Come to me, cum for me

Майк не смотрел больше никуда, кроме лица Уилла. Он вглядывался в него с таким сосредоточенным вниманием, будто от этого зависело что-то важнее всей их игры, важнее школы, важнее всего на свете. Он не мог точно определить, что чувствует, — внутри всё сжималось и разрывалось одновременно, и это ощущение было таким острым, что у него перехватывало дыхание. Ему казалось, что он вот-вот лопнет от того, насколько это было… приятно. Слишком приятно. Неправильно приятно. Ему и раньше казалось лицо маленького Байерса симпатичным. Он не раз ловил себя на том, что смотрит на Уилла в классе, когда тот задумывался и прикусывал губу, склоняясь над тетрадью. Или когда подпирал рукой щёку, опираясь локтем о парту, и его взгляд становился рассеянным и мечтательным. Майк тогда не мог оторваться, пока Лукас не толкал его локтем, чтобы спросить, какой параграф задавали. Но то, что он видел сейчас… это было несравнимо ни с чем. Уилл был прекрасен. Это слово само всплыло в голове, и Майк даже не попытался его отогнать. Казалось, Уилл вот-вот заплачет — только не от боли, а от того, что было слишком хорошо. Его веки тяжело нависали над глазами, ресницы дрожали, и Майк видел, как влага собирается на них, не проливаясь. Всё его тело казалось странным сплавом напряжения и расслабления — мышцы были твердыми, но он лежал так, будто таял, отдаваясь каждому движению. Его бледная кожа горела огромным румянцем, разлившимся от шеи до самых скул, и этот жар, казалось, передавался Майку через воздух. А потом Уилл повернулся к нему. Он просто открыл глаза и посмотрел. Прямо. В упор. Своими огромными зелёными глазами, которые в тусклом свете комнаты казались почти чёрными, бездонными. Майк не мог ничего с собой поделать. Не отдавая себе отчёта, он опустил голову, упираясь лбом в плечо Уилла, чувствуя под щекой мягкую ткань футболки и тепло, которое шло от друга. Его рука, повинуясь какому-то древнему, незнакомому инстинкту, скользнула выше. Туда, где, наверное, лучшие друзья трогать друг друга не должны. Он почувствовал, как Уилл вздрогнул — мелко, по-звериному, и его дыхание сбилось, став прерывистым, неровным. А потом он выдохнул, длинно, со всхлипом, и откинул голову назад, подставляя шею, расслабляясь ещё больше, ещё сильнее. Майк не двигался. Только чувствовал. Чувствовал, как сердце Уилла колотится под его ладонью, как его грудь вздымается, как он сам едва сдерживает стон, который рвётся наружу. Он собрал всю смелость, какая у него была. Не поднимая головы, касаясь губами ткани на плече Уилла, он прошептал — так тихо, что сам едва расслышал: — Уилл… ты в порядке? Тебе… нравится? Голос его дрогнул, и он пожалел, что спросил. Но спрашивать было поздно. Сначала он услышал только дыхание. Частое, сбивчивое. Потом Уилл сглотнул — Майк почувствовал, как напряглись мышцы его шеи. — Майк, — голос Уилла был едва слышен, почти беззвучен. — Да? — так же тихо отозвался Майк, замирая. Пауза. Короткая, но такая долгая, что сердце успело пропустить несколько ударов. — Это очень хорошо, — выдохнул Уилл. — Мне очень приятно, Майк. Он сказал это так, будто признавался в чём-то постыдном, но его голос был ровным, почти спокойным. Почти. Майк поднял голову. Уилл смотрел куда-то в сторону — на стену, на одеяло, на свои пальцы, которые всё ещё сжимали край простыни. Его щёки горели огнём, и он явно не мог заставить себя посмотреть на Майка. — Эй, — Майк выдохнул это слово вместе с воздухом, который, казалось, застрял в лёгких. — Всё нормально, Уилл. