Время выбрасывать камни

      Один поэтичный умник однажды сказал: ложь — источник всех несчастий. И Чонгук, при наличии огромного желании, не мог оспорить сие утверждение. Его вранье намоталось тугим беспорядочным клубком. С известным началом и неясным концом. Неизбежным финалом, утвердиться с которым предстояло ему самому. Сотворил сам, значит, сам и разгребай. Логика проста. Ничего сложного. Всего-то требуется определиться с желаниями, расставить приоритеты, признаться Джиын в обмане. И если с последним не возникало особого труда, поскольку трусостью и слабоволием Чонгук никогда не отличался, с двумя остальными чувствовалась проблема. Он нуждался в помощи. Вот только тот единственный, кто мог её предоставить вновь нацепил на себя маску ледяного величия и вымораживал своим отстраненным хладнокровным видом. Будто не он давеча ощупывал тело Чонгука, доводил до сумасшествия своими осторожными изучающими касаниями, судорожными вздохами, манящим запахом и завораживающими глазами, глядящими с чётко выраженным призывом, первобытной жадной потребностью. Будто не он огорошил Чонгука и поставил его в тупик своими действиями, оставил в растерянности, с непониманием, что вообще произошло. Почему. Ведь предполагалось, что Тэхён натурал. Чистокровный. Истинный. От кончиков волос и до кончиков ногтей правильный. Незагрязненный противоестественными, анормальными для большинства, желаниями. Чонгук ещё был в этом накрепко уверен, когда наблюдал за ним в клубе: как он обхаживал ту шлюховатую на вид девчонку за стойкой бара; как он обжимался с ней на танцполе; как лапал её во всевозможных местах. При этом не мог заставить себя прекратить бессмысленное занятие, не мог отвернуться, заткнуть внутренний вопящий протестом голос, осадить раздирающее грудину чувство — темное, опасное, неконтролируемое, напрочь выключающее мозги. Чонгук может дать ему определение, может мысленно признать, потому что именно оно послужило импульсом, грубым толчком — пойти следом, затеять преследование. Сталкерство никогда не являлось его любимым хобби, но с появлением в жизни Тэхёна, он не переставал открывать в себе новые личностные грани. Странно думать, что он оказывается умеет ревновать. К тому же человека, который в принципе ему не принадлежит. И в этом таилась главная беда, огромное по величине упущение — в какой момент в нём включился собственник. В какой момент его «хочу избить Тэхёна» преобразовалось в сокращенное «хочу Тэхёна». Себе и под собой — в корне измененный контекст. Пугающий до чертиков. Ему не нужна любовь — Чонгук повторял себе это из года в год. Принял за установку после предательства Сокджина. Теперь же в нём не находилось прежней стойкости, непоколебимости принятого решения — не вступать в пагубные воды. Потому что кажется он уже стоит у самой кромки, в миллиметре от пограничной линии, готовясь нырнуть с головой. От рокового шага удерживали сомнения, неясность чужих мотивов, причин поступков Тэхёна… Его тотальный игнор. Жутко раздражающий. Чонгук с силой стискивает челюсти, до зубного скрежета, до пляшущих под кожей желвак. Его ни на малейший процент не интересует речь профессора, возвышающегося за трибуной и противно гундосящего в микрофон. Не волнуют негодующие перешептывания Чимина и Юнги, расположившихся рядом с ним и уже как сорок минут не прекращающих выяснять отношения. Его внимание целиком и полностью поглощено Тэхёном, умощенным на несколько рядов ниже в абсолютно противоположной стороне лекционной залы. Так чтобы в отдалении. Подальше от Чонгука. В скопленной гуще студентов, дарующей возможность скрыться, затеряться в общей массе. Видимо этим он руководствовался, когда выбирал себе место. А если бы заранее узнал об объединённой лекции разных групп наверняка бы вообще не явился. Ведь прятаться от ответственности намного проще, не так ли? А проблема как-нибудь сама рассосется. Исчезнет. Забудется. Сотрется из памяти. В сопровождении яростного выдоха Чонгук откидывается назад. Он не забудет. И Тэхёну не позволит. Ему необходимо выяснить, докопаться до правды, понять — что между ними происходит. Большое расстояние и неудобный ракурс не дают разглядеть эмоции Тэхёна. В обзоре лишь его красиво прорисованный профиль, вдобавок прикрытый темными, идеально уложенными, волосами. Взор, всецело сосредоточенный на лекторе, изредка опускается вниз, по всей видимости на телефон, в котором он отпечатывает загадочные короткие строчки. Явно с кем-то ведет переписку. И личность неизвестного, прячущегося за этим «кем-то», волновала Чонгука намного сильнее, чем хотелось бы. Навязчивые иррациональные подозрения стремительно атакуют разум, активируют дремлющий во внутренностях механизм. Его невозможно остановить, невозможно замедлить. Мощный инстинкт срабатывал вне зависимости от воли и сознания, ухудшая и без того незавидное положение, вынуждающее задуматься — а есть ли у него, собственно, выбор? Был ли он вообще? Возможно его участь была наперед предрешена некой божественной силой. В момент