До встречи в среду

Я просыпаюсь в своей постели ровно в 6:47, и в этот раз я не лежу, глядя в потолок. Моё тело подбрасывает вверх, как будто кто-то дёрнул за невидимый рычаг — тот самый, которого мне так не хватало в подвале. Я сажусь на кровати так резко, что мир на секунду плывёт перед глазами, а в ушах начинает звенеть. Шесть часов сорок семь минут. Вторник. Опять. Но в этот раз я не позволяю себе ныть, глядя в потолок. В этот раз у меня есть план. И если он провалится — что ж, у меня есть ещё бесконечность вторников, чтобы придумать следующий. Но этот будет работать. Должен. Не тот расплывчатый «я что-нибудь придумаю», который проваливался уже сто пятьсот раз, а настоящий план, выстроенный из обломков предыдущих попыток, как замок из карт, который должен либо устоять, либо рассыпаться так красиво, что хотя бы будет на что посмотреть. Я принимаю душ за рекордные четыре минуты — личный рекорд, который я, впрочем, уже некому предъявить. Четыре минуты. Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду ставить рекорды по скорости мытья головы ради того, чтобы успеть предотвратить конец света, я бы посоветовала ему проверить уровень серотонина. А теперь вот стою, мокрая, с шампунем в глазу, и думаю: «Хантер, ты в самом деле собралась спасать мир? Ты, которая не может вовремя оплатить интернет?» От зеркала я старательно отворачиваюсь. Не хочу видеть лицо человека, который смотрел, как одна и та же женщина умирает десятки раз. И который, возможно, начинает привыкать к этому зрелищу. Я одеваюсь, выхожу из квартиры, и сломя голову несусь на работу. На душе стало немного веселей, как будто это мой первый день и я очень хочу всем понравится.

***

В этот раз я врываюсь в холл корпорации в 8:37 — на три минуты раньше обычного, что в мире Хантер Уильямс равносильно подвигу. Три минуты, которые могут решить всё. Или ничего. В этой петле уже трудно отличить одно от другого. Этого достаточно, чтобы пройти через турникет, не встретив Майю у лифта. Этого достаточно, чтобы не смотреть в её глаза и не чувствовать, как внутри всё сжимается от мысли, что через несколько часов она снова умрёт. Я поднимаюсь не на четырнадцатый. Я поднимаюсь на первый. Точнее, на минус первый — в подвал, куда у меня нет доступа, но куда я уже научилась проходить через служебную лестницу, которую охрана проверяет только раз в час. В одном из циклов у меня появилась глупая идея просто вырубить все к чертям. Пусть меня поймают и уволят, но, по крайней мере, я проснусь в среду, и все будут живы. В 8:45 она пуста. Я спускаюсь по металлическим ступеням, и каждый шаг отдаётся в пустоте гулким эхом, которое, наверное, слышно на всех этажах. Подвал встречает меня запахом бетона, машинного масла и безнадёги — такого густого, что его можно было бы резать ножом, если бы у меня был нож и желание заниматься кулинарией в месте, которое явно предназначено для конца света. Я иду по коридору, сверяясь с распечатками, которые стырила у одного из охранников и нахожу то, что искала: распределительный щит старой энергосистемы. Он занимает целую стену — ряды автоматов, тумблеров, индикаторов, которые тускло светятся зелёным. Я смотрю на схему, потом на щит, и начинаю искать. Лаборатория три. Третий этаж, восточное крыло, линия 7-В. Я нахожу его на третьей панели справа — серый, неприметный, с виду самый обычный рычаг, который может либо спасти жизнь, либо отправить меня в очередной бессмысленный цикл. Я смотрю на него, как на судьбу, которая почему-то приняла форму автомата защиты в подвале офисного здания. Я стою перед ним, и моя рука тянется к рычагу. Одно движение — и питание отключится. Установка остановится. Эксперимент не начнётся. Взрыва не будет. Палец касается холодного металла. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле, как время сжимается, как каждая секунда становится тяжелее. Я закрываю глаза. Дёргаю рычаг вниз. Ничего не происходит. Я открываю глаза и смотрю на рычаг ненавистным взглядом, будто он только что лично меня оскорбил. Он зафиксирован в нижнем положении, но индикаторы на щите продолжают гореть зелёным. Я дёргаю его снова, вкладывая в это движение всю свою злость, всё отчаяние всех прожитых вторников. Рычаг не поддаётся. Он просто стоит на месте, как скала, которая плевала на мои потуги изменить мир голыми руками. — Там блокировка, — раздаётся голос у меня за спиной, и я дёргаюсь так, что чуть не сшибаю головой щит. Оборачиваюсь. В дверях стоит мужчина в синей форме — инженер, судя по инструментам на поясе. Ему лет пятьдесят, лицо усталое, как у человека, который работает в подвале уже двадцать лет и видел здесь всё, включая странных женщин, которые дёргают рычаги без разрешения. — Я… — начинаю я, но он перебивает. — Система централизованная, — он даже не смотрит на меня, копается в своей сумке. — Отключать линии без кода нельзя. Ещё после аварии в пятнадцатом году запретили. Чтобы, — он поднимает глаза, и в них сквозит усталая усмешка, — всякие энтузиастки не решили, что они умнее системы. Код. Конечно, код. Я дура. Думала, они оставят рубильник на виду, как в дешёвых фильмах-катастрофах? Я смотрю на щит с ненавистью, но в голове уже прокручиваю варианты. В следующем цикле я приду с ноутбуком. Или найду человека, у которого есть доступ. Или просто вырежу этот чёртов щит из стены — благо, времени у меня бесконечность, а терпение, как выяснилось, нет. Я смотрю на него, и в моей голове прокручиваются варианты. Убедить его? Слишком мало времени. Подкупить? У меня нет ничего, что можно предложить. Угрожать? Смешно. Остаётся только надеяться, что в следующем цикле он подавится своим кофе. Но это не конструктивно. — Мне нужен код, — говорю я, и мой голос, к моему удивлению, звучит ровно. Как будто я имею на это право. Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает раздражение. — Для этого нужно разрешение от руководства, — говорит он. — Или от главы проекта. — А если я скажу, что у меня есть информация о неминуемой аварии на третьем этаже? Инженер смотрит на меня с выражением человека, который уже всё это слышал. — Тогда вам не код нужен, мисс, — он даже не повышает голоса, но в его тоне появляется металл, — а служба безопасности. Я могу вызвать. Покиньте техническую зону. Мысленно застонала от неудачи, разворачиваюсь и ухожу, мысленно ставя галочку: бесполезно. В следующем вторнике даже не спускаться.