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и незнакомое. — Это хорошо, что тебе приятно. Он сказал это и сам поверил в свои слова. Потому что, глядя на Уилла — на его раскрасневшиеся щёки, на дрожащие ресницы, на то, как он закусил губу, сдерживая улыбку, — Майк понял, что хочет, чтобы Уиллу всегда было хорошо. Всегда. И чтобы он всегда был рядом. Это воспоминание пришло резко, обжигающе, без спроса. Несколько месяцев назад Майк без стука зашёл в комнату Нэнси — и застал там Стива. Тот целовал её в шею, склонившись так низко, что их волосы смешались в один рыжевато-каштановый водоворот. Майк тогда вылетел оттуда, бормоча что-то про дурацкую зарядку для рации, и пытался забыть эту картину. Считал, что ему не обязательно знать, что делают старшие в закрытых комнатах. Сейчас он вспомнил. И ему безумно, невыносимо захотелось повторить это на Уилле. Он наконец оторвался от плеча друга, поднял голову и посмотрел на него. Уилл сидел, откинувшись на спинку кровати — в их случае это был изголовье, — и его правая рука лежала где-то за подушкой, безвольно, расслабленно. Вся левая сторона его тела была будто отдана Майку. Открыта. Доступна. Майк смотрел на него и видел: Уилл полностью расслаблен. Его веки тяжёлые, дыхание глубокое и ровное, и в каждой линии его тела читалось доверие. Такое полное, что у Майка защемило в груди. Он приблизился. Медленно. Почти благоговейно. Коснулся носом места под ухом Уилла — там, где билась тонкая ниточка пульса, пахло гелем для душа и чем-то тёплым, молочным, едва уловимо сладким. Уилл резко дёрнулся. Всё его тело будто пронзило током, и он вжался затылком в изголовье, расширенными глазами глядя куда-то в стену. — Прости, — тут же выдохнул Майк, отстраняясь. — Я не… — Нет. Уилл наконец посмотрел на него. Их взгляды встретились, и в зелёных глазах плескался испуг — но не тот, от которого убегают. Тот, который просит остаться. — Майк, пожалуйста, — голос Уилла сорвался на шёпот. — Ты меня прости. Сделай это ещё раз. Майк кивнул. Его рука, всё ещё лежавшая на внутренней стороне бедра Уилла, сжалась сильнее — инстинктивно, бездумно. И из горла Уилла вырвался прерывистый вздох, такой громкий в тишине, что оба вздрогнули. Майк снова приблизился к его шее. Вдохнул. Сладкий, молочный, клубничный — какой-то совсем детский, нелепый запах геля для душа, смешанный с чем-то своим, только Уилловым, от чего голова шла кругом. Чёрт. Это было настолько приятно, что у Майка заныло где-то под рёбрами. Он прикрыл глаза и начал медленно водить носом под ухом друга — туда-обратно, едва касаясь, чувствуя, как кожа под его губами покрывается мурашками. Рука, которой он якобы не контролировал (или ему очень хотелось так думать), поползла выше. Сначала просто по джинсе, ощупывая сквозь ткань тепло и напряжение. А потом, через пару секунд, она накрыла то самое место — твёрдый бугорок на ширинке Уилла. Уилл выгнулся всем телом. Тихо, протяжно простонал — звук, который, наверное, даже не осознал, потому что в следующую секунду его руки уже обхватили плечи Майка и притянули его ближе, вжали в себя, не давая ни миллиметра свободы. От такого накала у Майка перехватило дыхание. Он выдохнул прямо в шею Уилла — тяжело, сбивчиво, и этот горячий воздух, кажется, заставил Уилла задрожать ещё сильнее. А потом Майк понял, что понятия не имеет, что делать дальше. Он видел, как Стив целовал Нэнси. Видел краем глаза, мельком, прежде чем захлопнуть дверь. Видел в фильмах, которые они смотрели по телевизору допоздна, когда родители уже спали. Но там всё выглядело так просто, так естественно. А сейчас его губы замерли в дюйме от шеи Уилла, и он не знал, как это делается. Целуют ли вообще? Или просто трутся? Или… Он коснулся губами жилки под ухом Уилла. Просто прижался. Сухо, неумело, почти детским поцелуем в щёку — так, как целовал маму на ночь, когда был маленьким. Но реакция последовала мгновенно: Уилл вздрогнул, выдохнул что-то неслышное, и его пальцы впились в плечи Майка с такой силой, что наверняка оставят синяки. Майк набрался смелости. Приоткрыл губы и поцеловал снова — так же, как целовал