Неразрушимое

      Гарри хочет думать, что помнит этот день до мелочей.       Лакированный черный гроб, белые лилии, солнце, такое неуместное, будто пластмассовую игрушку прикрутили к небу. Растерянные ученики, подавленные взрослые и толпа репортёров.       Или всё-таки шел мерзкий холодный дождь, а кроме Гарри и профессоров никто не пришел проститься со Снейпом?       Он хочет помнить, хочет достать из закоулков памяти каждую незначительную деталь, от времени суток до рисунка на платке скорбящей Макгонагалл. В особенности он хочет вспомнить восковое, безжизненное лицо на красной подушке (или всё-таки белой?). В конце концов, это была его последняя возможность увидеть Снейпа и пренебрегать ею было кощунством. Да, несмотря на то, как сильно искажается знакомое лицо, надевая посмертную маску. Пускай черты заострились, делая Ужас Подземелий ещё более потусторонним и гротескным, Гарри должен был это запечатлеть на обратной стороне век. Почему, он не знает, но понимает каким-то шестым чувством — это просто необходимо было сделать. И наверняка так и было: на колдографии в Пророке он цепляется нервными пальцами за край гроба, склоняясь над покойником.       Тогда почему он ничего толком не может вспомнить? Вся церемония как в тумане. Сначала Гарри винил, конечно, алкоголь. Он тогда безобразно напился. На похоронах ребят не пил, держался. Может, поэтому было легче — их хоронили на большой общей церемонии. Вот там точно были и пластиковое солнце, и пестрая толпа провожающих в последний путь, и репортёры.       Снейпа, как бывшего директора Хогвартса, хоронили отдельно и, при всех его заслугах, как-то смазанно и серо. Дурно отыгранная постановка. Но больно было очень натурально. Гарри было так плохо, что он заперся на Гриммо 12 и трое суток не вылезал оттуда, мечтая проснуться в чулане под лестницей. Между стаканами виски, в котором он неожиданно для себя начал разбираться, Гарри вдруг понял, что пытается плотно закутаться в плед. Дешёвая замена человеческим объятиям. Он ведь давно не испытывал этого прекрасного чувства — спокойствия, счастья и защищённости. Захотелось немедленно восполнить этот пробел, но, споткнувшись о собственные ноги и растянувшись на полу, Гарри понял, что не знает, к кому идти. Перевернувшись на спину, чтобы удобнее было приканчивать коньяк, он крепко задумался.       Это точно были не Рон с Гермионой. Они провожали его до особняка Блэков, поддерживая с двух сторон, и обнимали так крепко и отчаянно, пытаясь разделить его боль, что забыть было невозможно. И перепутать тоже.       Не Макгонагалл. Ее материнские объятия тоже были с надрывом — казалось, через Гарри она старалась обнять лежащего в гробу Снейпа. Ученика, воспитанника, коллегу, друга. Гарри тогда сам с трудом сдержал слезы.       Джинни?       Да, наверное это Джинни. Его решительная, смелая девочка. Это ее сильные объятия вспоминались ему, когда он кутался в этот драный плед. Гарри встаёт, пошатываясь. После победы они виделись только на похоронах, и он намерен это исправить.       Ванна встречает его знакомыми кранами со змейками. Он встаёт под ледяной душ, пытаясь протрезветь и смыть с себя резкий алкогольный запах. Рядом, кажется, был шкафчик с какими-то пузырьками. Гарри на ощупь открывает его, надеясь найти там что-то достаточно ароматное, чтобы перебить стойкий дух виски. Больно маленький пузырек. Что-то из аристократических запасов? Гарри принюхивается у стеклянного горлышка и с удивлением понимает, что это антипохмельное. Он высовывается из-под холодных струй, чтобы получше разглядеть свою находку. На зачарованном флаконе знакомым острым почерком выведены цифры. Откуда-то Гарри знает, что Снейп всегда подписывает пузырьки, чтобы ни один идиот не отравился просроченным зельем. Только откуда на Гриммо антипохмельное июля месяца?       