Она сделала шаг

Чума второй день утюжила Каменный двор своей удушливой бордовой хваткой. Ева не открывала ни окон, ни даже штор и совсем перестала жечь благовония. В полутьме комнаты горело всего несколько рыжеватых свечей, света от которых хватало ровно настолько, чтоб Данковскому возможно было беспрепятственно любоваться Евой. Она сидела на маленьком пуфике у трюмо, медленно, размеренно вычесывая мягкой округлой щеткой свои длинные пушистые волосы. Перламутровая шелковая комбинация на тоненьких бретелях обнимала узкую бархатную спину и слегка заострившиеся лопатки, похожие крылья. Среди безделушек разложены были в гармоничном хаосе помады разных оттенков, искусно украшенные пудреницы, несколько пузырьков черной туши — богатство, привезенное из Столицы. Меж сережек, колечек и ожерелий валялась потрепанная колода карт. Блестела прозрачная пепельница с остатками пепла и парочкой выжженных тонких фильтров. Атмосферно пахло благовонными пряностями, не слишком густо, но достаточно, чтобы запахи осели на одежде и запомнились. Дом неуловимо коррелировал с самой Евой. Они были пазлом, плывущим и переливающимся, но цельным; Омут, казалось, перестанет быть собой без своей хозяйки. Данковский этим вечером вернулся в Омут, как и прежде, поздно. Притащился, упал лицом вниз в мягкую евину постель, взмыленный и выскобленный дневной суетой и выщербленный обрывками нервов. Ева с него стянула одежду, обласкала, из скудных запасов достала последнюю недопитую бутыль твирина… Заснуть он не мог, так и валялся теперь, наблюдая за Евой. А она все возилась и возилась. То с волосами, то остатки косметики с лица стирала, то снова что-то подкрашивала… И щебетала еще что-то полусонно. Зачем красилась, если на улицу не выходила и никого к себе в дом не пускала, непонятно. Зачем перед сном — тоже. Со скуки, разве что. Но Данковский ведь не спросил, не его дело. Все равно не понять. Женщина занимается тем, что ее развлекает: превращает себя в душевно расписанную фарфоровую статуэтку, а потом обратно возвращается к плоти. И так несколько раз за вечер. Женщина… — …Ты бывал у Юлии? Как она там, одна-то совсем? — Бывал. Знаю только, что жива-здорова и правил моих не нарушает. Она сейчас… как бы не в себе, но мне показалось, это у нее в порядке вещей. — Она такая рассеянная стала последнее время, грустная, совсем стеклянная… Хрупкая, нежная Юлия. Мы с ней когда-то любили вдоль рек бродить. Она мне рассказывала, как улицы планировала, схемы-вектора свои… чтобы как эритроциты по венам… Ай, не помню уже ничего. Я бы и тебе пересказала, а не помню, не понимала же тогда ничего. И сейчас не поняла бы. Мне до ума ее, как отсюда по степи до самой Столицы пешком. — Ты больше чувствуешь, чем понимаешь. Но для этого тоже определенный ум нужен. Ева потянулась, подцепила граненую стопочку с тумбы и наполнила прозрачным чистым твирином. Опрокинула залпом, фыркнула: по голове пристукнуло, в носу защипало… Ева помнила холодные тонкие губы, мягкие худые пальцы, зарывающиеся в волны горицветовых волос — изредка, от скуки ли или в специальном, совершенно особенном сердечном и душевном расположении, когда хочется близости и понимания иного, истинно женского. Помнила легкость, какую дарили ей долгие вечера в Неводе. Флегматичную, сдержанную нежность поцелуев, осторожность, аккуратность и чистоту прикосновений. Обе они не воспринимали ничего серьезно. Вместе курили, читали, играли в шахматы, вместе друг другом восхищались. — Она так много знает о травах, которые мы курили, — Ева обняла себя за обнаженные плечи, покрутилась из стороны в сторону, — Она… мы очень много курили. Ей помогает сконцентрироваться и подумать… О, послушай. Если еще пойдешь к ней, захвати с собой мою пудреницу, ту, что почище и поновее. Отдай, скажи, подарок от Евы на память. Я бы и сама передала, но ты нас по домам запер своим карантином, а сам по городу бегаешь… Брови Данковского недоуменно-возмущенно дернулись вверх: мало он, что ли, по городу бегает, так еще и посылочки дамские доставлять станет? Ну и ну. Ева это краем глаза в зеркале заметила и, хихикнув, немедля ж продолжила, не давая ему как-нибудь отозваться: — Это просто пудра, ничего там… такого. Не коки я ей насыпала, — она рассмеялась, глядя на нахмуренную физиономию Данковского в отражении, — Ну, ты все после поймешь. Но обязательно передай. И последи, пожалуйста, чтоб Юлия таблеток не наглоталась со своим этим… смирением. А то как антибиотики проверять надо было, я прямо-таки напугалась за нее… С бессмысленным туалетом было покончено. Ева затушила свечу и, едва покачнувшись, дошла до постели. Плюхнулась с Данковским рядом, улеглась поудобнее, обвила обеими руками его истончившееся тело, вдыхая неприятный солоновато-цитрусовый запах, исходивший от него. Поцеловала. Умиротворяющая торфяная тишина и тьма — слабый лунный свет не пробивался сквозь плотные шторы — обволокли комнату. Ева глубоко вздохнула. Длинные светлые ресницы затрепетали, точно пытаясь смахнуть непрошенные слезы, которых не было. Потом глаза евины закрылись. Чтобы представлять и мечтательно вспоминать легче стало. — Я, бывало, выйду по весне на улицу, а там птицы чирикают, ветер мне волосы треплет… Дорога теплая под ногами, шершавая такая, я и радовалась, что босоножек не надела. Иду, иду, уже в степь шагаю. Мягко так в траве идти становится. Пахнет пряно, сладко, а дышится легко. Я опускаюсь, ложусь в траву, глаза закрываю… Точно слиться с ней, с травой, хочу. Точно и душа у меня — твирь, и волосы, и юбка из нее сплетены… Вот-вот корни пущу, чувствую. И так хорошо мне! Я — степь, думаю. Внутри у меня так же просторно, свободно, вольно. И солнце у меня внутри светит, и тело у меня — сосуд хрустальный, ажурный, и что я греюсь и свечусь, как наше солнце, оттого такая золотистая, и оттого волосы у меня такие белокурые… Данковский, как по просьбе, вплел пальцы в волны волос, мшистых, пшеничных, щекотных. Таких уже привычных, почти родных, если б только признал он это. Расставаться-то с нею уже не хотелось, а спал он и вовсе почти всегда только на первом этаже Омута, в ее постели. — Однажды лежу вот так в траве, а в себя прихожу уже у Андрея на руках, он несет меня в «Сердце» и бурчит, и ругается, беззаботная дура, говорит… А на улице стемнело. Я смею-юсь… Мы тогда потом всю ночь пили. Так весело было, так славно! Жаль, тебя с нами не было. Андрей рассказывал, пить ты умелец… — Нашел почем хвалить, будто у меня других достоинств нет. Гад, — он усмехнулся косо, — Тоже мне, льстец. — Его как угодно обозвать можно, и все правдой будет, — Ева хмыкнула себе под нос, — Мы с ним… Она лениво пощелкала пальцами, подбирая самое емкое слово для обозначения. Развлекались. Пьянствовали. Кутили. Бесились. Блудили. Что угодно. Воспоминания растекались, расщеплялись на неровные, нецельные, мыльные фрагментики благодаря выпитому тогда твирину и всяческим использованным производным. Ева бы не постеснялась — не умела она стесняться — пересказать в красках и подробностях все, что помнила. Только язык уж едва ворочался не то от усталости, не то от того, что стало тепло и мягко. Сонно так. Да и Данковскому, может, не особо приятно слушать об ее буйных развлечениях с другим. Хотя кто разберет, может, и плевать ему на это… Ева с улыбкой шевельнула головой, ложась поудобнее, и замолчала. — Что тебя на воспоминания-то потянуло…? Как прощаешься. Рано еще, может, вот-вот кончится все… Может, даже завтра. — Точно. Скоро кончится, — легко согласилась Ева, — Может, даже завтра… Может. Тепло аккуратных объятий просачивалось сквозь колючие волоконца кожи, между слоями эпидермиса, и тихонько, незаметно усыпляло. Нервный хлопок пришелся по сердцу и раздался током от груди до острых ноготков: нельзя, чтобы как при недавнем неудавшемся побеге, заснуть, потерять сознанье и упустить время. Время останавливаться и ждать ее не станет. И она не уснула. А когда Данковский, наконец, задремал, Ева оставила ему теплый, тихий отпечаток поцелуя на прощание и соскользнула с постели. Одну тусклую свечу в тонком рожке снова зажгла. В одном из ящичков трюмо лежали, уже подготовлены ее вечерней возней, три листка для предстоящих кратеньких писем — Андрею, Юлии и Даниилу. В каждом она написала по три строчки да по два имени — кроме андреева письмеца, там и Петру весточку