первого столкновения. Первого взгляда. Первых желаний, перекрытых злостью, неприятием и агрессией. В ворохе запутанных мыслей и чувств уже нереально разобраться. «Будь осторожен, между ненавистью и любовью грань тонка, переступишь и не заметишь» — в разуме всплывают слова Соджуна, его предупреждение, которое он по глупости принял за издевку. Хён уже тогда что-то знал, рассмотрел в поведении и выражении Чонгука. То, что он не мог постичь до сих пор, хотя времени прошло предостаточно. — Нескончаемая ментальная пытка. Господи, спасите кто-нибудь, — приглушенные стенания Чимина вынуждают спуститься с небес на землю, вернуться в реальность, прямиком в лекционную с продолжающим монотонно и маловнятно вещать преподом. — Серьезно говорю, его спецом к нам подослали, а мы все участники какого-то чудовищного эксперимента в духе «последнего героя». Выиграл тот, кто остался вменяемым. Я уже не выдерживаю, честно. Ужасно хочу жрать и спать. — Рано ноешь, — в полголоса и с нотками сарказма откликается Юнги. — Начнешь в субботу утром, когда я буду долго и нудно тормошить тебя в шесть утра, поторапливать со сборами и злорадно советовать — больше никуда не влезать со своими дурацкими инициативами. — Может хватит уже, а? Надоел, — взамен бурчит Чимин. — Пора уже принять и простить. — Ты испортил мне все выходные, — не унимался Юнги, запуская новый виток словесного противостояния. — На выходных ты отрывался в клубе. Между прочим, тоже по моей «дурацкой» инициативе. Но тогда от тебя никаких возражений не поступало. — Я не имел в виду прошлые выходные, и ты сам это прекрасно знаешь, просто из-за отсутствия аргументов снова пытаешься перевести тему. — Потому что мне надоело объяснять тебе одно и то же. — А ты ничего и не объяснял, тупо поставил перед фактом «Юнги, я всё порешал, ты едешь со мной, отказ не принимается». Супер, блядь. Охренеть как здорово. Вот на кой, скажи, мне сдалась эта поездка в Кёнсан, да ещё в качестве няньки для первокурсников. Мне заняться больше нечем, по-твоему. И какой гений вообще придумал эмти посреди семестра? Вдобавок в походных условиях. Ночевка в палатке, всем скопом и с комарами — прям предел моих мечтаний. — Прекрати ворчать как старый дед, от этого всё равно ничего не изменится, ты внесен в список и точка. Потом сам же будешь меня благодарить, когда в личном деле увидишь отметку об активной социальной деятельности. — Я и сейчас могу от всей души тебя отблагодарить. — Вот жопой чую, что ты говоришь о грубом насилии. — Какой молодец! За необычайную прозорливость получишь двойную порцию. Юнги нешуточно бушевал, от бессилия распаляясь всё больше и сильнее. Чонгук его хорошо понимал, даже поддерживал. Чимин определенно заслуживал взбучку, своими своевольными выходками — раз, и своей бестолковой трепотней — два. Второе особенно задевало Чонгука после клубного инцидента. А конкретнее — после ядовито пророненного Тэхёном «Тут вообще-то твой парень пришёл…». Установить причинно-следственную связь несложно. Не сложно понять каким образом Мингю из потенциального парня внезапно превратился в его фактического. Долбанный Пак Чимин со своими пьяными бреднями. Он разговаривал с Тэхёном. Это он нагрузил его абсурдной выдуманной херней, которую потом даже вспомнить не мог: ни бухим, ни трезвым. А Чонгук допрашивал дважды. Стоило ли добавлять, сколько раз за последние дни он пожалел, что согласился пойти в клуб; что пригласил туда Мингю. Счёт сбился на пятом десятке. Преисполненный радости многоголосый гул, тотчас заполнивший пространство обширной залы, знаменовал окончание занятия, обрывая гнетущие размышления Чонгука, но не затыкая сварливое дуо, продолжающее сраться уже на повышенных тонах. Впереди ждал длительный обеденный перерыв перед четвертой, последней лекцией, и идея провести его в одиночестве казалась всё более заманчивой. Он неторопливо поднимается, выравнивая позвоночник, распрямляет плечи. Рука непроизвольно тянется размять ноющие из-за длительного сидения шейные мышцы. А прыткий взгляд словно выдрессированный уносится в сторону, вновь нацеливается на высокомерную персону, лишившую его сна и покоя, вогнавшую его в состояния мучительной неопределенности и тревожных сомнений. Он нуждался в ответах, а следственно в речевом общении, но в том-то и беда, величайшая преграда величиной с космос — адекватные диалоги между ним и Тэхёном изначально не складывались. Последнее столкновение — невзирая на выбивающийся из привычного сценария чувственный нюанс — не являлось исключением. Тэхён по-прежнему оставался ледяной колючкой в заднице. Язвительной и острой на язык. Не умеющей говорить спасибо. И было, кстати, за что! Чонгук так-то ему жизнь спас. Уберег от увечий его красивую мордашку и худощавое тельце. Злость на него, что он допустил конфликтную ситуацию, до сих пор не отпускала. Она во сто крат превосходила ту, направленную на здоровенного бритоголового урода, посмевшего потянуть руки к «чужому». — Йа, Чонгук, — обращение Юнги заставляет переключиться, резво