывали, как мы грабим магазины. А я вам покажу, куда это всё пошло. (Он смотрит прямо в камеру). Не в карманы. В аптечку для старика, который умирал от гангрены в нашем бомжатнике. В еду для детей алкашей, которых бросили матери. В бензин для «Железного Хряка», который единственный держал периметр, пока вы, чистенькие, прятались по подвалам. Я создал угрозу, чтобы создать сплочённость. Чтобы заставить систему шевелиться. Чтобы эти твари (кивок в сторону Василия и Тимура) и эти барыни (взгляд на Елену) наконец увидели, что мы существуем. Не как мусор. А как сила. Пусть вонючая. Пусть с клыками и ржавыми трубами. Но — сила. И теперь, когда кабаны идут к коттеджам чиновников... посмотрим, как быстро приедет та самая «комиссия». Как быстро найдутся деньги. И лекарства. И решение. Моя война — не с кабанами. Моя война — с вашим забвением. И кабаны... они просто союзники поневоле. Как и вы. Он заканчивает. В студии мёртвая тишина. Даже Гордон не может найти слов. Стратегия Фёдора, чудовищная и гениальная в своей аморальности, предстала во всей полноте. Он не жертва. Не защитник. Он — провокатор апокалипсиса, режиссёр собственной войны за выживание, где все — от кабанов до чиновников — всего лишь пешки на его доске. А Василий в костюме кабана с кошачьими ушками стоит, разинув рот, понимая, что его «разоблачение» оказалось лишь частью чужого, куда более грандиозного и страшного плана. (Тяжёлое молчание после монолога Фёдора висит, как запах разлитой хурмы, гнили и лжи. Даже воздух в студии кажется гуще. Гордон медленно, будто сквозь воду, поднимает взгляд с пульта и переносит его на Васю. Тот всё ещё стоит в своём нелепом кигуруми, но теперь его поза не выражает триумфа — лишь растерянность и животный страх перед тем холодным монолитом, которым является Фёдор.) Александр Гордон (голос звучит приглушённо, будто он сам переваривает только что услышанное): Итак. Контролируемый кризис. Партизанская экология. Союз с дикой природой против... социального равнодушия. Фёдор Иванович, вы только что в прямом эфире признались в преднамеренной эскалации чрезвычайной ситуации, создании угрозы жизни и имуществу, мародёрстве под прикрытием военной необходимости... и, кажется, в терроризме. Пусть и экологическом. Это уровень философско-криминального абсурда, до которого не додумался бы даже ваш тёзок-полководец. Фёдор (не отводя взгляда от камеры, отвечает ровно, как на допросе, который сам для себя и проводит): Не терроризм. Спецоперация. Цель — не устрашение. Цель — выживание и принуждение к диалогу. Методы... соответствуют обстановке. Война — это продолжение политики. Моя политика — это политика выброшенного на свалку человека. У неё свои законы. Юлия Барановская (её лицо бледно, она смотрит на Фёдора не с ненавистью, а с каким-то почти мистическим ужасом): Вы... вы использовали живых существ. Вы сделали их оружием. И вы почти убили этого... (она кивает на Васю) ...человека в костюме кабана. Василий (вздрагивает, как от удара, и наконец находит голос, картавый и жалобный): Д-да! Он натгавил на меня этого... этого монстга! Я еле убежал! Мой тапок с камегой остался там! Я мог погибнуть! Ради вашей... вашей больной идеи! Тимур (тихо, но его голосок дрожит от нового, пронзительного осознания): И... и я... я тоже... я травил их. Своей... любовью. Мы все... мы все с ними играем. Как с игрушками. Ты — чтобы воевать. Я — чтобы... чувствовать себя добрым. А они... они просто хотят есть. И они стали злыми... из-за нас. (Он смотрит на свои руки, будто впервые видя на них невидимую грязь). Елена Викторовна (внезапно вскакивает, её истерика достигает нового, визгливого пика): ВСЁ ПОНЯТНО! ВСЕ ВЫ — ПРЕСТУПНИКИ! Один кормил, чтобы убивать! Другой кормил, чтобы травить! А этот... этот в костюме хрюшки всё снимал! И моего Пьера НЕТ ИЗ-ЗА ВАС! Я требую, чтобы всех вас арестовали! Немедленно! Где полиция?! Вы слышали признания! Александр Гордон (бьёт кулаком по столу — негромко, но резко. Звук «бух» кажется неожиданно громким в наэлектризованной тишине): ТИШЕ! Полиция... (он смотрит куда-то за кадр, и по его лицу проходит тень) ...