Уилла в щёку, когда поздравлял с днём рождения, только медленнее, дольше, чувствуя под губами солоноватую кожу и бешеный пульс. Уилл снова выгнулся. Всё его тело стало тетивой, готовой лопнуть, и он вжался бёдрами в ладонь Майка, требуя большего. Майк сжал руку. Сильнее, чем планировал, сильнее, чем было, наверное, правильно, — и Уилл застонал снова, тихо, сквозь зубы, и этот звук разорвал что-то в груди Майка, заставив его собственное дыхание сбиться окончательно. Они замерли так на несколько секунд — Уилл, выгнувшийся в его руках, прикусивший губу до белизны, и Майк, чувствующий, как мир сужается до этой комнаты, до этой кровати, до тёплого тела под ним. — Майк, — выдохнул Уилл, и в его голосе не было ни страха, ни смущения. Только просьба. Только он. — Не останавливайся. Эти слова друга прямиком через уши спустились куда-то вниз и ударили прямо под дых — в то самое место, где всё уже давно горело и пульсировало в такт сердцу. Майку безумно, до ломоты в пальцах захотелось быть ещё ближе к Уиллу. Он почти не контролировал своё тело, когда приподнялся на коленях, устраиваясь так, чтобы его бёдра упирались в бок друга. Уилл тут же обвил его талию рукой — крепко, собственнически, словно боялся, что Майк исчезнет, если ослабит хватку. Майк чуть перегнулся, чтобы снова добраться до шеи Уилла, и его рука пришла в движение — медленные, вязкие движения вверх-вниз по твёрдому бугорку джинсов. Из горла Уилла вырвался неприличный, тихий стон — и этот звук снова ударил Майка в живот, заставив его толкнуться бёдрами в бок Уилла, ища хоть какого-то трения, хоть капли облегчения. Он снова провёл губами по шее, на этот раз с другой стороны — там, где кожа была тоньше, где пульс бился так сильно, что можно было сосчитать каждый удар. А потом он высунул язык. Робко, неумело, но когда влажная полоска прошлась за ухом Уилла и двинулась к челюсти, мир перестал существовать. Уилл ухватился за него всеми возможными силами — пальцы вцепились в футболку, ноги сплелись, притягивая ещё ближе, и его бёдра начали покачиваться вверх, навстречу ладони Майка. И Майк был совсем не против. Вообще его сознание плыло, как расплавленный воск, он сам двигал бёдрами, вжимаясь в бок Уилла, чтобы чувствовать хоть какое-то давление. Рука на его талии сжалась ещё сильнее, до боли, до синяков, которые обязательно проявятся завтра. — Это так хорошо, — простонал Уилл тихо, шепча ему прямо в ухо, и от этого горячего шёпота у Майка затуманилось в голове. Он начал надавливать чуть быстрее — ритмично, ровно, и в ту же секунду тело Уилла начало дрожать. Мелко, часто, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Он выгнулся, замер, и его пальцы впились в спину Майка с такой силой, что тот невольно задержал дыхание. Майк тяжело дышал ему в шею, чувствуя, как влажный жар обжигает губы. Рука Уилла всё ещё сжимала его талию, не отпуская, и вдруг внутри, глубоко в животе, что-то разорвалось. Сильная судорога прошла по телу, заставив его выгнуться, замереть, потерять связь с реальностью. Он больше не мог проводить языком по шее. Не мог думать. Не мог дышать. Майк резко оторвался и уткнулся носом в шею Уилла, закрывая глаза, чувствуя, как безумно приятное ощущение растекается по всему телу, пульсируя в кончиках пальцев, в коленях, в каждой клетке. Он чувствовал, как его боксеры становятся мокрыми, и это было так неправильно и так невероятно одновременно. Он чувствовал, как Уилл до сих пор подрагивает в его руках и это было невероятно. Они сидели так минуту. Может быть, две. Майк не знал. Время перестало существовать, распавшись на горячие, липкие секунды, которые никак не хотели складываться во что-то внятное. Потом Майк рухнул рядом с Уиллом, откинув голову на подушку. Они оба тяжело дышали, глядя в потолок, где тускло светились старые фосфорные звёзды. Майк