The Addict Phobia

      Комната тонет в сумерках. Они заползают сюда медленно, как тягучая смола, — сначала по углам, где пыль оседает на старых обоях в мелкий цветочек, затем по стенам, заклеенным детскими постерами с животными, которые никто так и не снял, а потом и по полу, где разбросаны нестиранные тряпки и пустые бутылки. Свет из единственного окна — грязно-серого, заляпанного чем-то липким снаружи — режется пополам железной решеткой, и эти полосы ложатся на женщину, сидящую в дешёвом плетёном кресле, как тюремные прутья. Маргарет Кински не шевелится уже, кажется, вечность. Её тёмно-каштановые волосы, когда-то густые и объёмные, которыми она гордилась, сейчас висят неровными, сальными прядями, слипшимися у висков и на затылке. Небрежные пряди у лица, ещё пару лет назад выглядевшие как часть утончённого образа, теперь напоминают спутанную паклю, в которой запутались крошки, пепел и мелкий сор. Она сидит, слегка ссутулившись, но всё ещё сохраняя ту странную, почти вызывающую самоуверенность в посадке головы — подбородок чуть приподнят, веки полуприкрыты, будто ей плевать на весь мир. Но это только поза. На самом деле она смотрит в одну точку — туда, где у стены стоит детская кроватка. Колыбель. Деревянная, с облупившейся белой краской, с балдахином из дешёвого ситца в голубой горошек. Внутри — пустое матрасное пятно, застиранное до желтизны, с огромным бурым пятном посередине. Кровь. Трёхлетней давности кровь, которую она пыталась отстирать до дыр, пока не сдалась. Потом просто накрыла старым пледом. Потом плед скомкала и выбросила. Теперь матрас голый, и это пятно смотрит на неё как обвинение. Правая рука Маргарет лежит на подлокотнике кресла. Ладонь расслаблена, но пальцы время от времени дёргаются — нервный тик, который появился после того, как она начала пить по-настоящему много. В этих пальцах зажата горлышко бутылки. «Кристалл», водка. Дешёвая, палёная, с синей этикеткой, на которой уже наполовину стёрся голографический знак. Бутылка почти пуста — на донышке плещется от силы глоток, может, два. Сама бутылка запотела от тепла её руки, и капли конденсата медленно стекают по стеклу, смешиваясь с чем-то липким — возможно, остатками того, что пролилось раньше. Маргарет подносит бутылку к губам, не глядя. Пьёт. Жидкость обжигает горло, пахнет спиртом и чем-то сладковато-химическим, как растворитель. Она даже не морщится. Давно уже не морщится. Язык онемел, нёбо покрыто налётом, а внутри — в желудке, в кишечнике, во всём, что когда-то было живым и чувствующим, — разливается знакомая теплота. Фальшивая. Временная. Которая уйдёт через час, а потом придёт трясучка, тошнота и желание снова, ещё, только бы не думать. Она сглатывает последний глоток и ставит бутылку на пол. Бутылка не стоит. Она заваливается набок, звенит по линолеуму, и Маргарет даже не пытается её поймать. Только смотрит, как тёмное стекло катится, оставляя за собой мокрую дорожку, и останавливается у ножки кроватки. У той самой кроватки. Левая рука Маргарет — та, что свободна — медленно, почти машинально тянется к деревянной планке колыбели. Пальцы касаются холодной, шершавой поверхности. И она начинает качать. Скри-и-ип... скри-и-ип... Мерный. Тягучий. Скри-и-и-п… скри-и-и-п… Кроватка двигается едва заметно, на сантиметр вперёд, на сантиметр назад, но этот звук заполняет всю комнату, пробирается сквозь стены, сквозь заложенные уши, сквозь вату в голове. Скри-и-и-п. В пустой комнате. В пустой кроватке. Для пустоты. Глаза у Маргарет светло-зелёные. Когда-то они были яркими, почти ядовитыми, с хитринкой и ленцой, которая так нравилась мужчинам в её двадцать пять. Сейчас эти глаза — мутные, с красными прожилками в белках, с постоянно расширенными зрачками, которые почти не реагируют на свет. Полуприкрытые веки опухли, под ними залегли тёмные мешки цвета старого синяка. На правой щеке — маленькая родинка. Когда-то её называли мушкой, улыбались, говорили, что это мило. Сейчас родинка тонет в серой, нездоровой бледности кожи, которую не спасает даже лёгкий румянец, сохранившийся чудом, будто организм отказывается сдаваться до конца. Она одета в ту самую жёлто-кремовую футболку в оранжевую полоску — ту, что привезла из Штатов, ту, что носила в самые счастливые дни. Широкий вырез, открывающий ключицы. На ключицах — синяки. Старые, жёлто-зелёные, похожие на гниющие фрукты, и свежие, багровые, с чёткими отпечатками пальцев. Она не помнит, когда появились свежие. Вчера? Сегодня утром? Это уже не важно. Свободные бежевые брюки, когда-то мешковатые и стильные, теперь висят на ней, как на вешалке. Она похудела за последние три года. Не катастрофически — пышное телосложение держится на генетике и отчаянном желании организма выжить, но бёдра стали мягче, живот обвис, грудь потеряла форму. Алкоголь вытягивает воду, а с ней — упругость. Маргарет проводит языком по сухим, потрескавшимся губам. — Пусто, — шепчет она голосом, который когда-то был низким и бархатным, а теперь звучит как скрежет ржавых петель. — Снова пусто. Она смотрит на бутылку, валяющуюся у кроватки. В голове — пульсирующая боль, как будто кто-то медленно вгоняет гвоздь в правый висок. Руки слегка трясутся. Лёгкий тремор, который она научилась скрывать, но сейчас не от кого скрывать. Антона нет дома. И это хорошо. И это плохо. Потому что, когда его нет, она может сидеть вот так, часами, качая пустую колыбель и пить, пока не вырубится. А когда он есть… когда он есть, она предпочитала бы пить. Но он не даёт. Он предпочитает другое.