полиция, судя по всему, сейчас занята. Более важным делом. Коттеджный посёлок «Лесная Сказка», если помните. (Как по волшебству, один из мониторов на столе Гордона загорается. На нём — прямая трансляция с какого-то уличного камеры наблюдения. Картинка зернистая, но ясная. Престижная улица, высокие заборы, дорогие автомобили. И по асфальту, с достоинством победителей, шествуют несколько крупных кабанов. Они не бегут. Они шествуют. Один останавливается у калитки с кованым орлом, обнюхивает её, затем мощным ударом головы вышибает её с петель. Из дома доносится женский крик. С другого конца улицы слышны сирены, но машины с мигалками остановились в нерешительности, упираясь в стаю ежей, раскатисто шипящих посреди дороги.) Гордон (сухо комментирует): Кажется, второй этап «спецоперации» начался. И судя по калитке, «точечный ущерб» будет исчисляться не миллионами, а миллиардами. Ваши «союзники поневоле», Фёдор Иванович, вышли на новый, элитный уровень. Фёдор (впервые за всё время его каменное лицо шевельнулось. В уголке рта дрогнула едва заметная судорога — не улыбка, а что-то вроде профессионального удовлетворения сапёра, чья мина сработала точно по графику): Цель достигнута. Внимание обеспечено. Теперь... будут торговаться. Не с кабанами. Со мной. (В студию вбегает тот же ассистент, но теперь его лицо не просто взволнованное — оно искажено паникой. Он что-то кричит Гордону, тот хмуро кивает, затем поднимает руку, требуя тишины для объявления.) Александр Гордон (голос звучит металлически, отрезая): Только что поступила информация. Администрация города, а также... кое-кто из жителей «Лесной Сказки», чьи имена вы часто видите в телевизоре, запросили экстренную связь с нашей студией. Они хотят поговорить. Не с зоологами. Не с МЧС. Они хотят поговорить с... «командованием народного ополчения». То есть, с вами, Фёдор Иванович. Кажется, ваша стратегия на принуждение к диалогу... сработала. Быстрее, чем кто-либо мог предположить. Фёдор (медленно поднимается. Его тень от софитов ложится на всю студию, покрывая и Васю в кабаньем костюме, и плачущую Елену, и уничтоженного Тимура). Он смотрит на монитор с кабанами у элитных коттеджей, потом — прямо в главную камеру. В его взгляде нет ни капли сомнения. Фёдор: Диалог будет на моих условиях. И в прямом эфире. Чтобы все видели и слышали. Чтобы никто потом не смог сказать, что «ничего не было». Подключайте. Он снова садится, складывает руки на столе. Поза полководца, готового принять капитуляцию. Но капитуляцию — у целой системы. Василий, понимая, что стал свидетелем чего-то несоизмеримо большего, чем его амбиции адвоката-фрик, тихо отползает к краю студии и замирает, обхватив свои ушки-лапы. Война бомжей и кабанов только что закончилась. Началась война за внимание, ресурсы и право на существование между теми, кого все забыли, и теми, кто привык всё решать. И поле боя этой войны неожиданно переместилось в телевизионную студию ток-шоу «Мужское/Женское». (Молчание в студии после заявления Фёдора густеет до физически ощутимой тяжести. Все понимают, что сейчас произойдёт не просто разговор. Это будет капитуляция, договор или объявление войны — но уже не между бомжами и кабанами, а между подземельем общества и его вершиной.) Александр Гордон (кивает оператору, его лицо — профессиональная маска ведущего, но в глазах горит азарт