Горло сдавливает невидимыми тисками, и Гарри давится неожиданным потоком горячих слез. Он не понимает, — почему, почему, ну почему же настолько больно? — но плачет, сжимая до белых пальцев хрупкое стекло. Ноги подкашиваются, и он оседает на кафельный пол душевой.       Гарри сидит на полу долго, пока не замечает собственную крупную дрожь от холода. Он с трудом поднимается, держась за скользкую ледяную плитку, выпивает антипохмельное и с размаху бьёт пузырек об пол. Наплевать, что придется выходить босым по осколкам, ему вообще сейчас на все наплевать.       На полу остаются кровавые следы ног, и, замирая у лестницы, Гарри отчего-то кажется, что вот прям сейчас кто-то выйдет в коридор, увидит их и наорет на него. От души так, со вкусом, назовет идиотом и ещё полотенцем по заду шлепнет. Потому что так и должно быть, это правильно, когда он делает глупость и ему доходчиво и не совсем цензурно объясняют, кто он такой, залечивая, а после зацеловывая новые увечья.       Он вздыхает, спускаясь вниз, на кухню. В шкафчике он находит кофе и чисто на рефлексах подмечает, что совсем не осталось сахара, молока и мускатного ореха. Гарри встряхивает головой. Бред. Зачем? Он сам пьет просто черный, да и Гермиона с Роном за время их походов отвыкли от сахара. Мускат в кофе это, наверное, вообще для гурманов. Он качает головой и варит полную кружку, но получается все равно как на две.       Гарри допивает кофе, чувствуя, как антипохмельное делает своё дело, возвращая ясность мыслям. Ясность — не то слово. Мысли становятся острыми, как осколки флакона наверху, и каждая из них оставляет порезы.       Он ведь думал о Джинни.       Он хватается за это имя, как за спасательный круг. Конечно, это по ней он скучал, закутываясь в плед. Это её объятий ему не хватало все эти дни. Это она — его якорь в нормальную, мирную жизнь, которая должна была вот-вот начаться.       Он пишет ей совой в тот же день и вечером приходит ответ, ровный, немного сдержанный. Она согласна встретиться завтра в кафе в Косом переулке.       Следующие часы, кажется, тянутся бесконечно. Гарри бродит по дому, прикасается к барахлу на полках, натыкается пальцами на корешки книг. Странное ощущение — он пытается нащупать то, чего нет. Тут были какие-то другие книги. Какие именно он не помнит, просто они там были. Стояли, занимали место именно на этой полке, чтобы быть всегда под рукой. Раньше это его бесило. Сейчас от этого почему-то щиплет в носу. Он захлопывает книгу и отбрасывает её в сторону. Хватит. Завтра он увидит Джинни, и всё встанет на свои места.

      Кафе «У Фортескью» пахнет ванилью и вафлями. Джинни уже сидит за столиком у окна. Рыжие волосы, веснушки, улыбка. Такая живая, настоящая. Гарри садится напротив, и первое, что он делает — пытается поймать её руку. Ему нужно это прикосновение, нужно убедиться, что он может чувствовать. — Привет, — говорит она мягко. — Ты как? — Нормально, — врёт он. — Скучал.       Они говорят о всякой ерунде. О её тренировках у Гарпий, о том, как Гермиона рвёт и мечет в Министерстве, о том, что Рон постоянно жалуется на нудного начальника их отдела. Гарри кивает, вставляет «угу» и «да ну?», но краем глаза ловит отражение в витрине. Мужской силуэт в чёрном, высокая сутулая фигура проходит мимо. Сердце Гарри пропускает удар, он резко оборачивается. Там лишь старушка с корзинкой и какой-то волшебник в синей мантии. — Гарри? — Джинни хмурится. — Ты слушаешь? — Да, конечно. Прости. Просто показалось.       Она продолжает говорить, а Гарри смотрит на её губы, на то, как они двигаются, и понимает одну ужасную вещь. Он не чувствует ничего. Совсем. Рядом сидит красивая, умная, смелая девушка, которую он когда-то возможно любил, но сейчас внутри — бетонная пустота.       