***

Маргарет закрывает глаза, и перед внутренним взором всплывают картинки. Не просьба автора — нет, просто так устроена память. Она не зовёт воспоминания, они приходят сами, когда алкоголь разжижает барьеры между прошлым и настоящим.

Вот она, 2008 год.

Лос-Анджелес. Солнце такое яркое, что глаза слезятся. Она стоит на балконе своей квартиры в Вествуде, в лёгком платье с цветочным принтом, в руке — бокал с аперолем. Не с водкой. С нормальным, дорогим, оранжевым аперолем, в котором плавает долька апельсина. Ветер треплет её густые тёмно-каштановые волосы, и она смеётся — громко, открыто, запрокинув голову. Ей двадцать четыре. У неё зелёная карта, работа в маленькой, но своей типографии, друзья, которые любят её за остроумие и ленивую самоуверенность. Она счастлива. Она не знает, что такое бояться. Она не знает, что такое терять.

Вот она же, 2010 год.

Москва, ночь, новогодний корпоратив в ресторане на Тверской. Она в чёрном платье с открытой спиной, туфли на каблуках — боже, как она вообще ходила на таких каблуках? — и в руке бокал шампанского. Рядом — Антон. Тот самый Антон, с которым она познакомилась на форуме любителей винила. Он прислал ей сообщение про пластинку «The Dark Side of the Moon», а через полгода она продала квартиру в Лос-Анджелесе, сняла все сбережения и улетела в Москву. – Ты сумасшедшая, — сказала ей лучшая подруга Джесс. – Я влюблена, — ответила Маргарет. И она была влюблена. Чёрт возьми, она была так влюблена, что это казалось болезнью. Антон — крупный мужчина с широкими плечами, смоляными волосами, аккуратной бородкой и глазами цвета горького шоколада — казался ей воплощением всего, о чём она мечтала. Он был сильным, надёжным, немногословным, но когда говорил — каждое слово падало в душу. Он возил её в Суздаль, показывал старые церкви. Он учил её кататься на коньках, и она смеялась, падая в сугроб. Он обещал, что у них будут дети. Трое. И дом с садом. И собака. – Ты будешь хорошим отцом? — спросила она однажды, лёжа у него на груди. – Лучшим, — ответил он, поцеловав её в макушку.

Тогда она верила...