перевести на него взор. — Почему ты молчал, что тоже едешь с нами? — В смысле?! — ошеломление накрывает снежной лавиной. Он никуда не собирался ехать, даже мысли подобной не имел. Что за фигня? — В прямом, — Юнги сосредоточено глядит в телефон, поднимая глаза и вновь опуская. — Твоё имя значится в списке отправляющихся в Кёнсан-Намдо. Курс и факультет правильные. Это точно ты, можешь сам посмотреть. Юнги разворачивает к нему дисплей со светящейся вкладкой электронного расписания, но, не дождавшись никакой ответной реакции, вновь поворачивает к себе. — Твой назначение — старший группы. Прямо как моё и Чимина. Какое интересное совпадение, — его ироничный тон преображается в угрожающий, когда он наводит прищуренный взгляд на пакостливого лучшего друга. — Твоя работа, да? — Что? Нет! — пугается Чимин, отскакивая назад и принимаясь отмахиваться от каверзной ситуации. — Ничего я не делал, клянусь. Точно не с Чонгуком. Мне, знаешь ли, собственная жизнь дорога, я на тот свет не тороплюсь. — Кто руководитель группы? — отстраненно интересуется Чонгук. В уме меж тем крутится вчерашний семейный ужин, устроенный Джиын. Её неожиданные жалобы на редкие совместные выходные, отсутствие общего времяпровождения, отдыха в неформальной обстановке, где-нибудь на природе, подальше от городской суеты. Хён на все её деланные причитания одобрительно поддакивал. Плюсом смотрел на Чонгука загадочно и немного виновато. Вот она зацепка, ведущая к истине. Его старательно обрабатывали весь вечер, а он как тупой баран не распознал подвоха, любезно брошенной подсказки, что впереди разложена ловушка, в которую он простодушно сиганул с разбега. Отлично. Просто зашибенно. Он идиот, а его любимые сожители подлые интриганы. У него внутри есть гнев, обида, разочарования, но ни капли удивления, после безмятежно прочитанного Юнги: — Профессор Пак Соджун. Будто кто-то сомневался. — Ясно. Что именно ему ясно никто из ребят не спрашивал. Юнги вернулся к изучению расписания, возможно с надеждой, что его имя вдруг удалится из перечня участников поездки. Чимин суетливо собрав манатки, вприпрыжку понесся вниз по ступенчатым рядам, не столько чтобы оторваться от мрачно-насупленного Чонгука, задумчиво плетущегося следом, сколько догнать забуксовавшего у выхода Тэхёна, определенно не успевшего улизнуть до того, как его статную фигуру заметят. Быстроту исчезновения замедляло столпотворение мучеников, также стремящихся поскорее покинуть помещение. — Эй, Тэхён, погоди! — Чимин, кричит издалека, подбираясь ближе и продолжая. — Мы идем на обед. Тут рядом есть кафешка с неплохим фастфудом. Не хочешь пойти вместе с нами? Тот не бросает попыток подружиться. Никогда не бросит в силу своей настырности и бесцеремонности. Предупреждать Тэхёна нет необходимости, он сам в курсе, его тягостный обреченный вздох явное тому доказательство. Доселе удерживаемый в руке айфон, он оперативно прячет в карман. Резво и малость насторожено косится на Чимина. Бесспорно засекает маячившего позади Чонгука, наверняка потому произносит холодно и твердо: — Испытываемое мной отвращение не позволит мне сесть с вами за один стол. Я же гомофоб, забыл? Несколько студентов-парней, двигающихся впереди, встревожено оглядываются. Даже они просекают, в чей огород только что полетел увесистый булыжник. Отлично. Вот и выяснил его отношение. Его выстроенную за дни исчезновения позицию. Удовлетворен? Нисколько! Скорее доведен до тихого бешенства. И пока Чимин безбожно тупит, не ведая, как отреагировать на жесткий выпад, Чонгук, с силой расталкивая чужие телеса, подбирается к Тэхёну, в максимальной близости останавливается за его спиной, и склонившись к левому плечу, вопросительно проговаривает чтобы не услышали сторонние уши: — А гомофобом ты стал до того облапал меня во дворе клуба или уже после? Я безумно хочу узнать. Тэхён пугливо вздрагивает, стремится в скоростном темпе отодвинуться, разорвать недопустимый тесный контакт, но Чонгук действует быстрее, хватая за полоску пояса черных брюк, не позволяет ему отстраниться. — Отпусти меня! Распаленное требование Чонгук игнорирует. — Ну же, Тэхён~а, — он разрешает себе вольность, пробует на вкус мягкую форму имени, чувствует, как трепыхающееся тело под его рукой резко застывает. — Утоли моё любопытство. — Затолкай своё любопытство глубоко в то отверстие, которое ты так старательно подставляешь своему парню, — голос Тэхёна низкий, грубый, хрипловатый, с оттенком выразительной горечи, очевидно неконтролируемо проскользнувшей. Он винит себя за это ровно две секунды молчания, прежде чем сухо добавить: — И для тебя я — хён, придурок. С мрачной усмешкой Чонгук разжимает пальцы, больше не видит смыла его задерживать, дальше с ним разговаривать. Пусть верит во что хочет, в бредни Чимина или собственную разыгравшуюся фантазию — не имеет значения. Он ничего не спрашивал — самолично сделал выводы и определил их в категорию непреложных фактов. А значит ему не нужна правда. Не нужны оправдательные аргументы. Не от Чонгука, потому