Memoir of a nuisance

Всего три дня потребовалось, чтобы одна фраза разлетелась по всей земле. Король Хёнсок тяжело заболел, прикован к постели проклятием и не способен править. И три дня Бомгю не видел Ёнджуна. Как только слухи достигли дворца, принц исчез, и с тех пор Бомгю даже мельком не видел его. Многие придворные и чиновники выдворены, посещения главного дворца прекратились, и остаться разрешили лишь тем, кто жил и работал на территории. Всего за три дня место, наполненное жизнью и величием, стало мрачным и опустевшим. Бомгю знал, как беспощадна болезнь. Она не делает различий — ни между богатыми и бедными, ни между любимыми и отвергнутыми, ни между альфами, бетами и омегами. Болезнь — это медленный леденящий ужас, жестокое напоминание о хрупкости плоти и костей. И смотреть на это всегда нелегко. Бомгю хорошо помнил, как болезнь забрала его мать. Он помнил, как её тело предало её. Пять долгих лет она провела в лазарете, и за это время он в полной мере осознал, насколько легко жизнь может быть вырвана из даже тех, кто казался неуязвимым. Он мог только гадать, что происходило с королём. О его состоянии знали лишь члены королевской семьи, придворные лекари и несколько доверенных людей. Ходило множество слухов: кто-то говорил, что всё это обман, кто-то — что король просто стар, некоторые утверждали, что это простуда, а самые смелые шептались о яде. Бомгю не знал, что именно случилось, но одно было ясно: болезнь короля отличалась от той, что поразила его мать. Это не было медленное, изнуряющее увядание — нет, она ударила внезапно и жестоко, и теперь он находился на грани смерти. Он знал, насколько сильно это должно было потрясти королевскую семью. Дом Чхве всегда был тесно связан узами любви. Сейчас все они заперлись в дворце монарха, где жили король и королева, молясь за его выздоровление. В эти три декабрьских дня, пока снег покрывал землю, а зимний холод сковывал страну, Бомгю мог только ждать. Ждать вестей о здоровье короля. Ждать вестей о королевской семье. Ждать вестей о том, как держится один конкретный альфа. Все хотели знать. Потому что если король не выздоровеет, останется только одно решение и всё оно сводилось к Ёнджуну. И сама мысль о том, что должно было случиться, приводила его в ужас. Он хотел быть рядом. Хотел поддержать его, как бы глупо это ни звучало. Хотел сделать для него и его семьи то, чего так не хватало ему самому, когда его мать заболела. Хотел стоять рядом, утешать, потому что знал, каково это — смотреть, как болезнь забирает любимого человека. Но он ничего не мог сделать. Ему было запрещено их видеть. Последний раз, когда он видел принца, что-то изменилось в его взгляде. Ему сказали что-то, что перевернуло всё. Но теперь, с болезнью короля и всем, что происходило, Бомгю чувствовал, что оказался бесконечно далёк от него. И он был проклят, потому что не мог сделать ничего, кроме как ждать. А потом, на рассвете четвёртого дня, пришёл вызов. Свиток был запечатан воском с королевской эмблемой. Разломав печать, он пробежал глазами короткое послание, требующее его немедленного присутствия. Он поклялся, что никогда в жизни не одевался так быстро. Его руки дрожали, когда он завязывал одежду, пряча под рубашку рубиновый кулон. Мысли не останавливались ни на секунду. Королева Ынён лично вызвала его. Что-то случилось? Королю стало хуже за ночь? Будет ли там Ёнджун? Дворец, некогда наполненный жизнью, теперь был мёртв. Снег лежал толстым слоем, но тишина внутри этих стен давила куда сильнее, чем зимний холод. Стражи у покоев королевы сразу же отступили в сторону. Двери возвышались перед ним. Но он не колебался. Когда он шагнул внутрь, его тут же окутало тепло. В воздухе витали ароматы мускатного ореха и его, пламя свечей отбрасывало мягкий свет на деревянные стены. За низким столом сидела королевы Ынён. Бомгю едва не оступился при виде её. Женщина, что всегда держала себя с лёгкой, естественной грацией, которая могла управлять залом одной лишь улыбкой, исчезла. Перед ним сидела жена, сражённая горем. Но когда она подняла голову и встретилась с ним взглядом, что-то в ней надломилось. — Бомгю, — прошептала она. То, как она