***

Реальность возвращается ударом — не физическим, но таким же болезненным. Колыбель скрипит. В комнате темно. Бутылка валяется на полу, пустая. Маргарет смотрит на свои руки — они трясутся сильнее. Ей нужно ещё. Ей нужно срочно, прямо сейчас, иначе мысли полезут, и она не выдержит. Она пытается подняться. Ноги не слушаются — линолеум плывёт под ними, как палуба корабля во время шторма. Маргарет хватается за подлокотник кресла, потом за спинку, потом за стену. Обои рвутся под пальцами. Она слышит, как трещит бумага, и это единственный реальный звук в комнате, кроме скрипа колыбели и её собственного хриплого дыхания. Кухня — в двух шагах, но эти два шага превращаются в эпопею. Дверной косяк встречает её плечом — она не чувствует боли, только глухой толчок. Пальцы нашаривают выключатель. Свет не зажигается — лампочка перегорела ещё неделю назад, и Антон обещал вкрутить новую, но не вкрутил, потому что Антон вообще редко что делает по дому, когда не под кайфом. Но бутылки она найдёт и в темноте. Холодильник открывается с мокрым чавканьем — внутри почти пусто. Засохший сыр, пакет кефира с датой, которая была актуальна ещё при прошлом президенте, и три бутылки пива. Не водка, но сойдёт. Маргарет хватает одну, зубами срывает крышку (ногти сломаны, открывать нечем) и пьёт прямо стоя у холодильника. Пиво тёплое, горькое, с привкусом металла. Но алкоголь есть алкоголь. Она делает три больших глотка, и в голове становится чуть тише. Не легче — тише. Как будто кто-то убавил громкость в наушниках, через которые транслируется весь этот кошмар. — Марго! Голос срывается с цепи где-то в прихожей, и Маргарет замирает с бутылкой у губ. Она узнаёт этот голос. Конечно, она его узнаёт. Она слышала его в ласке и в крике, в шёпоте и в рёве. Это голос человека, который когда-то обещал ей вечность. — Марго, твою мать, ты где? Она не отвечает. Стоит у открытого холодильника, в темноте, с пивом в руке, и надеется, что он пройдёт мимо. Что он устал. Что ему захочется просто лечь и уснуть. Но Антон никогда не проходит мимо, когда она прячется. Он появляется в дверном проёме — огромная тень, заполняющая собой всё пространство. Свет из прихожей падает ему на спину, и Маргарет видит только силуэт: широкие плечи, массивные руки, квадратную челюсть, обрамлённую чёрной бородой. Он тяжело дышит — значит, поднялся пешком на пятый этаж, лифт сломался ещё в позапрошлом году. — Ты… — он делает шаг в кухню, и пол скрипит под его весом. — Ты опять у кроватки сидела? Опять качала эту грёбаную пустоту? Маргарет молчит. Пьёт пиво. — Я с тобой разговариваю! Рука Антона взлетает и с силой бьёт по холодильнику — дверца с грохотом захлопывается, пиво вылетает из пальцев Маргарет, ударяется о стену, разбрызгивая тёплую горькую жижу по кафелю. — Ты слышишь меня, тварь? — Он подходит ближе, и теперь она видит его лицо. Красное, опухшее, с мутными белками — точь-в-точь как у неё. Зрачки расширены до предела, но не от алкоголя. От другого. От того, что Лена продаёт ему за полцены, потому что он трахает её за это. Химический блеск в глазах, который Маргарет научилась распознавать с первого взгляда. — Слышу, — отвечает она наконец. Голос спокойный, слишком спокойный для женщины, которую только что заставили выронить единственный источник утешения. Это та самая самоуверенность — или её осколки, которые алкоголь ещё не успел растворить. — Слышу, Антон. Ты всегда так громко входишь, что тебя слышит весь дом. И, наверное, весь квартал. Как и эти поставщики травки, к которым ты бегаешь. — Не смей шутить про них. — А почему? — Маргарет поднимает на него глаза. Мутные, красные, но в них всё ещё теплится что-то, похожее на вызов. — Они существуют. Как и ты. Как и я. Как эта… Она машет рукой в сторону комнаты, откуда доносится скрип колыбели — она всё ещё качается, по инерции, как сердце, которое забыли остановить. Антон смотрит туда. И его лицо меняется. Не становится мягче — нет, Антон разучился быть мягким где-то после того, как они закопали маленький свёрток на городском кладбище без имени, без даты, без права на панихиду. Но в его глазах появляется что-то тяжёлое, жидкое, похожее на расплавленный свинец. — Ты опять её качала, — говорит он. Это не вопрос. — Я всегда её качаю, — отвечает Маргарет. — Каждый день. Каждую ночь. Ты же знаешь. — Прекрати. — Не могу. — Прекрати, я сказал! Антон делает шаг к ней, хватает за плечо. Пальцы впиваются в ключицу, туда, где под кожей спрятана кость, и Маргарет шипит сквозь зубы — синяк отзывается острой, сверлящей болью. — Пусти. — Ты меня слышишь? — Он трясёт её, как тряпичную куклу. Голова Маргарет мотается из стороны в сторону, волосы лезут в лицо. — Перестань сидеть у этой грёбаной кроватки! Никого там нет! Его там нет! Ты убила его, ты, сука, ты своими руками, своим распущенным телом, своей… — Что? — перебивает она, и голос её вдруг