Он снова пытается взять её за руку, на этот раз сильнее, почти до боли сжимая её пальцы. Ему кажется, что если он приложит достаточно усилий, то продавит эту пустоту, пробьёт стену, и чувства хлынут наружу. Джинни вздрагивает. — Гарри, ты делаешь мне больно. — Прости, — он отпускает руку, и пустота внутри разрастается до размеров Вселенной. Он видит в её глазах жалость и непонимание, и это последнее, что он хотел бы там видеть.       Они прощаются сухо. Джинни говорит, что ей пора на тренировку, и Гарри чувствует облегчение. Он идёт по Косому переулку и вдруг останавливается как вкопанный. В отражении витрины магазина «Все для квиддича» он видит себя, а за своей спиной — чёткий, ясный, как день, силуэт с крючковатым носом. Гарри разворачивается так резко, что чуть не падает. Прохожие обтекают его, как вода камень. Никого.       Он начинает видеть его везде. В тенях на Гриммо, которые в сумерках складываются в знакомую фигуру, стоящую у камина. В шорохе половиц, будто кто-то спускается в подвал. В запахе свежести и каких-то трав, который вдруг доносится из ниоткуда, когда Гарри заходит в пустую спальню. Однажды ночью ему мерещится, что кто-то сидит на краю кровати. Он чувствует тяжесть, прогибающую матрас, слышит тихое, размеренное дыхание. Но не решается открыть глаза, боясь, что видение исчезнет. Когда на утро он всё же набирается смелости и открывает их, комната оказывается пронзительно пустой.       Первая ночь, когда Гарри не ложится в кровать, случается сама собой.       Он просто засыпает на диване в гостиной. Горит камин, в нем, шипя, извивается чей-то вопилер, в руке — наполовину пустая бутылка огневиски. Он вырубается прямо сидя, устроившись головой на подлокотнике, чтобы проснуться в четыре утра. Шея затекла, во рту пустыня, огонь голодно шипит поленьями. Но главное — он просыпается и первые несколько секунд не понимает, где находится. Диван продавлен, пахнет пылью и старыми вещами. Рядом никого.       Гарри садится, трет лицо ладонями. Спать хочется зверски. Он смотрит в сторону лестницы, наверх, где его ждет пустая спальня с пустой кроватью. И не встает. Ложится обратно. Подкладывает под голову диванную подушку, натягивает плед, который валялся рядом. Закрывает глаза. Спальня может подождать.       На следующую ночь он даже не пытается идти наверх.       Сразу после ужина (а ел ли он вообще?) Гарри ложится на тот же диван. Подбрасывает сырых шишек в камин — для шума, для иллюзии, что рядом кто-то есть, укрывается тем же пледом.       В три ночи просыпается от того, что затекло плечо. Диван узкий, неудобный, пружины впиваются в бок. Гарри лежит, смотрит в потолок и слушает, как тикают часы на камине. Где-то наверху скрипит половица. Он замирает, прислушивается. Сердце колотится где-то в горле. Шагов нет. Тишина. Он закрывает глаза и заставляет себя дышать ровно.       Через неделю он перебирается на пол, потому что диван становится невыносимым. Гарри берет плед, подушку и ложится на ковер перед камином. Там жестко. Холодно от каменного пола, даже через ковер. Но зато можно смотреть на огонь и ни о чем не думать. Он лежит на спине, смотрит, как пляшут языки пламени, и медленно проваливается в сон. Снится Снейп. Он сидит в кресле напротив, читает книгу и иногда поднимает глаза, чтобы бросить на Гарри короткий взгляд. Гарри лежит на этом же полу и чувствует себя в безопасности. Впервые за долгое время.       Просыпается в пустой комнате. Кресло пустует. Огонь почти погас. Гарри лежит еще немного, глядя на пустое кресло. Потом переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и лежит так, пока не начинает болеть шея.       Кухонный стол становится его следующим местом.       