оставила. В каждом обо всем, чем хотела, рассказала и попрощалась. Пусть они будут счастливы! Пусть не тоскуют сильно: любовь ее останется в облаках и травяном ветре над Городом. Думала одеться, холодно ведь, осень, хоть и совсем ранняя, а потом решила — к черту. Ни простуда, ни менингит, ни какая-нибудь еще дрянь уже не грозны. Как была боса, так на улицу и вышла. Пожалела только, что браслетов на щиколотки не нацепила: так и веселее было б, и краше… Шершавые холодные ступени щипали босые ноги. Ева спустилась, вынула записки и вложила в почтовый ящик. Когда их доставят адресатам, будет уже самое время, будет все так, как она задумала… Пусть хранят во внутренних карманах своих пальто, не выбросят ведь. И уже не помешают. Любовь и ласка распространялась безмерно, без правил. Игра случилась интересная, красивая. Милая, отвлеченная, мечтательная игра, маленькое счастье, нежная сказка, созданная распылением пышной, любящей евиной души. Но слишком уж долгая: со временем шахматные фигуры огрубели, смялись и обратились в карты подкидного дурака. Эндшпиль! Ева улыбнулась этому своему мутному мысленному потоку. Совсем скоро он совершенно кончится и никогда уже не возобновится в первозданном виде. Но сколь долго будет Собор, столь долго будет душа! Легко, как пузырьки воздуха в шампанском, и вечно. Для души-то найдется еще применение, для такой большой, пышной, пылкой, лимонной, как кучевое облако на закате. Она свое дело еще сделает, она этому городу еще пригодится. А тело камнем с души упасть должно, рассыпаться на вещества и вернуться к Земле, из которой так искусно и бесполезно слеплено было. Вдоль недолгой дороги все остаточные волнения души постепенно утихли. Ажурный сосуд опустел; все свитки изощренных, перепутанных, некрасивых мыслей сгорели, осталась во главе угла только одна. Самая чистая. Шумели листья деревьев. Пищали крысы-разносчицы. Ева едва не подпрыгивала, улыбаясь: Язва больше не пугала ее. Ничего больше не пугало, так пылко витала внутри уверенность в успехе мероприятия. Во второй раз не может не получиться. Радовалась, что под ногами камни, булыжники, мостовая, а не травы степные и не мягкая земля. Травы бы оплели пальцы и стопы, уцепились за волосы и не пустили никуда. Земля бы заплакала… Они, глупые, не понимают. Внутри пела тихая флейта, мешаясь с далеким фортеапиано и диким барабаном. И откуда-то, непредсказуемо, странно, чуждо доносился мрачный гром органа. Ева не была предсказательница, не понимала, что и кто есть такое этот грозный, властный, требовательный орган. Он требовал себе много места на сцене… И Ева трепетно, с удовольствием и счастием повиновалась его мелодии. Она была готова отдать свое место. Ева светилась белым, как Луна, убывающая и полускрытая в ночи: диафаническая кожа пропускала звездный свет, почти сливалась с жемчугом шелка. Белее молока, мела, снега… Почти растворилась, растаяла. Скоро ее лунный цикл кончится. Разобьется, как граненая бутыль, о небо. Полное травы сердце тикало ритмично и согревало. Ева глубоко вздохнула. Тяжеленные узорчатые врата. Огоньки свеч острые, колючие. Онемелый шаг по холодному мрамору, другой, третий. Вот уж и колоннада. Ева обернулась туда, где мерцали и переливались Чудесные ледяные зеркала, в черновиках к которым родилась ее любовь и густое, теплое понимание, которое она не могла из своей груди изъять и объяснить. Попрощалась и с ними. Хрустальные слезинки, выползшие из-под век непроизвольно, сдуло ветром прочь. Хотя Ева не чувствовала грусти, предслезной сухости и соленой пакли удушья в глотке. Она не чувствовала ничего, кроме захватывающей радости и предвкушения абсолютного облегчения и освобождения… Предвкушения долгожданного отделения души от тела. Ветер трепал подол короткого белого платьица-комбинации. Вплетался в золото волос, бившееся о губы, о шею, о плечи. Тело насквозь прокалывало ознобом, прошивало болезненными нитями прозрачную ткань легких и слипающиеся ребра. Губы ссохлись. Ева вдохнула глубоко, втянула носом пряную горечь далекой степной твири, попрощалась с нею. Раскинула в стороны тонкие руки, готовясь свои прозрачные крылья выпустить… И сделала шаг.