произнесла его имя, сдавило ему грудь, не давая дышать. Он едва успел поклониться, прежде чем она поднялась, и в следующий миг слёзы уже катились по её щекам. Не раздумывая, он шагнул вперёд и обнял её. Как когда-то, когда служил ей. Как тогда, когда был ребёнком, а она крала минуты, чтобы заключить его в свои объятия. Она цеплялась за него изо всех сил, её пальцы вцепились в его спину, а тихие рыдания сотрясали её тело. — Прости меня, Бомгю, — её голос дрожал от горя. — Мне так жаль. Я знаю, как сильно ранит и тебя, но я слишком долго тянула с этой встречей. У него сжималось горло от усилия сдержать эмоции. Его отношения с королём никогда не поддавались объяснению. Тот не был с ним жесток, но и не принимал его по-настоящему. Он держал Бомгю на расстоянии — не ненавидя, но и не считая семьёй. И всё же, зная, что король угасает, он ощущал эту утрату в самых костях. — Вам не за что извиняться, Ваше Величество, — прошептал он. — Я понимаю. Она слегка отстранилась и дрожащими пальцами вытерла слёзы. Несмотря на усталость, она глубоко вдохнула, заставляя себя собраться. — Моему Хёнсоку очень плохо, — наконец сказала она. — Он едва может двигаться, едва остаётся в сознании... Боль невыносима. — она вдохнула с дрожью. — Врачи говорят, что ему осталось всего несколько недель. Бомгю почувствовал, как грудь сдавило невидимое давление. Мир уже казался шатким в последние дни, но теперь, когда слова королевы прозвучали с такой ясностью, он окончательно потерял опору. — Не было никаких признаков? — тихо спросил он. — Всё действительно произошло так внезапно, как говорят? Она покачала головой, словно устала слышать этот вопрос. — Ничего, Бомгю. Совсем ничего. Но... глубоко в душе я не могу избавиться от мысли, что кто-то это сделал. От этих слов его замутило. Мысль о том, что кто-то мог намеренно причинить вред, пытаться убить короля, который всегда был добр к своему народу и дому, было невыносимой. С широко раскрытыми глазами, он спросил. — Разве кто-то решился бы причинить зло королю Хёнсоку? — Каждый. Такова судьба правителя. Мысли Бомгю метались. Он вспомнил гостей, министров, которые слонялись по дворцовым коридорам, людей, ежедневно входящих и выходящих с королевских земель. Это мог быть кто угодно. А потом он подумал о Ёнджуне. О той угрозе, что нависла над его будущим. И ему стало ещё хуже. Королева Ынён медленно вдохнула, и он ощутил, как в комнате изменился воздух. Он отогнал прочь пугающие мысли, прежде чем они смогли его поглотить. Когда она заговорила снова, её голос стал почти шёпотом. — Я вызвала тебя сюда, чтобы попросить об одном... О чём-то, что я могу доверить только тебе. — Что угодно, Ваше Величество. Она протянула руку, нежно проведя пальцами по его волосам — с такой лаской, что он едва не сломался. — Ёнджун... — начала она, и от одного имени он напрягся. — Он тяжело переносит всё это. Но, — она сделала паузку, — Совет и я приняли решение. Он взойдёт на престол. К весне он станет королём. Мир будто остановился. Бомгю пошатнулся, воздух застрял в его лёгких. На миг перед глазами потемнело, звук отступил, оставив только гул крови в ушах. Ёнджун станет королём. Фраза, которая не должна была его потрясти. Он знал, что этот день придёт. С того момента, как Ёнджун появился на свет, небеса уже предначертали ему этот путь. Но знать и чувствовать — совершенно разные вещи. Эти слова ударили по нему, погружая в осознание. Та рана, что образовалась в нём из-за разлуки с Ёнджуном, вдруг стала глубже, разорвалась, заливая его изнутри кровью. С момента его последней жары, нет, даже раньше, он не мог избавиться от привязанности к альфе, и теперь, когда мир вокруг рушился, его тоска только усилилась. А теперь... теперь этот разрыв станет окончательным. Его кожа горела от желания снова ощутить корицу и кедр, снова услышать его голос, снова просто увидеть его — прежде чем всё исчезнет. Но даже нежный голос королевы не мог заглушить этого желания. — Через три дня он начнёт путешествие по домам, чтобы увидеть, кто принесёт ему присягу, — продолжила она. — Чтобы познать землю, которой будет править, так же, как когда-то его отец. И я поеду с ним. Холодная, неприятная