не глядя прошёлся рукой по кровати, нашёл предплечье Уилла и сжал его крепко. Прошло ещё несколько минут. Может быть, больше. Майк почти провалился в тёплую, вязкую дремоту, когда почувствовал движение. Он приоткрыл глаза. Над ним нависало лицо Уилла. Полностью красное, влажные глаза смотрели встревоженно, губы приоткрыты, и в них читался испуг — тихий, детский, такой уязвимый, что у Майка сжалось сердце. — Майк, всё хорошо? — спросил Уилл, чуть запинаясь, и его пальцы легонько коснулись щеки Майка, словно проверяя, горячая ли. Майк кивнул. Улыбнулся — той расслабленной, счастливой улыбкой, которая сама собой расползалась по лицу. — Да, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. — Всё безумно хорошо, Уилл. Он сжал предплечье друга сильнее, и Уилл выдохнул с таким облегчением, будто всю эту минуту не дышал. А потом улыбнулся — той своей тихой, застенчивой улыбкой, от которой у Майка всегда всё переворачивалось внутри, — и снова откинулся на кровать, оказавшись плечом к плечу. Они лежали рядом, глядя в потолок, и их пальцы всё ещё переплетались где-то между ними, и Майк думал, что, наверное, это и есть то самое чувство, о котором говорил Лукас. Только в сто раз сильнее. В тысячу. И он не знал, как это назвать, но знал, что не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Они лежали так, глядя в потолок, и тишина была тёплой, вязкой, совсем не тяготила. Пальцы Уилла всё ещё переплетались с его пальцами, и Майк чувствовал, как постепенно выравнивается дыхание друга. — Чёрт, — выдохнул Майк, и в голосе его прорезалась ленивая, расслабленная улыбка. — Я теперь понимаю, знаешь, почему она всё время хочет больше времени проводить со Стивом. Уилл повернул к нему голову, хмурясь от непонимания. — В смысле? Не понимаю. — Ну, — Майк чуть пихнул его плечом, — типа, они делают всякие штуки вдвоём. — Какие штуки? — Уилл приподнялся на локте, и в его голосе послышалось искреннее недоумение. — Ну, — Майк замялся, чувствуя, как к щекам приливает тепло, но улыбка не сходила с лица, — целуют друг друга и всё такое. Короче, ты понимаешь, о чём я. — А-а-а, — протянул Уилл, и в этом звуке наконец прорезалось понимание. А потом он резко замолчал. Его щёки, которые уже начали возвращаться к нормальному цвету, снова вспыхнули, когда до него дошло, к чему именно Майк клонит. Майк не сдержался — прыснул, наблюдая, как смущение расползается по лицу друга, как тот закусывает губу и отводит взгляд. — И теперь я точно понимаю, — продолжил Майк, всё ещё улыбаясь, — почему Стив всё время норовит поцеловать мою сестру в шею. Уилл посмотрел на него исподлобья, всё ещё красный, но любопытство уже боролось в нём со смущением. — О, — выдохнул он. — Почему ты это понимаешь? Майк пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и откровенное. — Ну, мне было приятно касаться твоей шеи. Уилл медленно повернулся к нему, и теперь они смотрели друг на друга в упор. В зелёных глазах плескалось смущение — глубокое, почти детское, и Майк чуть сильнее сжал его руку, не давая отвернуться. — Тебе правда понравилось это делать? — спросил Уилл, и голос его дрогнул. — Прям понравилось-понравилось? Или ты это говоришь, чтобы меня не обидеть? Майк почувствовал, как у него внутри всё сжимается от нежности. Ему хотелось рассмеяться — не над Уиллом, а над тем, как тот мог вообще сомневаться. Но он сдержался, потому что видел, как серьёзно Уилл ждёт ответа. — Да, Уилл, — сказал он, и улыбка сама собой расползалась по лицу. — Это было очень хорошо. Он помолчал, подбирая слова, чувствуя, как признание становится всё более откровенным, но ему хотелось быть честным. — И я бы хотел ещё это сделать. И делать это лучше. Он замолчал, глядя на Уилла, на его приоткрытые губы, на то, как взметнулись ресницы. — Тебе самому понравилось? — спросил он тихо. Уилл чуть склонил голову к плечу, и его щёки стали такого цвета, что, казалось, горели даже в полумраке. Он отвёл свои прекрасные зелёные глаза куда-то в угол комнаты, и Майк видел, как он сглотнул, как кадык дёрнулся, как он борется со смущением. А потом Уилл кивнул. Один раз, коротко, но так, что у Майка перехватило дыхание.