что он для него всего лишь придурок, отбирающий его драгоценное время. Не достойный ни доброго слова, ни прощального взгляда… Вообще ни одного за этот гребанный день. Глядя на его отдаляющуюся темную макушку, Чонгук убеждает себя в этом. Так легче отгородиться от диссонирующих чувств, от конфликтных дум, заполонивших рассудок. Легче переключиться на другие, не менее важные, дела. Короткой фразой он предупреждает Юнги и Чимина, чтобы те его не ждали, а затем решительно движется в противоположную сторону длинного коридора. Ему необходимо перейти в другое здание, подняться на этаж отделения социологии, на вывешенном информационном стенде найти верную аудиторию. И как только последний выполненный пункт фиксируется галочкой, Чонгук, ускоряя ход, несется вперед. Главное не упустить. Застать врасплох. Внезапной облавой вывести на чистую воду. Дергая за дверь с соответствующим трехзначным числом и влетая внутрь, он убеждается, что Соджун на месте, и, к его счастью, один. — Какой нахрен Кёнсан, хён? Что за подстава? Соджун до этого разбираясь с лазерным проектором, поднимает удивленный взгляд, глядя сквозь прозрачные стекла диоптрийных очков в прямоугольной оправе. Много времени чтобы осмыслить причину возникновения злого как черта Чонгука ему не требуется. — А я ей говорил, что ты взбесишься. — И никаких тебе объяснений, извинений. Сбивчивых оправданий. Реплика слетает ровно и абсолютно безмятежно. — Это не ответ, — Чонгук недовольно шагает дальше, громко стуча об пол тракторной подошвой массивных ботинок. — Или мне лучше сразу обратиться к нуне? Она в вашем змеином тандеме коварная голова, отвечающая за все безрассудные идеи. Скидывая с плеча рюкзак, он яростно закидывает его на переднюю продолговатой формы парту. Сам полубоком садится поверх, оставляя одну ногу болтаться в воздухе. Негодующе смотрит на Соджуна, все это время не отрывающего от него пристально-изучающего взора. — Поговорим, когда перестанешь дымиться от злости. — Хён расслабленно возвращается к прежним делам. Отключает аппаратуру, которую до этого, очевидно, использовал для показа презентации. Молчаливо собирает бумаги со стола, аккуратно распределяя их по цветастым папкам. Действует неторопливо, сдержанно, с нерушимым спокойствием, так или иначе передающимся Чонгуку. Агрессивный настрой постепенно испаряется. Мышцы расслабляются. Кулаки разжимаются. И не то чтобы он планировал наброситься на Соджуна. Или вообще на кого-либо. Просто, блядь! Как же сложно держать себя в руках. Оставаться здравомыслящим. Уравновешенным. Адекватным. Несмотря на безумную тягу — рвануть с места, догнать, остановить, прояснить путаницу. Тэхён думает, что Мингю его парень. Тэхён уверен, что Мингю регулярно ебёт его во всевозможных позах, а он счастливо подставляется. О да, Чонгук неимоверно злился. Заводился по новой, стоило вспомнить слова Тэхёна и его обвинительный тон. Будто это его рожей окунули в грязную лужу. Обидели. Оскорбили… Гнусно изменили? Мысль не успевает осесть и окончательно сформироваться в мозгах, как перебивается чужим участливым голосом: — Что случилось, Чонгук? Ты ведь бесишься вовсе не из-за поездки, я прав? — Соджун подходит к нему, присаживается рядом на самый край, тут же вытягивая длинные ноги и скрещивая на груди руки. Размещается с удобством, сигнализирующим о предстоящем задушевном разговоре. — Хм, — Чонгук нервно покусывает нижнюю губу, не торопится с ответом, раздумывает соврать или нет. — Возможно, — в итоге честность перевешивает. — Но я не буду это обсуждать. Он не будет обсуждать Тэхёна. Не-а. Ни под какими пытками. — Хорошо, — благо Соджун не настаивает. — Упустим твою загадочную причину и поговорим непосредственно о тебе. Чонгук направляет на него прямой взор с ярко выраженным ироничным посылом «Ты сейчас серьезно?» — Всего несколько замечаний, потерпи, — верно считав по глазам посмеивается Соджун. Он ободряюще похлопывает Чонгука по согнутому колену, непринужденно закидывая первое замечание. — Сегодня утром ты пропустил пробежку, не скажешь почему? — Я проспал, — Чонгук безразлично пожимает плечами, не видя в этом ничего страшного. — Но ты лег спать в десять вечера. — А уснул только в три ночи, и видимо настолько глубоко, что не услышал будильника. С людьми такое иногда бывает. Не я первый, не я последний. — Чонгук не признается как отчаянно вертелся по кровати в попытке отрубиться, лишь бы не думать, не проматывать по кругу чувственные кадры. Не видеть один и тот же волнующий образ. После происшествия в клубе подобные ночи стали уже привычным явлением. — Хочешь дам тебе совет? — любезно предлагает Соджун, и нисколько не расстраивается, получив категоричное и реактивно брошенное: — Нет. Чонгук наперед знает, что услышит. Что-то вроде «Проблема со сном означает проблему с мыслями, разберись со вторым и автоматически решишь первое». Хён слишком предсказуем, но он понятия не имеет на какой проблеме зациклен Чонгук и насколько она нерешаема. С какой стороны не подойди — везде тупик. Абсолютно