хирурга перед уникальной операцией): Подключаем. Прямой эфир. «Лесная Сказка» на линии. (Экран за его спиной гаснет на секунду, затем загорается вновь. Но это не трясущееся изображение с улицы. Это — кадр безупречного качества, снятый в тёплом, дорогом кабинете. На фоне стеллажей с книгами в кожаных переплётах и панорамного окна, за которым видны ухоженные деревья (явно не «Зелёные Ключи»), стоит высокое кожаное кресло. В нём — мужчина.) Ему лет пятьдесят пять. Щегольски седеющие виски, идеально гладкое, ухоженное лицо, на котором застыло выражение лёгкой, брезгливой усталости. Он одет в дорогой, но не кричащий тёмный пиджак, под которым видна белоснежная рубашка с расстёгнутым верхним пуговицей. В руке он держит не телефон, а тонкий стилус, которым постукивает по столешнице из тёмного дерева. Это не чиновник. Это — хозяин. Тот, кто привык решать вопросы до того, как они станут проблемами. Александр Гордон (произносит имя с особым, почти церемониальным шипением): Антонио Августович… Юнеман. Депутат городской думы. Председатель комитета по градостроительству и… как раз куратор района «Зелёные Ключи». А также, если не ошибаюсь, владелец одного из тех коттеджей, который сейчас… посещают незваные гости с клыками. Антонио Августович Юнеман (не отвечает на представление сразу. Он смотрит не в камеру, а чуть в сторону, будто его взгляд проходит сквозь стены студии и падает прямо на Фёдора. Его голос — бархатный, спокойный, но каждый звук в нём отточен и холоден, как скальпель): Фёдор Иванович. Должен признаться, я ожидал от вас большего. Операция «Корнеплод» была рассчитана на три недели. На контролируемую эскалацию. На создание управляемого кризиса для выделения дополнительного финансирования под программу реновации промзон и, как побочный эффект, для… принудительного отселения некоторых неудобных жильцов «Зелёных Ключей», чьи участки мешали одному важному инфраструктурному проекту. Он делает паузу, давая словам повиснуть в эфире. В студии слышен всеобщий, сдавленный вздох. Управляемый кризис. Программа реновации. Отселение. Все кусочки пазла с мерзким щелчком встают на свои места. Юнеман (продолжает, с лёгким упрёком, как учитель разочарованному ученику): Вы должны были создать образ угрозы. Достаточно серьёзной, чтобы оправдать чрезвычайное финансирование, но не настолько, чтобы она вышла из-под контроля. Вы должны были оставаться в пределах промзоны. Ваша «армия», ваши… театральные действия с трактором — всё это было частью сценария. Сценария, который я для вас написал и за который, к слову, щедро платил. Через цепочку лиц, разумеется. Фёдор Кутузов (сидит не двигаясь. Но его каменное лицо медленно меняется. Не в гнев. В нём проступает нечто более страшное: прозрение. Прозрение солдата, который понимает, что его тактическая победа — всего лишь эпизод в чужой стратегической игре, в которой он — расходный материал. Его голос, когда он наконец говорит, лишён всяких эмоций. Он просто констатирует): Вы использовали нас. Как приманку. Как козла отпущения. Юнеман (кивает, почти благожелательно): Корректнее — как актив. Вы были активом. И довольно эффективным. До сегодняшнего дня. (Его голос теряет бархатность, становясь стальным). Но вы, Фёдор Иванович, проявили несанкционированную инициативу. Вы выпустили кабанов в «Лесную Сказку». Вы привлекли внимание не тех людей. И, самое главное, вы позволили всему этому вылиться в прямой эфир. Вы превратили управляемый локальный инцидент в… в цирк. В публичный скандал, который теперь угрожает не только моим планам, но и репутации людей, чьё мнение для меня важно. (Елена Викторовна сидит с открытым ртом, её мир рушится второй раз за вечер. Её ненавистный район был разменной монетой в чьей-то