***

С того дня прошла ещё одна неделя. Майк думал, что привыкнет. Думал, что странное тепло в груди, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на Уилла в школе, когда их плечи случайно касались, когда их взгляды встречались через парту, — думал, что это утихнет, станет обычным, перестанет выбивать почву из-под ног. Но не утихло. Наступили выходные. Дастин придумал новую кампанию, и все собирались у него — это был их давний ритуал, когда суббота принадлежала только им, кубикам, картам и бесконечным спорам о том, сколько урона наносит огненный шар. Майк пришёл с небольшим опозданием. Миссис Хендерсон открыла дверь с той же неизменной улыбкой, спросила, хочет ли он печенья, и Майк, поблагодарив, проскользнул в коридор. Комната Дастина находилась в конце коридора, и дверь была приоткрыта. Майк уже собирался толкнуть её шире, как вдруг замер. Картина, которую он увидел, была настолько обычной, что его реакция казалась себе самой абсурдной. Уилл сидел на полу, скрестив ноги, перед ним лежала карта, расчерченная корявым почерком. Дастин устроился рядом, тесно, плечом к плечу, и его рука лежала на плечах Уилла, обнимая их в каком-то расслабленном, привычном жесте. Лукас копался в своём рюкзаке, выуживая кубики и фигурки, и что-то бормотал себе под нос. Майк приоткрыл дверь шире. Вошёл. Никто не обернулся. Они были так увлечены — Дастин что-то объяснял, тыча пальцем в карту, Уилл склонил голову, слушая, и вся сцена дышала такой простой, такой нормальной дружеской близостью, что у Майка вдруг пересохло в горле. А в следующую секунду рука Дастина поднялась, и он потрепал Уилла по волосам. Легко, по-дружески, с хихиканьем, которое было таким обычным для Дастина, таким беззлобным и привычным. Уилл чуть повёл плечом, но не отстранился, и на его губах появилась та самая тихая улыбка, от которой у Майка всегда всё переворачивалось внутри. И вдруг его пронзило. Жёсткое, холодное отвращение к Дастину поднялось откуда-то из груди, обжигая горло. Майк замер, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Ему стало обидно — так обидно, что на секунду перехватило дыхание. Почему Уилл позволяет Дастину так себя касаться? Почему не отдёргивается? Почему улыбается? А потом он услышал свой собственный внутренний голос, такой же холодный, как эта ревность: потому что это же нормально. Они все друзья. Всегда так делали. И ты сам делал так сотни раз. Но сейчас всё было иначе. Сейчас каждое прикосновение к Уиллу, которое исходило не от него, казалось неправильным. Чужим. Почти предательством. Майк стоял в дверях, сжимая лямку рюкзака, и пытался взять себя в руки. Дышал. Считал про себя, как учил отец, когда злился. Один, два, три. Дастин наконец заметил его и радостно замахал рукой: — Майк! А мы уже начали без тебя, ты пропустил вступление! Лукас поднял голову, ухмыльнулся, но ничего не сказал. А Уилл… Уилл обернулся, и их взгляды встретились. Его лицо мгновенно просветлело, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Майка внутри всё сжалось, а потом разжалось с новой силой. Ревность никуда не делась, она всё ещё сидела под рёбрами острым комком, но рядом с ней появилось что-то ещё. Тёплое. Его. Майк заставил себя улыбнуться в ответ. — Ничего, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Расскажете. Он прошёл в комнату, бросил рюкзак в угол и сел на свободное место — напротив Уилла. Слишком далеко. Ему хотелось сесть рядом, плечом к плечу, как сидел Дастин. Хотелось убрать