беспросветный. И это не пессимистическая оценка ситуации, это объективная реальность. — А тренировки по боксу ты почему бросил? — вновь накидывает Соджун. — Я не бросал, всего лишь сделал вынужденный перерыв. — Ты получил травму? — обеспокоенный взгляд мигом пробегается по Чонгуку, вынуждая поспешить с заверением. — Никаких травм. Всё в порядке, хён. Я просто подумываю сменить зал, а заодно и спарринг-партнера. — У вас с ним конфликт? — Небольшое разногласие, не стоящее твоего повышенного внимания, поверь мне. — Он банально задолбался отбиваться от Хосока. От его театрально-сексуальных приставаний. Насмешливых придирок к Мингю. Но больше всего — от его неотступного стремления повторно затянуть Чонгука в октагон. Любыми хитроумными способами вынудить его выступить на Арене против Им Чунхо. Согласиться на кровавый матч-реванш. Твердое и однозначное «нет» не принималось, оно лишь усиливало настойчивость и напористость. Где-то в его обороне Хосок разглядел брешь, заинтересованность, которую Чонгук упорно подавлял. Как и вопль внутренней незрелой субличности, всё ещё жаждущей кому-то что-то доказать. Например, что он стоит большего. Что он достоин большего. Полноценной семьи. Хорошего отношения… Настоящей любви. Чонгук опускает взгляд на собственные руки. Рассматривает сбитые костяшки после интенсивных тренировок. Мелкие росчерки белесых шрамов — старых, обретенных по вине частых уличных драк. Кожа сухая, шершавая, неприятная на ощупь. Он перестал пользоваться специальным кремом, подаренным Джиын. В связи с отсутствием совместного досуга, перестал подвергаться её регулярным маникюрным истязаниям. После последнего проделанного ухода не осталось ни следа. Небрежно подстриженные им под самое мясо ногти представляли собой отвратное зрелище. Без преувеличения. Смотреть невозможно. И никакой тебе совершенной полукруглой формы. Обработанных кутикул. Удаленных заусенец. Отшлифованных ногтевых пластин, наверняка покрытых какой-то укрепляющей защитной хренью. Таким набором мог похвастаться только Тэхён. Ногти у него блестяще идеальные. Руки ухоженные, красивые, с длинными тонкими пальцами, мягкость которых он недавно почувствовал на себе… — Ты снова это делаешь? — Мм? — Чонгук вспоминает, где он и с кем. Вопросительно таращится на хёна, не просекает с чем связано его глумливое выражение, пока он сам не проясняет: — Снова витаешь в облаках. — Извини, я задумался, — Чонгук хмурит брови, стараясь сконцентрироваться. — Ты что-то говорил? — Я говорил о важности эмти. И о том, что тебе будет полезно в нём поучаствовать. Немного отвлечься, перегрузиться, отдохнуть, подышать лечебным горным воздухом. Не буду скрывать, твоё анормальное состояние в последнее время меня крайне беспокоит. Ты явно плохо спишь, довольно-таки часто агрессируешь, избегаешь откровенного общения, как со мной, так и с Джиын. Ты всё больше замыкаешься в себе, Чонгук. Отгораживаешься от всего и всех. С тобой что-то происходит, и смею предположить, что это напрямую связано с твоей «загадочной причиной», которую ты отказываешься обсуждать. Что за ней скрывается?.. — осторожно подступает Соджун, прощупывает верное направление, стреляет точно в цель. — Если человек, тогда твой диагноз вполне очевиден. — Ладно, я пошёл, у меня впереди ещё одна лекция, — Чонгук лихо спрыгивает со стола, избегает скользкой темы. У него нет ответов. Нет объяснений, удовлетворивших бы интерес хёна. Нет желания признавать его правоту. — Так ты поедешь со мной в субботу? — Соджун поднимается вместе с ним, не настаивает на продолжении разговора, но и без того кажется довольным и не в меру радостным. Возможно, по вине ворчливо выпаленной Чонгуком прощальной фразы: — Будто у меня есть выбор. Он всё ещё не понимал как в организованную подставу вписывалась Джиын, но зная её незаурядный изобретательный ум — она что-нибудь да придумает. Чтобы поразить. Возмутить. Вывести его из себя. Использовать против него секретное оружие — Тэхёна. Вот почему первое, что сделал Чонгук — убедился в отсутствии искомого имени в списках выездной поездки. Как и ожидалось, Соджун бы не посмел без предварительного личного согласия внести его в перечень старшекурсников-добровольцев, готовых возиться с первогодками. Чонгук как бы и сам не рвался в помощь, но его никто не спрашивал. Никто даже не поинтересовался, имелись ли у него планы на выходные. А они, кстати, были. Он собирался встретиться с Мингю. Планировал предельно честно поговорить с ним, поставить наконец финальную точку в их недоотношениях. Да, разговор выйдет неприятным, для одной из сторон болезненным. Но суровая правда такова, что физическая близость не всегда ведет к эмоциональной. Что иногда секс это просто секс. Без чувств. Без привязанности. Без продолжения. И нет смысла себя заставлять, насиловать свой мозг. Собственное сердце, не внимающее ни просьбам, ни мольбам, ни доводам рассудка. Оно выбирает само: к кому тянуться; ради кого ускорять биение. Чонгук дошёл до этой простой истины слишком