***

Я поднимаюсь на третий этаж, чувствуя себя призраком, который снова и снова является к одному и тому же человеку с одной и той же вестью, и вхожу в лабораторию без стука, потому что на вежливость у меня больше нет ни сил, ни времени. Майя стоит у пульта одна, поворачивается. — Вы из финансового? Извините, я не расслышала имя… — Хантер Уильямс. Мне нужен код от распределительного щита на минус первом. Линия 7-В. Она смотрит с настороженностью. — Зачем? Я могла бы снова начать свой монолог о временной петле, о смерти, о том, что я знаю её лучше, чем она сама. Но у меня есть бесценный опыт ста с лишним циклов, и этот опыт подсказывает: этот номер не работает. Она не поверит. Она никогда не верит. И я, наверное, даже не хочу, чтобы она верила вот так, сразу, без доказательств. Это сделало бы её не той Майей, в которую я… ну, вы поняли. Проблема в том, что это не работает. — Хочу предотвратить аварию. У меня нет времени объяснять, откуда я это знаю. — Какую аварию? — Ваша установка перегреется в 11:23. Будет взрыв. Она криво усмехается — тем профессиональным скептицизмом, который я уже видела слишком много раз. — Мы проводили расчёты. Система защищена тройным контуром. — Я знаю. И всё равно это случится. Она молчит, теребит кольцо. Я чувствую, что времени почти не осталось. — Если вы не дадите код, — говорю я, — я пойду к Корбетту, к охране, подниму тревогу. Сделаю всё, чтобы эксперимент не состоялся. — Вы не имеете права. — Я знаю. Но я всё равно это сделаю. Она смотрит на меня так, как на загадку, и я вижу, как её пальцы начинают крутить кольцо. Когда она говорит, в её голосе звучит не скептицизм, а что-то более опасное — любопытство. — Откуда вы знаете про установку? — спрашивает она, и я понимаю, что попала в точку. Ей правда интересно. Любопытство — её слабость. — Потому что я уже видела этот взрыв. Много раз. Проверьте данные у себя. Её лицо становится серьёзным. Она смотрит на меня ещё секунду и решает проверить что-то внутри программы. Я вижу, как её пальцы замирают на краю пульта, как она переводит взгляд с моего лица на экран с графиками, а потом обратно. В её глазах — борьба. Та самая борьба, которую я наблюдала в девяти циклах из десяти: профессиональный скептицизм против интуиции, которая шепчет ей, что не бывает таких совпадений. «11:23» — слишком конкретная цифра для случайной паники. Но потом она качает головой, и я вижу, как её плечи опускаются — она принимает решение. Не в мою пользу. — У нас через два часа тестовый запуск, — говорит она уже более тихо, но с той же непоколебимостью. — Если у вас есть реальные опасения — изложите их в письменном виде в отдел безопасности. Или хотя бы объясните, откуда эта информация. Если нет… — она делает паузу, и в этой паузе я слышу что-то, похожее на сожаление, — покиньте помещение. Она отворачивается к пульту, но я замечаю, как её пальцы на секунду сжимаются в кулак — прежде чем снова начать вводить данные. Она не спокойна. Она просто делает вид. Я разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя её взгляд на своей спине — тяжёлый, как мокрое одеяло, и такой же бесполезный. Ну вот, Хантер, ещё одна попытка в копилку «гениальных идей, которые ни к чему не привели». Я выхожу в коридор, и дверь за мной закрывается с мягким щелчком — звуком, который в других обстоятельствах я назвала бы вежливым. Сейчас он звучит как приговор. Увидимся через несколько часов, Майя. Или завтра. Или через минуту. Я уже сбилась со счёта. В 11:23 умираю в комнате отдыха, глядя на одинокий цветок на подоконнике.