чужую руку с плеча Уилла. Дастин начал рассказывать, жестикулируя, и его рука наконец соскользнула с плеча Уилла. Майк выдохнул. Смотрел на карту, кивал, вставлял замечания, играл свою партию — и всё это время краем глаза следил за Уиллом. Уилл иногда поглядывал на него. Их взгляды встречались, и каждый раз что-то пробегало между ними — невидимое, но такое ощутимое, что Майк чувствовал его кончиками пальцев. Он не знал, как это называется. Не знал, что с этим делать. Знал только одно: ему нужно, чтобы Уилл был рядом. Чтобы никто другой не трогал его волосы. Не обнимал за плечи. Не видел его улыбку такой, как видел он. И от этого осознания становилось страшно. Плохое настроение Майка, и без того тоскливо сидевшее где-то под рёбрами, становилось хуже с каждым часом игры. Он не мог сосредоточиться. Не мог заставить себя слушать Дастина, который увлечённо расписывал детали подземелья, не мог вникнуть в тактику Лукаса, не мог нормально вести своего персонажа. Мысли то и дело ускользали куда-то не туда — к тому, как Дастин трепал Уилла по волосам, как его рука лежала на плече Уилла, как Уилл улыбался в ответ. Он злился. На Дастина, на себя, на эту дурацкую игру, которая никак не хотела складываться. И когда Лукас в очередной раз попытался оспорить его решение, Майк сорвался — слишком резко, слишком громко, заставив всех замереть. — Да ладно вам, — примирительно сказал Дастин, переводя взгляд с одного на другого. — Майк, ты чего такой дерганый? — Всё нормально, — отрезал Майк, сжимая кубики в кулаке. Нормально не было. И чем дальше, тем меньше он мог это скрывать. Они спорили снова и снова — то из-за правил, то из-за ходов, то из-за того, кто первый схватит последний кусок печенья, которое миссис Хендерсон принесла в комнату. Игра, которая должна была стать эпосом, рассыпалась на мелкие стычки. К восьми вечера миссис Хендерсон заглянула в комнату с мягкой, но непреклонной улыбкой. — Мальчики, уже поздно. Можете остаться на ужин, если хотите, но потом пора расходиться. Майк помотал головой, даже не думая. Уилл, бросив на него быстрый взгляд, тоже сказал: — Я лучше домой пойду. Лукас, который уже успел открыть пачку новых чипсов, пожал плесами: — А я останусь. У вас ещё есть эта кола? Они собрались быстро. Натянули куртки, перекинулись короткими «пока» с Дастином и миссис Хендерсон, и вышли на улицу, где вечерний воздух обдал лица свежестью, а где-то вдалеке лаяла собака. Велосипеды стояли у забора, прислонённые друг к другу, и Майк замер на секунду, глядя на них, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, которое копилось весь день. — Ты хочешь остаться сегодня со мной? — спросил Уилл. Майк повернулся к нему. Уилл стоял рядом, в своей вечно великоватой куртке, и смотрел выжидающе, чуть наклонив голову. — Не знаю, — ответил Майк. — Давай я провожу тебя, а там уже решим. Они ехали по вечерним улицам Хокинса, и город был тихим и сонным, как всегда по субботам. Фонари разбрасывали жёлтые круги на асфальт, где-то вдалеке гудела машина, и Майк чувствовал, как плечо Уилла рядом — совсем близко, когда дорога сужалась. Уже возле дома Байерсов, когда они слезли с велосипедов и прислонили их к крыльцу, Уилл вдруг спросил: — Что-то не так сделал? Голос его был тихим, и в нём слышалась неуверенность, от которой у Майка сжалось сердце. Он подъехал чуть ближе, качая головой. — Да нет, всё в порядке. Забей, просто плохое настроение. — Из-за чего? — Уилл не отставал, и в его зелёных глазах светилось искреннее беспокойство. — Не знаю, — Майк отмахнулся, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на самом деле. — Просто с утра такое. Не бери в голову. Уилл помолчал секунду, потом кивнул, но в его взгляде осталось что-то невысказанное. — Так, — начал он, чуть запинаясь, — ты хочешь остаться у меня? Мы могли бы