поздно, потому что как не крути, какие искренние высокопарные слова не подбирай, в глазах Мингю он всё равно будет редкостным ублюдком, использовавшим его и выбросившим за ненадобностью. Но по крайней мере он трусливо не сбегает и не прячется. Не оставляет после себя тишину из недосказанности, океан нерешенных вопросов. Не создает видимость абсолютного похуизма нацепив на себя маску холодной невозмутимости. Что он думает на самом деле? Что он чувствует? Кто он вообще? Ким Тэхён — натурал, решивший разок развлечься с парнем? Ким Тэхён — латентный гомосексуал? Или Ким Тэхён — «я сам не знаю, чего хочу». Чонгук может придумать ещё кучу вариантов. Может не мучиться догадками, а спросить у него прямо. Великодушная Вселенная подкидывает ему такую возможность — вторую за день встречу с Тэхёном. Университетская территория огромная, но их пути пересекаются в зоне отдыха, рядом с библиотечным центром. Чонгука привёл сюда голод. Тэхёна, судя по всему, жажда. Он статуей стоит у торгового автомата с напитками, недвижимый и кажется, что потерянный. Затруднение у него с товаром или с оплатой — Чонгука это нисколько не касалось. Это не должно было его никак волновать. Но всё равно, сука, волновало! Тревожило. Барабаном стучало под грудиной. Ужасно отвлекало от первоочередной цели. Поздно встав утром, он не успел поесть, даже ланч-бок с перекусом не прихватил. Длительный обеденный перерыв он потратил на разборки с хёном, и единственное, что ему оставалось — закупиться первыми же попавшимися снеками и в ускоренном темпе схомячить их по дороге в аудиторию. Логика мудро советовала — вперед, так и сделай. Уговаривала — не медли, ни в коем случае не слушай глупый орган, призвание которого всего-навсего качать кровь. Глумливым шепотом подсказывала — пойдешь к нему, и он пошлёт тебя. Он не будет с тобой разговаривать. Ты для него — обычный придурок. Больной сталкер. По его же утверждению — крошечная досадная помеха, которую устранить проще простого. А ещё ты — тупой качок. Выебонистый кадр. Тупоголовая горилла и прочее. Чонгук помнит все оскорбления Тэхёна. Хорошо помнит, как тот обозвал его псиной. Парадоксально, но именно таковым он себя сейчас и ощущает — беспородной, задорно виляющей хвостом дворнягой, преданно выжидавшей новой порции ласки. Как же мало ему в итоге понадобилось чтобы поплыть. Совершенно потерять голову. Разок нежно погладили, томно в ухо подышали, и прощай здравомыслие. Ну уж нет. Пора наконец открыть глаза. Снять розовые очки. Избавиться от иллюзий. Ничего не получится. Никакой общей истории у них не будет. Не в этой реальности. А затем Тэхён неожиданно поддается чуть вперед, измученно прислоняясь лбом к прозрачной витрине торгового автомата, и внутренности Чонгука совершают кульбит. Все рациональные доводы исчезают. Угасают в сознании. Вместе с внутренней обновленной установкой держаться от Тэхёна подальше. Ноги сами несут его вперед. Телом управляет не разум — всё то же чертово волнение. Не убиваемое. Не подавляемое отрицанием. Жесткой логикой. Чонгук крепче стискивает лямку закинутого на плечо рюкзака. Сам не понимает, что собирается предпринять. Не понимает, что происходит с Тэхёном. Почему он позволил себе момент слабости. Отчего прилюдно проявляет собственную уязвимость. Снова. Память услужливо подкидывает и другие ситуации. Эпизоды прошлого. Его эмоциональный срыв на скоростной автомагистрали ведущей в Пусан. Его неожиданные откровения во время рабочей смены Чонгука. Что теперь? Что послужило причиной? Последний новостной скандал в его семье? Продолжающиеся проблемы во взаимоотношениях с отцом? Что-то другое? То, что никоим образом не связанно с Чонгуком. Наверное. Делать ставку он бы не спешил. И правильно. Из тихого возмущенного бормотания Тэхёна ему становится ясно, что у него попросту случилась небольшая размолвка з бездушным аппаратом. — Отдай мою воду, тупая ты машина. Чонгук весело хмыкает: — Вряд ли она тебе ответит. Тэхён, определённо узнав голос, резво отрывается от стекла витрины и оборачивается. Смотрит своими роскошными широко распахнутыми глазищами. Потрясенно рассматривает, будто не верит, что Чонгук действительно тут, стоит напротив и так же пристально смотрит в ответ. Тоже разглядывает, наконец оказавшись лицом к лицу. И видит то, что никак не мог зафиксировать ранее: бледное усталое лицо, темные круги под глазами, искусанные до крови губы. Тэхён выглядит замученным, истощенным, нездоровым, но всё равно неимоверно красивым. Настолько притягательным, что хочется плюнуть на всё и всех и прямо здесь завершить начатое во дворе клуба. Схватить его в охапку и насильно забрать свой заветный поцелуй. — Отойди немного в сторону, — прочистив горло произносит Чонгук. Сам, не дождавшись нужной реакции, осторожно отодвигает Тэхёна подальше от автомата. Он не эксперт по установке, вовсе не механик, единственное, что он может сделать — мощно стукнуть рукой по боковой части панели. Но большего и не требуется. Короткий гудящий звук обрывается и выбранный напиток