становится ледяным. Алкоголь отступает, уступая место чему-то древнему, звериному, что живёт в каждой женщине, потерявшей ребёнка. — Что — моей? Договаривай, Антон. Моей чем? Моей никчёмностью? Моей слабостью? Тем, что я не удержала его? Тем, что моё тело оказалось недостаточно сильным для твоего долбаного семени? — Замолчи! — Не замолчу! — Она вырывается, и это неожиданно — даже для неё. Антон не ожидал, что в этой мятой, пьяной, сломленной женщине ещё осталась сила. Она отталкивает его и делает шаг назад, к стене, но не отступает взглядом. — Ты обещал, что будешь хорошим отцом! Помнишь? Ты клялся, что наши дети будут самыми счастливыми! А когда у меня случился выкидыш, ты… ты просто ушёл! Ты взял и ушёл на три дня! А когда вернулся, ты был под чем-то и даже не мог смотреть на меня! — Я не мог смотреть на тебя, потому что ты лежала и просто смотрела в стену! — орёт он в ответ, и в его крике — боль. Настоящая, живая, которая почему-то не лечит, а только жжёт. — Ты не плакала, ты не кричала, ты просто… умерла! Ты оставила меня одного с этой пустотой! — Я носила его четыре месяца! — Маргарет орёт так, что горло разрывается от напряжения. Слёзы — нет, не слёзы, это что-то другое, более солёное и более едкое — текут по её щекам, смешиваясь с остатками туши, которая не смывалась уже бог знает сколько дней. — Четыре месяца он был частью меня! Я чувствовала, как он шевелится! Я говорила с ним! Я уже придумала ему имя! А ты… ты даже не хотел идти со мной на УЗИ, потому что у тебя была «важная встреча»! — Это была работа! — Это была твоя ёбаная леня Лена! — выплёвывает Маргарет. И видит, как лицо Антона меняется. Тени под глазами становятся глубже, челюсть сжимается, кулаки сжимаются, и он делает шаг назад, будто она его ударила. Но она не останавливается. — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я настолько слепая и пьяная, что не вижу? Она даёт тебе дёшево, а ты за это трахаешь её в её вонючей квартире на Свердлова. Она продаёт тебе эту дрянь, которая убивает твои мозги быстрее, чем моя водка убивает мою печень. И ты спишь с ней. Ты возвращаешься домой от неё и врёшь мне, что был на точке. Ты врёшь мне уже три года, Антон. Три года. Она делает шаг к нему — сейчас, в этом состоянии, она не боится. Алкоголь и гнев смешиваются в ней в коктейль, который толкает вперёд, заставляет говорить, кричать, бить словами, как ножом. — Ты обещал бросить. Сотню раз обещал. Ты плакал у меня на коленях, говорил, что любишь, что без меня не можешь, что другие ничего не значат. А через два дня снова пропадал. А потом возвращался с красными глазами и снова клялся. И я верила. Я, дура, верила, потому что любила тебя. Потому что оставила Штаты, друзей, работу, нормальную жизнь — всё, что у меня было — ради тебя. Ради мужчины, который сейчас стоит в моей кухне и смотрит на меня, как на мусор. — Заткнись, — шепчет Антон. Но это уже не приказ. Это просьба. Почти мольба. — Не заткнусь. — Маргарет подходит к нему почти вплотную. Ей приходится задирать голову — он выше на голову, шире в плечах, тяжелее в два раза. Но она не отступает. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня и сказал: ты был рядом, когда я потеряла нашего сына? Ты был рядом? Ты хоть раз обнял меня и сказал, что всё будет хорошо? Ты хоть раз заплакал со мной? — Я… — Антон отводит взгляд. Смотрит куда-то в стену, на кафель, где высыхают коричневые капли пролитого пива. — Я не мог… — Не мог? Или не хотел? — Маргарет горько усмехается. — Или тебе было проще обколоться и забыть? Проще уйти к другой женщине, которая не будет плакать, не будет качать пустую кроватку, не будет напоминать тебе, что ты — неудачник и трус? — Я не трус! – Крик срывается с его губ одновременно с ударом. Она не видит, как он замахивается — просто в следующую секунду её тело сталкивается с косяком, а потом с полом. Линолеум встречает её спину, затылок, лопатки. В голове взрывается тысяча осколков. Во рту — привкус меди. Маргарет лежит на кухонном полу, среди крошек и пыли, и смотрит в потолок. В потолке — трещина. Она и раньше была, эта трещина, но сейчас Маргарет замечает, что она стала длиннее. Или ей просто кажется. Антон стоит над ней. Тяжело дышит. Его трясёт — не от страха, от наркотического голода. — Ты… ты не смей… — бормочет он. — Не смей говорить мне про трусость. Маргарет медленно садится. Что-то тёплое течёт по верхней губе, по подбородку, капает на жёлто-кремовую футболку, оставляя алые пятна. Она проводит рукой по лицу — пальцы становятся липкими и влажными. Нос сломан. Или не сломан, но кровь идёт сильно, быстро, заливает рот, и она сплёвывает солёно-металлическую слюну на пол. — Антон, — говорит она тихо. — Посмотри на меня. Он смотрит. — Ты ударил меня. — Она улыбается. Кровавая улыбка, которая делает её похожей на клоуна из дешёвого хоррора. — Опять. Помнишь, в прошлый раз ты сломал