Однажды он просто засыпает за утренним кофе. Сидит, сжимает кружку, и вдруг — провал. Очнулся через час, щекой на столешнице, с затекшей рукой и остывшей кружкой рядом. Кофе разлился, оставил коричневое пятно на скатерти. Гарри смотрит на это пятно, потом переводит взгляд на стул напротив. Пустой. Он убирает кружку, вытирает стол и в тот же вечер засыпает там же. Уткнувшись лбом в сложенные руки, прямо за столом. В три часа ночи его будит собственный крик. Приснилось что-то — он не помнит что, только сердце колотится где-то в горле и рубашка прилипла к спине. Гарри сидит в темной кухне, тяжело дышит. Смотрит на стул напротив. Пустой. Конечно пустой. Он встает, идет к плите, ставит чайник. Заваривает чай. Пьет стоя, глядя в окно на черный сад. Потом возвращается за стол и сидит там до утра.       Потом коридор.       Гарри сам не замечает, как это происходит. Просто идет ночью в ванную, останавливается у лестницы и вдруг понимает, что садится прямо на пол. Прислоняется спиной к стене, смотрит на дверь в свою спальню.       Дверь приоткрыта. Там темно.       Он сидит долго. Минуты, часы — непонятно. Потом голова падает на грудь, и он проваливается в сон.       Будильником становится Кричер. Даже терпению вредного домовика, прятавшегося неведомо где, есть предел. — Хозяин Гарри спит в коридоре как грязный сквиб, — бормочет эльф, пиная его по ноге. — Хозяин Гарри позорит благородный дом Блэков.       Гарри открывает глаза. Спина затекла, шея не поворачивается, и он замерз так, что зуб на зуб не попадает. — Иди ты к Мордреду, Кричер. — Хозяин Гарри будет жалеть, когда простудится и умрет от воспаления легких, — эльф разворачивается и уходит, бормоча под нос что-то про недостойных наследников.       Гарри сидит в коридоре, смотрит ему вслед. Потом переводит взгляд на дверь спальни. Потом — на лестницу, ведущую вниз. Встает. Идет на кухню. Ставит чайник. Сегодня он попробует поспать в библиотеке. Там темно, тихо и пахнет старыми книгами. Никто не придет его искать.       Он начинает сходить с ума. Гарри это понимает. Он читает старые учебники по ментальной магии, пытаясь найти заклинание, которое вызывает галлюцинации, и способы от них избавиться, проводит десятка три различных диагностик — от родовых проклятий, до маггловской шизофрении. Он даже пишет Гермионе завуалированное письмо, спрашивая об особо редких и малоизученных магических заболеваниях. Она отвечает длинным трактатом, но ни один из описанных случаев не подходит под его состояние.       Мэриен Кроу, целитель-психиатр, которую Гермиона посоветовала ему постскриптум, разбирается в своем деле. Она не задает лишних вопросов, не лезет в душу с сочувственными взглядами и не пытается гладить по руке.       Гарри сидит в мягком кресле, сжимает подлокотники и смотрит в стену. Кабинет светлый, с дурацкими цветочками на подоконнике и акварелью с пейзажем Хогвартса. — Расскажите, что вас беспокоит, мистер Поттер. — Я вижу мертвого человека.       Мэриен кивает. Спокойно, будто он сказал, что почистил утром зубы. — Часто? — Постоянно. В отражениях, в тенях, в пустых комнатах. Слышу его. Чувствую запах. — Вы понимаете, что это галлюцинации? — Да. — И они вас пугают?       Гарри молчит. Смотрит на цветочки. — Нет.       Мэриен делает пометку. Спрашивает про сон, про аппетит, про то, как часто он плачет. Гарри отвечает честно: не спит, не ест, плакал один раз. Имя не называет. Она не настаивает. — Я выпишу вам зелья. Специальные успокоительные, снотворное, корректировщики настроения. И дам адрес одного колдомедика, он работает с посттравматическим синдромом.       Гарри кивает. Берет рецепты. Выходит. В аптеке он покупает все. Три пузырька и коробочку с порошком. Дома ставит их на полку в ванной. Ровно в ряд.       Снотворное он пробует в первую же ночь. Глотает две ложки, ложится, закрывает глаза.       