игре. Тимур смотрит на экран с новым ужасом: его «любовь к природе» была частью чьего-то бизнес-плана. Василий просто обнимает сам себя в кабаньем костюме, пытаясь стать меньше.) Александр Гордон (вставляет, его сарказм теперь направлен не на Фёдора, а на человека на экране): То есть, кабаны — это не «месть природы», а инструмент реновации. Поэтично. Экологично. И очень по-нашему. Юнеман (игнорирует его, глядя только на Фёдора): Поэтому, в соответствии с пунктом 7.3 нашей устной договорённости о «недопустимости превышения полномочий и эскалации за установленные рамки», я вынужден принять следующие решения. Первое: вы, Фёдор Иванович Кутузов, отстраняетесь от руководства операцией «Корнеплод» немедленно. Второе: всё финансирование, в том числе будущие выплаты за «управление кризисом», прекращается. Третье: права на реквизицию ресурсов, которые вы себе присвоили, аннулируются. Всё награбленное имущество подлежит возврату или будет учтено как улики. И четвёртое… Он делает драматическую паузу, наслаждаясь моментом. Юнеман: Четвёртое: в связи с совершёнными вами действиями, подпадающими под статьи о хулиганстве, умышленном уничтожении имущества, создании опасности для жизни людей и жестоком обращении с животными (ваши методы «укрощения», как я слышал, были довольно грубы), а также в связи с вашим публичным признанием в мародёрстве, материалы по вашему делу будут переданы в следственные органы. Вы пойдёте под суд. Не как герой-ополченец. А как преступник. Обычный. Уличный. Слова падают, как приговор. И этот приговор выносит не судья, а заказчик. Фёдор не шелохнулся. Но в его глазах, тех самых стальных глазах, которые не дрогнули перед кабаном и хурмой, происходит стремительная, страшная переоценка. Он был командиром. Пусть в пародийной армии. Пусть в грязной войне. Но он был командиром. А теперь ему говорят, что он всего лишь рядовой исполнитель. И плохой исполнитель. Которого списывают. Роман Александрович Юнеман (завершая, его голос снова становится бархатно-убедительным, обращённым уже к зрителям): Что касается кризиса в «Лесной Сказке»… Не беспокойтесь. Уже задействованы специальные службы. Животные будут усыплены и вывезены. Ущерб будет возмещён. А программа реновации «Зелёных Ключей» получит необходимое финансирование, но уже — легитимно, через открытые слушания. Порядок будет восстановлен. Просто для этого, к сожалению, потребовалось… наглядное урок. И несколько неадекватных исполнителей, вышедших из-под контроля. Он улыбается. Тонкой, безупречной улыбкой политика, который только что вышел сухим из воды и даже прибрал к рукам всё, что хотел. (Экран гаснет. Связь прервана. В студии — мёртвая тишина. Даже Гордон не находит слов. Он смотрит на Фёдора. Тот по-прежнему сидит прямо. Но теперь в его прямой спине видна не сила, а окаменевшее, бесполезное напряжение. Он проиграл. Не потому, что слаб. А потому, что играл в чужой игре, даже не зная её правил.) Фёдор Кутузов (медленно поднимается. Его движение тяжело, как подъём гири. Он смотрит на разбитый телефон на полу, на свою руку, с которой он стёр хурму, но не стёр позор. Он говорит, но уже не в камеру, а куда-то внутрь себя, тихо, так, что микрофоны едва улавливают): В горах… тоже были заказчики. Те, кто в кабинетах. Они тоже обещали. И тоже кидали. Только там кидали телами. Здесь… здесь кидают… смыслом. Хуже. Он делает шаг от стола. Его шинель, медали, вся его грозная мишура — теперь выглядит просто жалким маскарадом. Карнавал окончен. Хозяин маскарада только что объявил, что клоунам пора в тюрьму. Александр Гордон (находит голос, но в нём нет обычной язвительности. Есть почти что… уважение к масштабу катастрофы): Ну что ж. Подытожим. Была война. Были герои. Были