мне ребро? А позапрошлый — выбил зуб? Я тогда пошла к стоматологу, сказала, что упала. Врач посмотрел на меня и ничего не сказал. Просто поставил коронку и выписал счёт. Он знал. Все знают. Но никто ничего не делает. — Заткнись, — повторяет Антон. Но в его голосе нет силы. Есть только усталость, наркотическая ломка и отвращение — к себе, к ней, к этой комнате, к этой жизни. — Я не заткнусь. — Маргарет поднимается на ноги, держась за стену. Колени дрожат, но она стоит. Кровь капает на бежевые брюки, и это похоже на цветы. Алые цветы на светлой ткани. — Я хочу, чтобы ты знал: я всё помню. Каждое твоё обещание. Каждый твой удар. Каждую ночь, когда я плакала в подушку, а ты храпел рядом под действием своей дряни. Каждый раз, когда ты уходил к ней и возвращался с её запахом на шее. — Я не сплю с ней. — Врёшь. — Я… — Антон отворачивается. Он смотрит в сторону прихожей, на дверь. Ему хочется уйти. Ему всегда хочется уйти, когда становится слишком больно. — Мне нужно… — Что? — Маргарет делает шаг вперёд. — Что тебе нужно? Доза? Иди. Иди к Лене. Пусть она введёт тебе свою дрянь. Пусть она трахает тебя, пока ты будешь отключаться. А я останусь здесь. С колыбелью. С нашим мёртвым сыном, у которого даже нет имени. — Не называй его так! — А как его называть? — Она почти кричит, но голос срывается на шёпот. — У него нет имени, Антон. Ты не дал ему имя. Ты даже не захотел его похоронить. Я одна стояла у этой грёбаной могилы. Я одна бросала цветы на маленький холмик. А ты… ты был у неё. В ту ночь ты был у Лены. — Это неправда! — Спроси у соседей! — Маргарет разводит руками, и капли крови разлетаются в стороны, оседая на стенах, на холодильнике, на грязной посуде в раковине. — Они видели, как ты уходил. Они видели, как ты вернулся через два дня. Они всё видели. Весь дом знает, какой ты отец. Весь дом знает, какой ты муж. Антон молчит. Он стоит, опустив голову, и его плечи трясутся. Возможно, он плачет. Возможно, это ломка. Возможно, ему просто плевать. — Убирайся, — тихо говорит Маргарет. Он поднимает голову. Глаза красные, опухшие. — Что? — Убирайся из моей кухни. Из моей квартиры. Из моей жизни. — Она показывает дрожащей рукой на дверь. — Иди. Я больше не хочу тебя видеть. Не сегодня. Не завтра. Никогда. — Марго… — Не называй меня так! — Она вдруг кричит так громко, что стёкла в окне звенят. — Не смей называть меня так, будто я всё ещё твоя! Ты убил всё, что между нами было! Ты убил её своим равнодушием, своей слабостью, своей долбаной изменой! Убирайся! Антон смотрит на неё секунду. Две. Три. Потом разворачивается и уходит. Дверь хлопает так сильно, что с полки в прихожей падает старая фотография в рамке — они вдвоём на фоне Суздальского Кремля. Маргарет в белом платье, Антон в рубашке с коротким рукавом. Оба смеются. Оба счастливы. Стекло разбивается вдребезги. Маргарет остаётся одна.

***

Она стоит посреди кухни, покачиваясь, и смотрит на закрытую дверь. Кровь всё ещё течёт из носа — теперь медленнее, гуще, сворачиваясь в тёмные сгустки на подбородке и шее. Она подходит к раковине, открывает кран. Ржавая вода течёт сначала холодная, потом ледяная. Маргарет суёт лицо под струю, и холод обжигает кожу, смешивается с кровью, розовыми ручейками стекает в слив. Она смотрит на себя в маленькое заляпанное зеркальце над раковиной. Из отражения на неё глядит чужая женщина. Распухшее лицо, разбитые губы, кровавые разводы на подбородке, запавшие глаза, в которых нет ничего, кроме усталости. Густые тёмные брови — когда-то предмет её гордости — сейчас кажутся неестественно тёмными на фоне бледной, серой кожи. Она вытирает лицо грязным полотенцем, которое висит на крючке. Полотенце мгновенно пропитывается кровью, но Маргарет плевать. Она возвращается в комнату. Колыбель уже не качается. Застыла неподвижно, как и всё в этой квартире. Как и сама Маргарет. Она опускается в кресло. То самое плетёное кресло, в котором просидела уже сотни, тысячи часов. Берёт с пола новую бутылку — закатившуюся под батарею — и открывает её дрожащими пальцами. На этикетке — «Пшеничная». Тоже дешёвая. Тоже палёная. Маргарет пьёт прямо из горла, не закусывая, не отрываясь, пока лёгкие не начинают гореть от нехватки воздуха. Ставит бутылку на подлокотник. И начинает качать колыбель снова. Скри-и-и-п... Пустота. Скри-и-и-п... Телефон звонит неожиданно. Резкая, вибрирующая трель разрывает тишину, и Маргарет вздрагивает всем телом. Она не слышала этого звука так давно, что он кажется чужим, инородным, неправильным. Кто вообще ей звонит? Антон забыл ключи? Соседка снизу, которая жалуется на шум? Или кто-то из тех немногих знакомых, кто ещё не вычеркнул её из списка живых? Она смотрит на экран. Телефон лежит на полу, у ножки кресла, почти у самой колыбели. Стекло треснуто — Антон разбил его месяц назад, когда швырнул в стену. Но экран ещё работает, и на нём высвечивается имя.