Сон приходит быстро. Тяжелый, глухой, без сновидений.       Он просыпается утром и первые три секунды не помнит, кто он и где. Потом память возвращается — и следом приходит пустота. Та самая, бетонная, от которой он уже начал отвыкать за месяцы галлюцинаций.       Гарри садится на кровати. Смотрит на тени в углу. Там никого.       Он встает, идет в ванную, берет пузырек с остатками снотворного и долго смотрит на него. Потом открывает крышку и выливает все в раковину.       Зелье коррекции настроения стоит на полке еще три дня. Гарри смотрит на него каждое утро, когда чистит зубы. Иногда берет в руки, читает этикетку, крутит. Потом ставит обратно.       На четвертый день он выбрасывает его в мусор вместе с порошком и успокоительным. Даже открывает подвал, существование которого игнорировал все это время, вчитывается во все этикетки, которые есть в запыленной лаборатории, и избавляется от каждого пузырька, который может остановить его безумие.       Второй прием он просто пропускает. Мэриен шлет сову с напоминанием. Гарри читает письмо, комкает и сует в карман. На третий раз она пишет, что если он не придет, она закроет его случай как «отказ от лечения». Гарри сидит на кухне, сжимает в пальцах ее пергамент и смотрит на дверь в коридор.       Там, в проеме, стоит тень. Высокая, сутулая, с длинными волосами. Она не двигается, просто стоит и смотрит.       Гарри смотрит в ответ. Дышит. Чувствует, как внутри разливается тепло. И не важно, что это всего лишь вешалка. Он будет там видеть то, что хочет. Но стоит моргнуть, и видение исчезает — комната снова становится пустой, холодной, чужой. Он сжимает письмо сильнее и рвет его пополам. Потом еще раз. И еще. Клочки падают на пол.       Гарри встает, подходит к плите, ставит чайник. Достает одну чашку. Смотрит на нее, хмурится, лезет в шкаф и достает вторую. Ставит на стол. Наполняет обе. Садится и смотрит, как остывает кофе напротив пустого стула.       Он не пойдет к психиатру. Не будет пить таблетки. Не будет лечиться. Потому что если он вылечится — галлюцинации уйдут совсем. А без них он не знает, зачем вообще просыпаться по утрам.       Он пытается убедить себя, что это просто горе. Что его психика не выдержала смерти человека, который был для него… Кем он был? Враг, спаситель, учитель? Гарри не знает. Но горе другое, оно отдает солью, обреченностью и смирением. А у него, похоже, одержимость.       И тут его осеняет.       Мысль приходит не ослепительной вспышкой, а холодной, расчетливой волной, которая накрывает с головой. Гарри замирает с чашкой холодного кофе в руках и смотрит в одну точку. В голове вдруг становится пугающе тихо. Все вопросы, терзавшие его последние недели, складываются в одну простую, удивительно лаконичную форму. Он не знает, правильная ли она. Он даже не до конца её осознаёт. Но внутри него что-то щёлкает, и прежняя, вязкая, бессмысленная тоска сменяется странной, мрачной решимостью. Гарри ставит чашку на стол, прижимая боком ко второй. Движения становятся собранными, почти механическими. Он наскоро обувается, накидывает на плечи куртку, проверяет, на месте ли палочка. Смотрит на себя в зеркало в прихожей. Оттуда глядит чужой человек с потемневшими, провалившимися глазами и плотно сжатыми губами. — Увидимся. Или нет. — говорит он своему отражению и выходит за дверь.       Аппарировать в Хогвартс нельзя — защита, хоть и ослабленная после битвы, всё ещё держится. Потому он аппарирует в Хогсмид и идёт пешком, по знакомой до каждой кочки дороге к замку. Мерзлый ноябрьский воздух обжигает лёгкие, но Гарри почти не замечает холода. Он идёт ровным, небыстрым шагом, глядя прямо перед собой.       Замок встречает его тишиной и пропускает, как старого друга. Студенты спят, привидения где-то бродят по своим призрачным делам. Гарри идет вперед уверенно и быстро, наплевав на патрулирующих профессоров и загулявших старшекурсников.       