почитать что-нибудь… Мама, наверное, что-то вкусное приготовила. Или посмотрим что-нибудь после того, как поужинаем. Я думаю, твоя мама не будет против. Он остановился у порога, держась за перила, и смотрел на Майка снизу вверх, и в этом взгляде было столько надежды, что у Майка внутри всё перевернулось. Чувство страха — смутного, непонятного, от которого хотелось сбежать и спрятаться, — боролось в нём с чувством тоски по Уиллу, которое нарастало с каждым днём. Тоски, которая сейчас, после этого дня, после всех этих споров и этого дурацкого настроения, стала почти невыносимой. Тоска победила. Майк кивнул. Дом Байерсов встретил их теплом и запахом жареного лука. Джойс выглянула из кухни, улыбнулась, и пока Уилл вешал куртку, Майк уже тянулся к телефону, стоящему в прихожей. — Миссис Уилер? — сказал он, когда на том конце подняли трубку. — Мам, можно я останусь у Уилла? До завтрашнего вечера? Карен что-то спросила про уроки, про то, взял ли он сменную одежду, но в итоге разрешила, как всегда, когда речь заходила о Байерсах. Майк положил трубку и выдохнул — с облегчением, которого не ожидал. Ужин прошёл спокойно. Джойс накладывала им добавку, расспрашивала про игру, про школу, и Майк чувствовал, как её мягкий голос успокаивает, убирает ту колючую раздражённость, которая сидела в нём весь день. Но настоящий покой пришёл позже. Они завалились в комнату Уилла, и Майк, стянув через голову свитер, оставшись в одной футболке, устроился на кровати. Спина касалась стены, ноги вытянулись вдоль одеяла, и он смотрел, как Уилл двигается по комнате, складывая вещи, доставая чистую футболку и пижамные штаны. Всё было так привычно. Так правильно. А потом Уилл стянул через голову футболку, и его спина обнажилась — бледная, с выступающими позвонками, с тонкой линией позвоночника, которая терялась где-то под поясом джинсов. Майк не мог отвести взгляд. Внутри всё сжалось — не так, как во время их первых экспериментов, а иначе. Глубже. Тяжелее. Он смотрел на лопатки Уилла, на то, как они двигаются под кожей, когда тот тянется за чистой одеждой, и чувствовал, как жар разливается по щекам. Потом он резко отвернулся. Уставился в стену, на старые плакаты, на комиксы, сложенные стопкой на столе. Считал про себя. Стыд — такой знакомый, такой невыносимый — поднялся откуда-то из груди, заставляя сжать кулаки. Он не должен был смотреть. Не должен был хотеть смотреть. Он дождался, пока услышит, что Уилл надел чистую футболку, и только тогда повернулся обратно. Уилл выключил основной свет, и комнату окутал мягкий полумрак, разогнанный только лампой на тумбочке. Он взял с полки комикс, забрался на кровать, устраиваясь рядом. — Майк, — голос Уилла прозвучал тихо, чуть взволнованно, — правда всё хорошо? Майк посмотрел на него. На его спутанные волосы, на то, как лампа подсвечивает скулы, на огромные глаза, которые смотрели с такой заботой, что у Майка защипало в носу. Он кивнул. И, не думая, протянул руку, притянул Уилла к себе за плечо. — Давай немного пообнимаемся, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. Уилл не заставил себя ждать. Он обнял Майка за шею, прижимаясь всем телом, и Майк откинулся на спину, устраиваясь удобнее, чувствуя, как Уилл полулежит на нём — тёплый, доверчивый, такой родной. Майк закрыл глаза и вдохнул. Запах шампуня Уилла — что-то цветочное, светлое — заполнил всё вокруг, и впервые за весь день его тело расслабилось. Напряжение, которое держало в тисках плечи и шею, начало отпускать. Тревога, ревность, злость — всё это растаяло, осталось где-то далеко, за пределами этой комнаты, этой кровати, этого момента. Он лежал, чувствуя, как Уилл дышит в такт с ним, как его пальцы перебирают край его футболки. Майк притянул его ближе. Так, чтобы не осталось ни миллиметра воздуха между ними. Обвил бедро Уилла своей