«Дмитрий Беликов. Терапевт.»

Маргарет смотрит на эти буквы, и что-то странное происходит у неё в груди. Не сердцебиение — нет, сердце бьётся ровно, хотя и слишком медленно для женщины, которая только что выпила полбутылки водки и получила в нос. Другое. Какое-то давно забытое ощущение, похожее на… надежду. Или на страх. Она тянется к телефону. Пальцы дрожат, и ей приходится дважды провести по экрану, чтобы принять вызов. — Алло? — Голос хриплый, прокуренный, пропитанный алкоголем. Она ненавидит свой голос. — Маргарет? — Мужской голос на том конце провода — спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой. В нём нет осуждения. Нет жалости. Просто… нейтральное внимание. — Это Дмитрий Беликов. Мы не виделись давно. Вы меня помните? Маргарет закрывает глаза. Память услужливо подсовывает картинку: кабинет с кожаным креслом. Она была у него три раза. Три раза, пока Антон не запретил. Сказал, что психиатры — это для слабаков, что она не больная, просто ей нужно взять себя в руки. Что она справится сама. Она не справилась. — Помню, — отвечает она. — Вы… зачем звоните? — Я веду ваше дело уже три года. — Он говорит это так, будто она должна знать. Будто кто-то ей объяснил. — Вы пропустили одиннадцать приёмов. Я хотел списать вас как неявившуюся, но решил позвонить на всякий случай. Последний раз. Маргарет молчит. Смотрит на колыбель. — Маргарет? Вы там? — Да, — выдыхает она. — Я здесь. — Как вы себя чувствуете? Вопрос простой. Банальный. Но почему-то от него у Маргарет перехватывает горло. Как она себя чувствует? Как человек, который три года качает пустую колыбель. Как человек, чей муж бьёт её и трахает другую женщину за дозу. Как человек, у которого нет ни друзей, ни работы, ни будущего. Как человек, который по утрам открывает глаза и ненавидит то, что снова проснулся. — Плохо, — говорит она. И это самое честное слово, которое она произнесла за последние три года. — Мне очень плохо, доктор. На том конце провода — пауза. — Маргарет, — Дмитрий говорит медленно, тщательно подбирая слова. — Я могу принять вас завтра в десять утра. Вы придёте? Она смотрит на колыбель. Потом на пустую бутылку в руке. Потом на разбитый нос, отражающийся в тёмном стекле телефона. — Приду, — говорит она. И впервые за очень долгое время — не чувствует, что врёт. Телефон выскальзывает из пальцев и с мягким стуком падает на ворсистый ковёр, который помнит времена, когда был бежевым, а не серо-бурым от грязи и пепла. Экран гаснет, и вместе с ним гаснет тот крошечный, едва теплящийся огонёк, который зажёг голос Дмитрия. Маргарет остаётся одна. Снова. Всегда. Она смотрит на колыбель. Деревянные прутья, облупившаяся краска, балдахин, который она когда-то сшила своими руками — тогда, на седьмом месяце, когда ещё верила, что успеет. Она помнит каждую складочку на этой ткани. Помнит, как выбирала кружево в маленьком магазинчике на окраине, как перебирала нитки, чтобы подобрать идеальный оттенок. Голубой. Потому что она знала — будет мальчик. Она чувствовала это каждой клеткой своего разорванного тела. Он был мальчиком. Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Она считала. Каждый день, каждый час, каждую минуту, когда он был внутри неё — живой, тёплый, её. А потом мир раскололся на «до» и «после», и в «после» не осталось ничего, кроме этой кроватки, пустой, как её утроба, и бутылок, которые постепенно заполнили всю пустоту. Маргарет протягивает руку и проводит пальцами по деревянной планке. Шершаво. Холодно. Никакого отклика, никакого тепла. Просто вещь. Просто мебель. Просто напоминание о том, чего никогда не случится. — Прости, — шепчет она в пустоту. Кому — кроватке? Ребёнку, который не успел родиться? Себе? Она уже не знает. Рука опускается на подлокотник, нашаривает бутылку. Водка — тёплая, горькая, привычная. Она делает глоток, и обжигающая жидкость растекается по пищеводу, согревая изнутри тем фальшивым теплом, которое продаётся в каждом ларьке за двести рублей. Глоток. Ещё один. Ещё. И в голове становится чуть тише. Настолько, что она может думать. Дмитрий Беликов. Маргарет закрывает глаза, и перед внутренним взором снова возникает его кабинет. Чистый, светлый, пахнущий кофе и книгами. Кожаное