жертвы. Были идеалисты. И был… бизнес-план. И, как всегда, бизнес-план оказался сильнее. Фёдор Иванович, вы хотели, чтобы вас услышали. Вас услышали. Но услышал тот, кто решает, что с вами делать дальше. И его решение… оно, как водится, в рамках закона. Просто закон, как выясняется, пишется для таких, как вы, уже после того, как вы сыграли свою роль. (Дверь в студию открывается. Входят не полицейские в форме, а двое мужчин в строгих, но не форменных костюмах. Их лица ничего не выражают. Они подходят к Фёдору. Он не сопротивляется. Он даже кивает им, как бывшему своему — понимаю, мол, процедуру.) Один из мужчин (тихо): Фёдор Иванович Кутузов? Пройдёмте. Для дачи объяснений. Фёдор бросает последний взгляд на студию. На Елену, которая смотрит на него теперь не со страхом, а с каким-то ошеломлённым жалостью. На Тимура, который плачет, уткнувшись лицом в руки. На Васю, который дрожит в углу. На Гордона. Он ничего не говорит. Просто разворачивается и идёт к выходу между двумя мужчинами. Его шинель чуть треплет на ходу. Он уходит не как пленный, а как солдат, которого с позором списали после того, как он выполнил самую грязную работу. И которому теперь вынесут приговор те, чьи сапоги чисты. (Камера провожает его, пока дверь не закрывается. В студии — пустое кресло, разбитый телефон и всеобщая, оглушающая пустота.) (После того как дверь закрылась за Фёдором, в студии на несколько секунд воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами Тимура и нервным постукиванием каблука Елены Викторовны. Гордон сидел, уставившись в пустое пространство перед собой, его мозг, казалось, всё ещё переваривал чудовищный цинизм только что услышанного. Юлия Барановская смотрела на оставшихся гостей с выражением глубочайшей усталости и отвращения.) Елена Викторовна (первая нарушает молчание. Её голос, ещё недавно визгливый, теперь звучит надтреснуто, но с новой, требовательной ноткой): Ладно... Ладно! Этот... этот маньяк получит по заслугам! Депутат всё правильно решил! Но это не отменяет главного! (Она снова хватает свой розовый поводок и трясёт им перед камерой). Где мой Пьер?! Вы все тут признались в чём угодно! Войны, заговоры, кормление... А про моего мальчика — ни слова! Я требую его немедленно вернуть! Он, наверное, напуган до смерти! Он тонкой натуры! Он привык к пуховым подушкам и водичке «Эвиан»! Она смотрит по очереди на Тимура и Васю, как будто ожидая, что именно они, самые слабые звенья в этой цепи безумия, немедленно исполнят её требование. Тимур (медленно поднимает голову. Слёзы размазали его подводку, сделав его похожим на панду, пережившего нервный срыв. Он смотрит на Елену не со страхом, а с каким-то новым, горьким пониманием): Пьер... он не напуган. Он... он спит. У меня дома. На старой футболке. Он съел немного тофу и запил овсяным молоком. Елена (глаза её округляются от недоверия, затем загораются яростью): ЧТО?! У ТЕБЯ?! У этого... этого психа, который травил кабанов?! Ты похитил моего пса! Это похищение! Я сейчас вызову полицию! Василий (вылезая из своего угла, всё ещё в кигуруми-кабане, но теперь его голос звучит не картаво-испуганно, а с непривычной твёрдостью, хотя и с лёгкой дрожью): Не п-онадобится полиция, Елена Виктоговна. Мы его не похищали. Мы его... спасли. От вас. Он обменивается быстрым взглядом с Тимуром. Тот кивает, достаёт из своей эко-сумки не флейту и не киноа, а современный смартфон. Василий тоже нащупывает в лапе своего кабаньего костюма телефон. Александр Гордон (его апатия мгновенно испаряется. Взгляд становится острым, охотничьим. Он чувствует новый, сочный поворот): О? Спасение? Это звучит гораздо интереснее, чем похищение. Что вы имеете в виду, молодые люди? И, предупреждаю, если вы сейчас покажете