Он поднимается по винтовой лестнице на Астрономическую башню. Витая каменная кладка, узкие бойницы, с каждым пролётом ветер становится всё сильнее. Он проходит мимо того самого места, где погиб Дамблдор. Сейчас это просто каменные плиты. Гарри даже не сбавляет шага. Ему нужно выше.       Дверца под самым потолком заперта, но старое «алохомора» работает безотказно. Петли жалобно скрипят, впуская его на крошечную, открытую всем ветрам площадку. Самая высокая точка Хогартса. Даже нормального парапета нет, только невысокое каменное ограждение, по щиколотку высотой, и за ним — чёрная пустота, даже земли не видно. Никому в здравом уме тут делать нечего. Но когда это он был нормальным? Ветер бьёт в лицо, пытаясь опрокинуть с ног, выдувает из головы последние мысли. Отросшие волосы хлещут по щекам и застилают глаза. Он делает шаг вперёд, перешагивает через ограждение и оказывается на узком карнизе шириной сантиметров тридцать. Снаружи. Там, где кончается камень и начинается пустота.       Он выпрямляется во весь рост, засовывает руки в карманы куртки. Это даже не бравада — просто ему всё равно. Балансировать? Зачем? Если суждено упасть — упадёт.       Гарри делает первый шаг по карнизу. Ветер воет в ушах, заглушая всё. Под ногами — шершавый, обледенелый камень. Внизу — чёрная бездна.       Жив или нет? — мысль приходит сама собой, без усилия. Она просто есть, фоном, как биение сердца.       Он делает второй шаг. Третий. Руки в карманах сжаты в кулаки.       Если жив — почему не показывается? Боится? Или ему правда всё равно? Смотрит, как он сходит с ума, и молчит?       Четвёртый шаг. Кроссовок скользит по льду, Гарри на долю секунды теряет равновесие, но каким-то чудом удерживается. Сердце даже не пропускает удар — страха нет. Вообще ничего нет. Только холодный, прозрачный покой.       Если мёртв — значит, он действительно сошёл с ума. И тогда… тогда чего ему терять? Тогда там, внизу, он либо просто разобьется и всё кончится, либо…       Он не додумывает, не хочет додумывать. Мысль слишком страшная и слишком сладкая одновременно — встретиться там, за гранью, с теми, кого он потерял. С родителями. С Сириусом. И с ним.       Пятый шаг. Шестой. Карниз становится уже, сыпется из-под ног мелкой крошкой. Гарри идёт, глядя прямо перед собой, на чёрную стену замка. Он не смотрит вниз. Он вообще ни на что не смотрит.       Мордред знает, есть ли Снейп сейчас вообще где-то. Но если есть, то не даст ему упасть. Он спасал столько раз, что это уже вошло в привычку — спасать Поттера. Может, ему будет хотя бы обидно, что дело всей его жизни собирается так по-дурацки разбиться? Седьмой шаг. Край карниза. Дальше идти некуда. Можно только повернуть назад или…       Гарри разворачивается всем корпусом, так, что непроглядная голодная пустота оказывается за спиной. Стоит на самом краю, на цыпочках, пятки висят над пропастью. Ветер завывает так, что, кажется, сейчас сдует кожу с лица. Он поднимает голову к небу.       Ни звёзд, ни луны — только сплошная, тяжёлая темень.       Что ж.       Он не шагает. Он просто расслабляется. Чуть-чуть смещает вес тела назад — и камни уходят из-под ног.       Падение — это не страшно. Это вообще не ощущается как падение. Секунду он ещё стоит, а в следующую — летит. Воздух со свистом уносится вверх, тьма кружится, мелькают стены, и Гарри запоздало думает, что очки перед прыжком стоило бы снять.       Ну вот и всё.       Мысль обрывается, потому что тело вдруг перестаёт падать.       Рывок. Резкий, до хруста в позвоночнике. Чьи-то руки впиваются в него, обхватывают поперёк груди, прижимают к себе и дёргают вверх с такой силой, что Гарри на секунду теряет ориентацию в пространстве. Мир кувыркается, снова мелькают стены, чёрное небо — и вдруг под ногами снова появляется камень.       