тотчас вываливается наружу. Чонгук, склоняясь вниз и забирая из лотка бутылку, немедля толкает её в руки Тэхёну, ныне излучаемому вовсе не благодарность, а хмурую обреченность. Отрадно, что хотя бы не фирменное ледяное безразличие. Он сперва пялится на газированную воду в своих руках, после направляет недовольный взор на Чонгука, хлёстко роняя: — Я реально подумываю обратиться в полицию. Если ты не в курсе, сталкинг уголовно наказуем. — Ага, как и сексуальное домогательство, — мгновенно парирует Чонгук. Едва сдерживает лукавую улыбку, глядя на сменившееся выражение Тэхёна. — Что за взгляд искреннего непонимания? В клубе ты не был пьян, сам признал, и своё отчаянное желание стянуть с меня футболку ты алкоголем не оправдаешь. А потому не строй из себя святую невинность. Ты помнишь всё. Каждую мелкую деталь, я уверен в этом. Тэхён ничего не опровергает: ни обвинения, ни преувеличенного утверждения. Смотрит загнанным усталым зверем, но стойко молчит, упрямо поджав губы. И отодвигается слегка назад. Короткий шаг почти что незаметный, практически беспалевный, но не для Чонгука, фиксирующего каждое его действие, любую связанную с ним мелочь. В частности, пластиковый мини-флакон с неизвестными пилюлями, валяющийся позади рядом с его вещами. — Что за хрень ты пьешь? — Расстояние и мелкий шрифт не дают прочитать короткие печатные строчки, а Тэхён абсолютно точно сам не скажет, по его тону ясно. — Не лезь не в своё дело. Ты куда-то шёл вот и иди дальше. — Он на секунду поворачивается чтобы схватить с мягкой обивки аптечный флакон. Резво вскрывая крышку, вытряхивает в ладонь парочку белоснежных таблеток, тут же закидывая себе в рот. Несколько глотков добытой Чонгуком воды завершают сие немое показательное представление. Вновь направляя прямой взгляд, Тэхён вызывающе вскидывает бровь, весь светится недовольством, потому что Чонгук до сих пор здесь, никуда не ушёл. И не собирается. Внутренне кипит, но сдерживает эмоции, прущие наружу комментарии о говняном отношении к собственному здоровью. К собственной жизни. Толку, что он заикнулся об этом в ночь клубного происшествия. Тэхён его тревогу и переживание умудрился перековеркать и испачкать в глубокой грязи из личного неприятия. Он всё воспринимает неправильно. Все поступки Чонгука видит в искаженном уродливом свете. Его попытки помочь. Спасти… Позаботиться. Сильный инстинктивный порыв невозможно остановить, когда рука уже сама тянется стереть скользящую прозрачную каплю с чужого волевого подбородка. — Не трогай меня! — Тэхён нервно дергается, отбивая наглую конечность. Сам стирает с кожи остаток воды. Взирает на Чонгука опасливо и неприкрыто враждебно. Он не смотрит в глубину, не пытается распознать подлинного огорчения, горького сожаления, видит лишь только выставленную напоказ мрачную ухмылку. — А почему нельзя? — Чонгук заинтересовано склоняет голову набок, хитро прижмуривается, в уме подбирая чем позаковыристей поддеть. — Тебе как гомофобу неприятно? Или из нас двоих трогать можно только тебе? Как-то нечестно получается, не находишь? Ты самостоятельно вводишь правила, ловко меняешь маски, выбранные амплуа, — он придвигается чуть ближе, ровно на столько же, насколько Тэхён отодвигается. — Ты видимо у нас любитель ролевых игр. И я вовсе не против, даже двумя руками за, но было бы неплохо предупреждай ты меня о них заранее. Всё-таки предварительная подготовка важна для обоих партнеров. — Хватит говорить со мной намёками, — цедит сквозь зубы Тэхён. — Тогда хватит делать вид, будто между нами ничего не было, — не менее злостно выговаривает Чонгук. Несмотря на существенную проблематичность, не сдается, не прекращает попыток расколоть железобетонную защитную броню, чтобы добраться до живого, человечного… настоящего Тэхёна. Очевидно намеренного сопротивляться до последнего. — А ты те обжимания у стены считаешь чем-то? — издевательски, значительно понижая голос, тянет он. — Очень наивно с твоей стороны думать, что они что-то значат. — Початая бутылка в его руке трещит, выдавая повышенную нервозность. Она отчетливо считывается и в физических симптомах, и в неуправляемых эмоциях. Как Тэхён смотрит. Как дышит. Как старается выдерживать между ними безопасную дистанцию. Боится себя или все же Чонгука? Его жесткого напора или беспощадной честности? — Никаких вопросов не возникло бы продолжай ты развлекаться с той шалавой на танцполе. Но ты предпочёл обжиматься со мной. С парнем. А это определенно что-то да значит. Как минимум, что ты не такой натурал каким стремишься казаться. — Заткнись! — спичкой вспыхивает Тэхён, моментально оглядывая широкое пространство холла. — Тут куча людей, придурок. — Тебе мешают зрители, ну окей, — Чонгук вызывающе проходится языком по внутренней стороне щеки, — можем пойти где-нибудь уединиться, там продолжить наше близкое общение. — Обязательно, — плещется убийственным ядом Тэхён. — Пойдем сразу же, как возьмёшь разрешение у своего парня. Как же задрало! Общеизвестно — у всего есть предел. И терпение