тревога осела в его груди. Он знал, как проходят такие путешествия — долгие и изнурительные, пока будущий король посещает каждый дворянский дом, чтобы укрепить союзы и доказать свою силу в глазах самых влиятельных семей страны. Королева сделала паузку, прежде чем произнести следующее. — Я прошу тебя, пока нас не будет, остаться и ухаживать за королём. Что? Он заморгал, осмысливая сказанное. А затем, наконец, понял. Он не поедет с ним. Мысль о разлуке на несколько месяцев вызвала новую волну боли. Если он не мог выдержать двух недель, едва видя Ёнджуна, то как он справится с этим теперь? Но затем смысл её слов стал ещё яснее. Тревога внутри него сменилась неопределённостью. Ему доверили заботу о самом могущественном человека в стране — том самом, кто когда-то приговорил его к пятидесяти ударом плетью, кто говорил своему сыну держаться от него подальше... но также кто на протяжении всей жизни относился к нему с каким-то странным, сдержанным добром. Теперь ему предстояло быть рядом. Быть одним из немногих, кто увидит короля в его последние недели. Часть его хотела отказаться. Сказать, что он не тот, кто должен находиться при умирающем короле. Сказать, что его место не здесь, а рядом с Ёнджуном, с человеком, которого он жаждет всей своей сущностью. Но потом он взглянул на королеву Ынён, увидел, как дрожат её руки, как она цепляется за него. Он подумал о королевской семье, о том, что они сейчас чувствуют. О том, что жизнь Ёнджуна меняется на его глазах. И он выпрямил спину, глубоко вдохнув. Он заглушил всё внутри себя. Предал свой инстинкт. И напомнил себе, где его долг. — Я сделаю это, — склонил он голову. — Всё для вас и вашей семьи, Ваше Высочество. Королева тогда улыбнулась — едва заметно, благодарно, словно никогда и не сомневалась в его ответе. — Я знала, что ты согласишься. Но мысли Бомгю всё ещё метались. Знал ли Ёнджун об этом? Было ли это решение принято за его спиной, или же он согласился без раздумий? Одобрил ли он? От этой мысли его грудь сжалась от чувства, которому он не хотел давать имени. Он заставил свой голос оставаться ровным. — Наследный принц в курсе моей новой роли? В воздухе повисла тишина. Королева на мгновение замешкалась — ровно настолько, чтобы он успел это заметить. А затем заговорила. — Да, — в её голосе прозвучало нечто неуловимое. — Мы обсуждали это заранее. Бомгю изучающе вглядывался в её лицо, ища хоть что-то, что могло бы сказать ему, как альфа отнёсся к этой новости. Принял ли он это спокойно? Засомневался ли? Ему было жизненно важно знать каждую мысль и каждое действие принца. И, боже, как же он скучал по нему. Он не хотел ничего, кроме как увидеть его. Быть рядом. Говорить с ним. Убедиться, что тот не один в эти времена. Но пространство между ними, положенное ещё при рождении, несмотря на все их попытки сократить его, лишь увеличилось. И вместе с эти появилось ещё больше того, что Бомгю хотел бы сказать и сделать. Но что он мог предложить человеку, стоящему на краю мира, куда ему не суждено ступить? И главное, какое он имел право желать чего-то? Он годами наблюдал за альфой, презирал его, ненавидел. А теперь... теперь он его любит. Но это любовь, которая с самого начала обречена. Эгоистичная, неправильная. У него не было право хотеть. И всё же Бомгю не мог забыть, как на его глазах жёсткие грани жестокости принца, его врождённая высокомерие начали постепенно стираться. Как некоторые части альфы смягчились и позволили ему войти в его жизнь. Между ними зародилось нечто хрупкое и прекрасное, нечто что заставляло его жить. И всё это исчезнет к весне. Прежде чем он успел себя остановить, слова сорвались с его губ. — Я хочу поговорить с ним. Выражение королевы дрогнуло от лёгкого удивления. Осознав сказанное, он тут же начал извиняться. — Простите меня, я не хотел переходить границы... — Я понимаю, Бомгю. Ты беспокоишься о нём. Его дыхание на мгновение сбилось, но он промолчал, не зная, что сказать. Конечно, он беспокоился. Как он мог не беспокоиться? Но признаться в этом вслух казалось чем-то недопустимым. То, что он чувствовал к альфе, могло стоить ему изгнания, а то и жизни. Ему не было позволено любить