видео, где целуете этого пуделя, я выключу эфир сам. Юлия Барановская (с тяжёлым вздохом): Довольно, мальчики. Какие ещё могут быть доказательства? Вы забрали собаку без разрешения. Тимур (включает свой телефон, подходит к монитору, к которому подключён ноутбук ведущих, и быстрыми движениями подключается): Были не только мы. Были... свидетели. Другие жители. И камеры. Во дворах. Мы собрали... кое-что. Не для шантажа. Для... для справедливости. Он запускает видео. Качество неидеальное, часто это съёмка из окна или с балкона, но звук и смысл — кристально ясны. На экране (монтаж видео-доказательств): Вечер. Елена выгуливает Пьера. Малыш тянется понюхать цветок. Елена дёргает за поводок так, что собака взвизгивает и падает. Елена (голос за кадром, сюсюкающий и тут же злобный): «Не смей, тварь! Ты испачкаешь лапки! Ты потом на мою постель!» Двор. Елена указывает пальцем на проходящего бомжугу с тележкой. Елена (шипит псу): «Вон, Пьер! Смотри! Враг! Воняет! Куси его! Куси!» Пудель жмётся к её ногам, скуля. Елена в ярости шлёпает его по мордочке свёрнутым поводком: «Тряпка! Никакой гордости! Я тебя на помойку выброшу!» Самое шокирующее. Кухня Елены (видно из окна соседа). На полу стоит миска. Елена выливает в неё остатки супа с кусками хлеба, явно протухшие, покрытые плесенью. Рядом стоит красивая керамическая миска с гравировкой «Pierre» — она пуста. Пудель подходит к миске с помоями, нюхает, отстраняется. Елена подходит и тыкает его мордой в миску: «Ешь, свинья! Дорогущую колбасу жрать будешь? На помойке твоё место!» Финал. Пьер сидит, забившись в угол прихожей, весь дрожит. На нём видны следы ударов. Елена стоит над ним с тапком в руке. Елена: «Всё, я решила. Завтра же отведу тебя к этим бомжам. Пусть из тебя рагу сделают. Хоть какая-то польза будет». Видео заканчивается. В студии — ледяной шок. Даже операторы перестают шевелиться. Тимур (тихо, глотая слёзы): Мы увидели это три дня назад. Когда ходили по району, пытаясь «наладить контакт» с природой. Мы с Васей... мы не могли. Мы выкрали его прошлой ночью. Через балкон. Он был так напуган, что даже не лаял. Он... он сейчас учится играть. И спать не на пуху. А на старом свитере. Ему нравится. Василий (добавляет, картавя, но уверенно): У нас есть подписи соседей. Котогые видели. Они боялись ей пготоговить. Она же сука. Извините за выгажение. Но — сука. Мы не могли отдать ему обгатно. Даже если вы сейчас вызовете полицию. Мы покажем им это. И мы отдадим Пьега... только в пгиютную семью. Не ей. Никогда. Елена Викторовна (сидит несколько секунд, её лицо — белая маска с двумя багровыми пятнами на щеках. Она переваривает информацию. И затем в ней происходит не раскаяние, а взрыв. Она вскакивает, её тело трясётся от такой чистой, неразбавленной ненависти, что даже Гордон отстраняется). Елена (орёт, её голос срывается на утробный, нечеловеческий визг): ВЫ... ВЫ КРОКОДИЛЫ! ГАДЫ! ВЫ ВСЁ ПОДСТРОИЛИ! ЭТО МОНТАЖ! Я ЛЮБИЛА СВОЕГО МАЛЬЧИКА! Я ЕГО ОДЕВАЛА! А ВЫ... ВЫ ЕМУ ТОФУ СКИСЛОЕ СКИНУЛИ! ВЫ УБИЙЦЫ! Я ВАС ВСЕХ... Я ВАС ВСЕХ УНИЧТОЖУ! Она мечется взглядом по студии, словно ищет оружие. Её взгляд падает на пустой стул Фёдора, на ведущих, на зрителей. Елена (с внезапной, жуткой, почти детской яростью, тычет пальцем в Тимура и Васю): Вы думаете, вы победили? Вы думаете, у вас есть этот... этот песик, и всё? Я вам сейчас устрою! Я знаю, где они живут, эти бомжи! Мне нужно всего лишь... БУТЫЛКА ВОДКИ! Одна бутылка! И они для меня ВСЁ сделают! Они этих кабанов победили! Они и с вами, с вашими крашеными волосиками, разберутся! Они вам такие ушки-лапки повырывают! Я им закажу! Как депутат тому поехавшему показал! Я БОГАТАЯ! У МЕНЯ ЕСТЬ СВЯЗИ! Она кричит это с такой искренней, неподдельной верой