кресло, в котором она утонула три года назад, — тогда, сразу после выкидыша, когда она ещё пыталась бороться. Он слушал. Реально слушал, не перебивая, не осуждая, не советуя заткнуться и взять себя в руки, как это делал Антон. Он просто сидел и смотрел на неё спокойными глазами, и в этом взгляде не было ни капли жалости — только внимание. Она тогда проговорила два часа. Обо всём. О том, как встретила Антона. О том, как переехала из Штатов. О том, как мечтала о семье. О том, как обрадовалась, когда узнала о беременности. О том, как кровь на простынях превратила её жизнь в ад. Дмитрий кивал. Задавал вопросы. Не лез в душу, но аккуратно, шаг за шагом, помогал ей вытаскивать наружу то, что гнило внутри. Она была готова лечиться. Она правда была готова. Но потом пришёл Антон. Он ворвался в квартиру пьяный, с красными глазами, с запахом чужой кожи на воротнике. Он увидел рецепт на антидепрессанты, который выписал Беликов, и порвал его на глазах у Маргарет. — Ты что, больная? — орал он, разбрасывая клочки бумаги по комнате. — Ты что, слабачка? Тебе не нужны эти таблетки! Тебе нужен нормальный мужик, который поставит тебя на место! Или ты хочешь, чтобы все соседи знали, что моя жена — психопатка? Она пыталась объяснить. Говорила, что это просто помощь, что это не стыдно, что пол-России пьёт антидепрессанты. Но Антон не слушал. Или слушал, но слышал только то, что хотел слышать. Он запретил ей ходить к Беликову. Запретил звонить. Запретил даже думать о том, что она может быть нездорова. – У нормальных людей нет психиатров, — сказал он. И она послушалась. Потому что тогда она ещё верила, что он её любит. Что он просто переживает. Что он хочет как лучше. Что если она будет хорошей женой, если перестанет плакать, если научится улыбаться, то всё наладится. Она старалась. Она правда старалась. Но с каждым днём становилось только хуже. Тревога превратилась в панику, паника — в апатию, апатия — в тупую, серую безысходность, из которой был только один выход. Она нашла его на дне бутылки. Сначала бокал вина на ночь, чтобы уснуть. Потом два бокала. Потом полбутылки. Потом целая бутылка. Потом ей стало всё равно, что пить — вино, водку, пиво, самогон, который варил сосед сверху. Главное, чтобы алкоголь попал в кровь, растворил эту липкую, чёрную тоску и позволил не думать хотя бы несколько часов. Она не хотела становиться алкоголичкой. Это случилось само. Как падение в глубокую яму — сначала ты просто оступаешься, потом летишь, потом ударяешься о дно, а когда пытаешься встать, понимаешь, что стены слишком скользкие, а руки слишком слабые. Маргарет открывает глаза и смотрит на свои руки. Они трясутся. Мелкая, противная дрожь, которая проходит только после двух-трёх глотков. Ей сорок пять, но её руки выглядят на шестьдесят — сухие, с выступающими венами, с желтоватыми ногтями, которые она давно перестала красить. Когда-то она работала в типографии, перебирала бумагу, раскладывала образцы, и клиенты хвалили её за аккуратность. – У вас золотые руки, — говорили они. Золотые руки. Сейчас эти руки могут только одно — сжимать горлышко бутылки. Она делает ещё глоток. Водка кончается, и она чувствует, как внутри поднимается знакомая паника. Когда бутылка пуста, мысли становятся слишком громкими. А мысли — это враг. Самый страшный враг, потому что его нельзя ударить, нельзя выгнать, нельзя убить. Мысли сидят в голове и шепчут: Ты ничтожество. Ты потеряла ребёнка, потому что твоё тело ни на что не годно. Ты не смогла удержать мужа. Ты не смогла удержать себя. Ты даже не смогла удержать грёбаного психиатра, который был твоим единственным шансом. — Заткнитесь, — бормочет она, и её голос сливается со скрипом колыбели. — Просто заткнитесь. Но мысли не замолкают. Она вспоминает себя прежнюю. Марго из Лос-Анджелеса. Ту, которая носила яркие платья и красила губы красной помадой. Ту, которая могла рассмешить любого в радиусе ста метров. Ту, которая просыпалась по утрам с улыбкой, потому что жизнь была прекрасна, и она была частью этой красоты. Когда всё пошло не так? Она пытается найти точку невозврата. Переезд в Россию? Нет, тогда она была счастлива. Первая встреча с Антоном? Нет, она помнит, как сердце билось быстрее, когда