Гарри не сразу понимает, что произошло. Он слышит чьё-то хриплое, рваное дыхание прямо у своего уха, чувствует, как бешено колотится чужое сердце у него между лопаток. И запах. Мерлин, какой родной запах. Он не оборачивается. Не может. Горло сдавило так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть.       Северус ставит его на пол башни — той самой, с которой он только что шагнул — разворачивает и тут же, не давая опомниться, встряхивает так, что у Гарри клацают зубы. — Ты в своём уме?! — голос срывается на хриплый, почти нечеловеческий крик. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!       Гарри смотрит на него. Смотрит на бледное, искажённое яростью и ужасом лицо, на чёрные волосы, разметавшиеся по плечам, на горящие бешенством глаза, в которых, кажется, блестят слёзы. Снейп. Живой. Настоящий. Дышащий. Трясущий его сейчас так, что голова мотается.       Он делает то, что так хотелось сделать все это время, одиноко блуждая по пустым комнатам. Он разворачивается в кольце рук и сам вцепляется в Снейпа мёртвой хваткой, зарываясь лицом в его грудь. — Ты живой, — шепчет Гарри в чёрную ткань. Голос его звучит глухо и надломлено. — Ты живой, сволочь. Ты жив.       Снейп замирает. Руки, сжимающие его плечи, дрожат. Бешенство в глазах сменяется чем-то другим — таким болезненным и обнажённым, что Гарри становится не по себе. — Живой, — эхом отзывается Северус и сжимает в объятиях так крепко, будто хочет кости переломать. Одной рукой прижимает его голову к своей груди, второй обхватывает поперёк спины, и Гарри чувствует, как под рёбрами бешено колотится сердце. Слишком часто, слишком испуганно. — Глупый, самонадеянный, безмозглый мальчишка, — шепчет Снейп куда-то в его макушку, и голос его срывается, вибрирует. — Ты хоть представляешь, что я почувствовал, когда увидел, как ты… как ты шагнул?       Гарри молчит. Он просто стоит, вжавшись лицом в чёрную ткань, и вдыхает знакомый запах. Тот самый запах, который преследовал его всё это время в пустых комнатах Гриммо, по которому он сходил с ума. — Прости, — выдыхает он куда-то в район плеча. — Прости? — Северус отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Лицо у него сейчас такое, какого Гарри никогда не видел — осунувшееся, серое, с красными глазами и мокрыми дорожками на щеках. — Ты решил убить себя, а теперь говоришь «прости»? — А ты решил, что я буду жить без тебя, — отвечает Гарри тихо, глядя прямо в эти чёрные глаза. — И стёр мне память. И устроил похороны. И смотрел, как я схожу с ума. Снейп вздрагивает, будто от пощёчины. — Откуда ты… — Ниоткуда. Я ничего не помню. Но я знаю. — Гарри поднимает руку и касается его щеки. Мокрая и холодная. — Ты был со мной. Тот год… мы были вместе, да? Северус закрывает глаза. Дрожь пробегает по всему его телу. — Да, — шепчет он. — Мы были вместе.       Вопрос повисает в воздухе. Ветер воет в пролётах башни, треплет их одежду, но Гарри сейчас не чувствует холода. Он чувствует только ладонь Снейпа, которая гладит его по спине, и его дыхание, слишком частое, слишком неровное.       Северус молчит. Смотрит на него долго, изучающе, а потом вдыхает так глубоко, будто собирается нырнуть в ледяную воду. — Я не уйду больше, — говорит он тихо. — Обещаю. Никогда.       Гарри кивает. А потом делает то, что должен был сделать много месяцев назад — даже если не помнит этого. Он тянется и целует его в сухие, потрескавшиеся губы.       Северус замирает на секунду, а потом отвечает. Так, будто Гарри — воздух, без которого он задыхался всё это время. Зарывается пальцами в волосы, сжимает, тянет, запрокидывая его голову. Губы сухие, горячие, двигаются жадно, требовательно, будто Северус пытается за один раз вобрать в себя все месяцы молчания.       