в силу денег и водки, что это уже не страшно. Это — смешно. Жутко, гротескно, но смешно. В зале сначала — тишина. Потом кто-то фыркает. Ещё один сдерживает смех. И вот уже по студии катится волна нервного, оглушительного, истерического хохота. Смеются операторы, смеются ассистенты, смеётся даже охранник у двери. Смех — это сброс невероятного напряжения, реакция на абсолютный, завершённый абсурд. Смеются над ней. Над тем, как она, только что разоблачённая как садистка, угрожает нанять армию бомжей за бутылку водки, как будто это UberEats. Над тем, как её «богатство и связи» разбились о видео с тапком и помоями. Тимур и Василий не смеются. Они смотрят на неё с жалостью и отвращением. Они стоят рядом, два чудака, один в майке с кабанчиком, другой в костюме кабана, защищая друг друга и маленькую собачку от этого монстра в пиджаке. Александр Гордон (поднимается, давая знак утихомирить зал. Его лицо не выражает ничего, кроме ледяной усталости. Он смотрит на Елену, которая, осознав, что над ней смеются, замирает с открытым ртом, её ярость сменяется полной, детской растерянностью). Гордон: Елена Викторовна. Ваш пудель в безопасности. Ваши угрозы — смешны. Ваши связи… (он кивает на экран, где только что был Юнеман) …как мы видели, работают только в одну сторону — когда нужно кого-то выбросить. Вас только что публично разоблачили в жестоком обращении с животным. И, полагаю, после этого эфира у вас будут проблемы не с бомжами, а с обществом защиты животных. И, возможно, с психиатром. Ваша история здесь закончена. У вас больше нет ничего. Ни собаки. Ни репутации. Ни даже иллюзии контроля. Вы — пустышка, которую только что лопнули. Охрана, пожалуйста, проводите гражданку. Ей, кажется, нужен воздух. (Двое охранников подходят. Елена не сопротивляется. Она позволяет себя вывести, бормоча что-то невнятное про адвокатов, про породу, про то, что «всё купят». Её уводят. Её розовый поводок остаётся лежать на полу студии, рядом с разбитым телефоном Фёдора и плакатом Тимура. Символы трёх проигравших войн в одной студии.) Александр Гордон (смотрит на оставшихся: Тимура, Васю, на Юлию. Он глубоко вздыхает): Ну что ж. Сегодня мы увидели всё. Войну, которая была бизнес-планом. Героя, который был наёмником. Жертву, которая была палачом. И спасителей в виде… вегана и фембоя в костюме хряка. Если это не диагноз нашей эпохе, то я не знаю, что диагноз. Программа «Мужское/Женское», кажется, сегодня поставила точку. Не в истории. В возможности вообще что-либо понять. (Он собирается объявить об окончании, но в этот момент его личный телефон на столе вибрирует. Он смотрит на экран. Его лицо снова искажает та же ядовитая усмешка, что была в начале выпуска, но теперь в ней — оттенок почти что восхищения.) Гордон (поднимает телефон, показывает экран камере. На нём — одно СМС. От неизвестного номера. Текст короткий): «Генерал Зима в порядке. Передаёт: собаку не трогать. За «Лесную Сказку» спасибо. Юнеману передайте: козлы в горах тоже бодаются. Иногда — в спину. Ждите аудиторию. Ф.К.» (Он кладёт телефон. Смотрит в камеру. И впервые за весь вечер на его лице появляется нечто, отдалённо напоминающее уважение, смешанное с предвкушением нового, ещё большего бардака.) Гордон: Похоже, генерал передал, что отставка не принята. И аудитория, о которой он говорит... это, наверное, не мы. Это — те самые кабаны. И, возможно, те самые бомжи. И, возможно, даже те самые козлы в горах. История не закончилась. Она только начинает свой второй, ещё более сюрреалистичный акт. Но нас на нём, к счастью, не будет. Всем спокойной ночи. И держите своих пуделей, кабанов и фембоев в еде, тепле и в поле зрения. Потому что, как выясняется, границы между ними гораздо тоньше, чем кажется.