он взял её за руку. Свадьба? Тоже нет — она была в белом платье, и он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной на земле. Может быть, тот день, когда она сказала: «Антон, я беременна»? Он тогда улыбнулся. Обнял. Поцеловал. Сказал, что будет лучшим отцом. Но в его глазах уже тогда мелькнуло что-то странное — испуг? Раздражение? Или просто усталость? А потом — кровь. Простыни в крови. Крик, который никто не услышал. И пустота. Пустота, которую ничто не могло заполнить. Кроме водки. Сначала она пила, чтобы заглушить боль. Потом — чтобы уснуть. Потом — чтобы просто не сойти с ума. А потом алкоголь стал её единственным другом, единственным любовником, единственным утешением. Он никогда не предавал. Он никогда не бил. Он никогда не уходил к другой женщине. Он просто убивал её медленно, по миллиметру, и она была благодарна ему за это. Маргарет смотрит на пустую бутылку в своей руке и думает о том, что ей бы хотелось изменить. Всё. Всё, начиная с того дня, когда она решила ответить на сообщение Антона на форуме. Если бы она тогда удалила его, не прочитала, не ответила — где бы она была сейчас? В Лос-Анджелесе, наверное. У неё была бы своя работа, может быть, муж-американец, может быть, дети. Нормальные, здоровые дети, которые бегали бы по двору и смеялись. И она бы не знала, что такое трясущиеся руки и пустая бутылка по утрам. Или если бы она не послушалась Антона. Если бы продолжила ходить к Беликову. Если бы начала пить таблетки. Если бы не позволила ему порвать рецепт. Если бы встала и сказала: «Нет, я буду лечиться, и ты меня не остановишь». Почему она не сказала? Почему она промолчала? Потому что боялась. Потому что думала, что без него пропадёт. Потому что он был её единственной опорой в чужой стране, где у неё не было ни друзей, ни семьи, ни работы. Потому что она любила его — той глупой, слепой любовью, которая заставляет прощать, терпеть и надеяться, что завтра всё будет по-другому. Но завтра никогда не наступало. Был только сегодня. Сегодня с пустой кроваткой, с разбитым носом и с дрожью в руках, которую может унять только новый глоток. — Если бы не он, — шепчет она, глядя на потолок. — Если бы не Антон… Дмитрий бы мне помог. Она хочет в это верить. Ей нужно в это верить, потому что иначе — зачем она согласилась прийти завтра? Зачем вообще подняла трубку? Надежда — опасная штука. Она делает больнее, чем любая пощёчина. Она заставляет думать, что ещё не всё потеряно, что ещё можно что-то изменить, что есть выход, даже если ты уже три года на дне бутылки. Маргарет не знает, как изменить свою жизнь. Она не знает, с чего начать. С того, чтобы бросить пить? Но без алкоголя она не спит, не ест, не дышит. С того, чтобы уйти от Антона? Но куда ей идти, если у неё нет ни копейки за душой, ни одного друга в этом городе, ни одной зацепки, ни одной надежды? С того, чтобы позвонить Дмитрию и сказать: «Спасибо, что позвонили. Я приду. Я правда приду»? Она уже это сделала. Это первый шаг. Или последний? Маргарет не знает. Она смотрит на колыбель, и ей кажется, что пустое матрасное пятно становится больше. Или это просто слёзы застилают глаза? Она не плачет уже давно — алкоголь высушил слёзные протоки, оставив только сухое, болезненное жжение. Она протягивает руку и снова касается деревянной планки. — Если бы ты родился, — говорит она пустоте, — я бы не пила. Я бы была хорошей мамой. Я бы смотрела на тебя и знала, зачем просыпаться по утрам. Я бы… Она замолкает. Потому что «если бы» не существует. Есть только реальность. Реальность, где она — сорокапятилетняя алкоголичка с разбитым носом, в грязной футболке, сидящая в дешёвом кресле рядом с пустой кроваткой. Реальность, где она согласилась прийти к психиатру завтра в десять утра. Реальность, где, возможно, ещё не всё потеряно. Но она не уверена. И эта неуверенность страшнее, чем любая бутылка. Маргарет медленно, очень медленно поднимается с кресла. Ноги дрожат, но держат. Она подходит к колыбели и останавливается перед ней. Смотрит на балдахин, на матрас, на бурое пятно, которое никогда не отстирается. И, повернувшись спиной к пустоте, идёт на кухню. За новой бутылкой. Потому что до завтрашней десяти утра нужно как-то дожить.