ногой, и Уилл от неожиданности тихо захихикал — прямо ему в шею, тёплым, щекотным дыханием. И Майк поцеловал его в волосы. Просто так. Просто потому, что не мог не сделать этого. Губы коснулись мягких прядей, пахнущих чем-то сладким и домашним, и он задержался там на секунду дольше, чем следовало. Его рука скользнула под футболку Уилла. Пальцы нащупали позвоночник — каждый позвонок, каждый выступ, — и начали медленно гладить, выписывая ленивые круги на тёплой коже. — Уилл, — позвал он тихо, почти шёпотом. — М-м? — отозвался Уилл, не поднимая головы. Его голос был сонным, расслабленным, и от этого у Майка сжалось в груди. Он помолчал секунду, собираясь с духом. Слова застревали в горле, казались глупыми, мелочными, недостойными того, чтобы их произносить вслух. Но внутри всё кричало, что это важно. Что он не сможет просто молчать. — Можешь… не позволять больше Дастину себя трогать? — спросил он. — Пожалуйста. Голос его был едва слышен, но в тишине комнаты каждое слово прозвучало отчётливо. Уилл замер. А потом медленно поднял голову и посмотрел Майку прямо в глаза. В зелёных глазах не было осуждения — только понимание. Мягкое, тёплое, такое всеобъемлющее, что Майку захотелось просто врезать себе за то, что он вообще посмел это сказать. За то, что он такой собственник, такой ревнивый, такой ненормальный. Уилл кивнул. Один раз. Коротко. Но от этого короткого движения у Майка разжалось что-то там, глубоко внутри, что сжималось весь день. Рука Майка выскользнула из-под футболки Уилла, поднялась выше и легла ему на затылок, пальцы запутались в волосах. Они всё ещё смотрели друг на друга — в полумраке, при свете лампы, которая отбрасывала тёплые блики на их лица. А потом Майк притянул его ближе. Осторожно, словно боялся сломать. Поцеловал в уголок губ — так легко, что это можно было принять за случайность. Потом в щёку — туда, где румянец горел ярче всего. Потом под глаз — туда, где ресницы отбрасывали тени. Под его губами Уилл улыбался. Майк чувствовал эту улыбку — мягкую, счастливую, — и от неё у него самого перехватывало дыхание. Пальцы Уилла играли с его волосами на затылке, перебирая пряди, и это было так успокаивающе, что хотелось закрыть глаза и раствориться. Майк поцеловал его снова — в уголок губ, задержавшись на секунду дольше, чувствуя, как кожа под губами становится горячей. А потом притянул к себе, обвил ногой его бедро сильнее, соединяя их тела так, что они стали одним целым. Уилл тихонько выдохнул, уткнувшись носом в его шею. — Мы не будем читать комикс, да? — спросил он, и в голосе его слышалась улыбка. — Неа, — промычал Майк недовольно, хотя на самом деле он был доволен как никогда. — Мы будем лежать так, пока не уснём. Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается неуверенность. Слишком ли он настойчив? Слишком ли много просит? Может, Уилл хочет нормального вечера, без этих… странностей? — Ты же не против, да? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Уилл приподнял голову ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Его лицо было спокойным, глаза — тёплыми и ясными, и на губах всё ещё играла та самая тихая, застенчивая улыбка, которую Майк любил больше всего на свете. — Совсем не против, Майк, — ответил он. Голос его был мягким, как одеяло, которое укрывало их обоих. Он снова уткнулся носом в шею Майка, расслабляясь всем телом, и Майк чувствовал, как дыхание Уилла выравнивается, становится глубже, ровнее. Его собственные глаза начали слипаться, и он поглаживал Уилла по спине — медленно, успокаивающе, чувствуя, как тот тает в его руках. Майк закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, чувствуя, как Уилл обнимает его всё крепче, как их дыхание сливается в одно, и как внутри разливается что-то такое большое, что в нём, кажется, поместился бы целый мир.