Чонгука не безгранично. Ему некогда думать, сомневаться, оценивать риски, он, отключив разум, инстинктивно действует — толчком вперед, выбрасывает левую руку, зарываясь пальцами в черную массу волос на затылке Тэхёна и дергает его на себя. — Слушай сюда, — отчетливо, с нажимом проговаривает прямиком в сочные губы. Ему плевать на зрителей-свидетелей, на шок во взгляде Тэхёна, на его провальные попытки вырваться. — Твои ревнивые нападки мне безусловно льстят, вот только вечные упоминания моего якобы парня — жутко бесят. Выкинь эту чушь из головы. Забудь всё, что наплёл тебе Чимин. Нет у меня никакого парня. Вакантное место свободно. Хочешь сам его занять — так и скажи. Предложи себя и, уверяю, отказа ты не получишь. Чонгук не озвучил ничего лишнего. Ничего, о чем бы после пожалел. Но всё равно дико нервничает, вглядываясь в черные, затопившие янтарную радужку, зрачки Тэхёна, впитывает его сменяющиеся противоречивые эмоции, плавно опуская взор на беззвучно шевелящиеся губы. Он подыскивает нужные слова. Либо не помнит, как их произносить. Выглядит забавно. И невероятно мило. — Ты… Ты башкой двинулся? — наконец раздается его приглушенно пророненное. — По твоей вине, так что возьми ответственность. — Чонгук не торопится его отпускать, растягивает мгновения, чувствуя под ладонью напряженные мышцы шеи, тёплое прерывистое дыхание, дурманящий запах с нотками сладости — очевидно леденцов, которые он жрёт килограммами. Тэхён пальцами стискивает плотную ткань его толстовки. Больше не отталкивает, но и, увы, не притягивает ближе, не стирает между ними ненавистные короткие сантиметры. Уроненная им бутылка воды, откатывается в сторону, остается лежать на полу, пока не поднимается женской рукой с пестрым декоративным маникюром. Чонгук периферическим зрением улавливает чужие движения. Насилу отводит глаза от Тэхёна, чтобы вопросительно уставиться на подошедшую Шин Юну, как обычно разукрашенную косметикой и обернутую в нечто яркое и открытое, предназначенное соблазнять и покорять представителей мужского рода. Раньше Чонгук бы ей бурно поаплодировал, любезно пожелал бы удачи и успехов в обольщении Тэхёна — то, что она пришла именно к нему сомнений не возникало. Сейчас же всё внутри него протестовало, не умолкая вопило: «Моё. Только моё». Это карма, дружище. Лови. Жри. Давись. — Чего тебе? — без вежливого вступления бросает Юне. Ладонь моментально обдает прохладой, когда Тэхён, опомнившись, резко отшатывается от Чонгука. Вновь отдаляется, как физически, так и ментально. Возвращает на лицо презренную ледяную маску, скрывающую от окружающих все мысли и чувства. — Я просто подошла поздороваться, — мямлит Юна. Она подозрительно косится на Тэхёна, всё еще переваривает увиденное, осмысливает, не может поверить, что избранная ею цель вероятно предпочитает общество себе подобных. Спутать контекст пойманной сцены даже для её куриных мозгов невероятно трудно. В её бегающих глазах отчетливо считывается недовольство, сожаление, презрение, подбивающие Чонгука враждебно осведомиться: — Так вперед, валяй! Чего столбом застыла? Забыла как правильно здороваться? Хорошо, хоть Тэхён не видит её взглядов. Он вообще её не замечает. К слову, совершенно никого не замечает. Погруженный в свой наглухо закрытый мир резво собирает собственные вещи. Торопится свалить, выбрав самый удачный момент. Его игнор, откровенное пренебрежение, задевает не только Чонгука, но и жестко приниженную Юну, не дождавшуюся от него защиты. — Ты ужасный грубиян, Чон Чонгук. — Она истерично отбрасывает длинные пряди за спину, разворачивается на тонких шпильках, и, демонстративно с громким грохотом выкидывая в урну ранее поднятую бутылку, уносится прочь, оставляя после себя не тишину, а тотчас зазвучавший рингтон входящего вызова. — Да Намджун, я слушаю, — на который Тэхён отвечает незамедлительно. Тон его голоса значительно теплеет, становится доброжелательным, раздражающе мягким. — Чудесно. Я в кратчайшие сроки всё подпишу, спасибо. Теперь ты действительно заслуживаешь поощрения. Кто такой Намджун? И что такое феноменальное он совершил чтобы заслужить столь восторженную благодарность и некое поощрение? Чонгук не может об этом не думать, не строить теории, наполняться тревожными подозрениями. Не может отключить вспыхнувшую яркую лампочку в голове, зловеще и ритмично мигающую, окрашивающую белый свет в багряно-красный. Собственнический инстинкт требует задержать Тэхёна, принудительно вытянуть из него развернутые честные ответы. Однако он уходит, не прощаясь, не оглядываясь, не прерывая дурацкого телефонного разговора. А Чонгук неотрывно смотрит вслед, не упускает из виду до тех самых пор пока его худощавая фигура не исчезает, не растворяется в глубине извилистых учебных коридоров. — Не делай этого, — тихим просительным шепотом адресует не кому-то — себе. Чтобы избежать боли, разочарования, граблей прошлого. Чтобы по итогу не собирать по кусочкам разбитое сердца. — Не влюбляйся в Тэхёна. Не слишком ли ты поздно спохватился, а? — Чёрт.