О Мерлин, наконец-то все так, как должно быть!       Гарри хватает его за воротник, тянет на себя так сильно, что чудом не падает. Чужие пальцы впиваются в плечо до синяков, до боли — единственного доказательство, что это не сон. — Северус.       Просто имя. Хриплое, сбитое дыханием. Снейп замирает на секунду, смотрит в упор, и в глазах у него темнота, от которой у Гарри внутри всё обрывается. — Я думал, — голос у Северуса севший, почти чужой, — что ты никогда меня больше так не назовешь.       Гарри не отвечает. Только тянет его обратно к себе. Внизу, в чёрной пустоте, всё ещё ветер, всё ещё холод, всё ещё пропасть, в которую он шагнул несколько минут назад. Но сейчас это не имеет значения.       Снейп отрывается от него, тяжело дыша. Лбом упирается в лоб, глаза закрыты. Дрожит. — Зачем? — выдыхает Гарри ему в губы. Не вопрос — просто слово, сорвавшееся само. — Не знаю, — шепчет Северус. И не врёт.       Внутри у Гарри что-то отпускает. Тот ком, который он носил в груди с похорон, вдруг исчезает. Не рассасывается, не тает — просто перестаёт существовать. И становится легко. До одури, до дрожи легко.       Он смеётся. Коротко, истерично, уткнувшись носом в ключицу Снейпа. — Ты идиот покруче меня. — Знаю.       Северус гладит его по спине. Медленно, успокаивающе. Ладонь широкая, тяжёлая, и от каждого движения по позвоночнику разбегаются мурашки. — Пошли отсюда, — говорит Гарри. — Здесь холодно.       Снейп молча кивает. Отстраняется, но руку не отпускает — сжимает пальцы так, будто боится, что Гарри снова шагнёт за край.       В подземельях теплее. Снейп ведёт его в свои старые покои, и Гарри даже не удивляется, когда дверь открывается без пароля. Заходит внутрь, оглядывается. Книги, котёл в углу, знакомый запах трав и чего-то острого. Он знает — все как всегда. И здесь, и за дверью в спальню, и в ванной, хотя понятия не имеет, как выглядит эта самая ванная. — Садись.       Северус кивает на кресло у камина. Сам идёт к шкафчику, достаёт бутылку и два стакана. Плещет на палец, протягивает один Гарри.       Огневиски обжигает горло. Гарри зажмуривается, проглатывает, чувствуя, как тепло растекается по груди. Открывает глаза — Снейп сидит напротив, стакан зажат в пальцах, смотрит в огонь. — Ты следил за мной. — Да. — С самого начала?       Северус молчит. Потом ставит стакан на стол, проводит рукой по лицу. — С того момента, как ты вышел из дома на Гриммо. Я не мог… не мог уйти совсем.       Гарри сжимает стакан. В голове щёлкает. — Тот день. Когда я сидел в душевой. Ты был там. — Был. — И на кухне. И в Косом переулке. И в спальне. — Гарри смотрит на него в упор. — Это был ты.       Северус переводит взгляд на него. Глаза тёмные, уставшие. — Я хотел уйти. Честно. Думал, если увижу, что ты справляешься, что тебе хорошо — отпущу. — Он криво усмехается. — Ты не справлялся.       Гарри молчит. Потом встаёт, подходит к нему, садится на подлокотник кресла. Берёт его стакан, отпивает, ставит обратно. — Больше не уходи. — Не уйду.       Снейп тянет его за руку, и Гарри сползает с подлокотника прямо к нему на колени. Неловко, тесно, но когда Северус обнимает его за плечи и прижимает к себе — становится всё равно.       Гарри утыкается носом ему в шею. Дышит. Тот самый запах, который он ловил в пустых комнатах, который мерещился ему в каждой тени, теперь везде — заполняет лёгкие, голову, всего его без остатка. — Расскажи, — шепчет Гарри. — Про тот год. Про нас.       Северус гладит его по голове. Медленно, перебирая волосы. — Потом. Всё потом. Гарри кивает. Закрывает глаза.       В камине трещит огонь. За стенами воет ветер. А здесь — тихо, тепло и любимые руки на спине, тяжёлые, настоящие.       И это всё, что ему нужно.