Ёнджуна так, как он его любил. И он никогда не мог признаться в этом никому. А потому мысль о том, что его забота заметна даже по выражению лица, заставляла его нервничать. — Я слышала, — продолжала она с лёгкой улыбкой, — что вы стали ближе. И его охватила паника. Он не понимал, куда она клонит, что она думает. Он знал, что во время его течки кто-то сказал Ёнджуну о них, и из-за этого принц начал избегать его. Он был уверен, что это сделал король, но теперь осознал, что это могла быть и королева. Но в её голосе не было ни злобы, ни насмешки. Её лицо не выражало презрения. Напротив, она выглядела... облегчённой. А затем, прежде чем его мысли успели унести его дальше, она улыбнулась — мягко, тепло, так, как мать улыбается ребёнку. — Я рада... — королева Ынён на мгновение замолчала, а затем протянула руку и коснулась его щеки. — Что вы наконец заботитесь друг о друге. Эти слова лишь ускорили его и без того бешено стучащее сердце. Ему хотелось заплакать. От всего — от слов, от жизни, от эмоции, которые переполняли его, — он просто хотел заплакать. Королева вздохнула, нежно заправляя выбившуюся прядь его волос за ухо. — Мы поговорим об этом позже. Нам нужно многое подготовить, а времени у нас нет. Мы уезжаем через три дня. — Я понимаю, Ваше Высочество. Он должен был извиниться и уйти. Должен был поклониться и покинуть покои. Но его ноги словно приросли к полу, а под кожей разливалась странная, тревожная энергия. И возможно, королева Ынён это почувствовала. Её глаза смягчились, и она сказала. — Его покои в восточном крыле, если ты хочешь его увидеть. Бомгю с трудом сглотнул, ошеломлённый этим предложением. Неужели его и правда так легко читать? Тем не менее он поклонился. — Благодарю вас, Ваше Высочество. Завтра утром я навещу вас. — Буду ждать. — она кивнула с лёгкой улыбкой. С этими словами он развернулся и вышел, его шаги отдавались эхом в пустых коридорах. Но даже когда он ушёл, чувства внутри не исчезли. Напротив, они пустили ещё более глубокие корни, вплетаясь в его душу, пока он направлялся в восточное крыло. Он искал его. Боролся с собственными инстинктами, желая бежать со всех ног, но не позволяя себе выдать это. Он двигался быстро, испытывая судьбу, которая, казалось, всегда сплетала их жизни воедино. И наконец он нашёл его. В саду, засыпанном снегом, в окружении цветущих хризантем, о которых когда-то говорила королева. Ёнджун стоял под узловатыми ветвями дерева, укрытого снегом. Он казался выше, чем его помнил омега, его плечи стали шире, но в его осанке чувствовалась усталость, которая заставила его сердце сжаться. Роскошные одежды, казалось, тянули его вниз, но в глазах, которыми он любовался садом, отражалась такая мягкость... У Бомгю перехватило дыхание. Прошёл вечность с тех пор, как он видел его в последний раз, и хотя вокруг было так холодно, в груди разливалось тепло. Мысли возникли самим собой. Я люблю тебя. Каждая клетка его омеги жаждала прикоснуться, обнять. Я люблю тебя. Его кожа — такая гладкая, такая нежная, родинка под глазами, идеальные черты лица... Я люблю тебя. Слова жгли горло, как огонь, грозя вырваться наружу. Губы Бомгю приоткрылись, и он почувствовал, как дрожь проносится сквозь него, желание сказать всё, что копилось в нём. Но он заставил себя отсановиться. Весной Ёнджун станет королём. И весной он больше не будет принадлежать ему. Он сглотнул, осознав это, и вместо того, чтобы сказать что-то рискованное, выбрал более безопасный вариант, произнося почти с нежностью. — Мой принц. Ёнджун повернулся, его глаза сузились, когда он увидел омегу. Та нежность, которую Бомгю заметил прежде, замерла, а затем исчезла. Вместо неё вернулось привычное отстранённое холодное выражение. В его взгляде была тень усталость, та же, что омега видел в королеве. Это был тот самый взгляд, который Бомгю знал слишком хорошо — взгляд человека, несущего на плечах груз, слишком тяжёлый, чтобы его выдержать. — Бомгю, — принц выдохнул, в морозном воздухе появилось облачко пара. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя здесь находиться. В голосе не было ни капли радости, и это бесстрастность остановила последнюю надежду Бомгю, что принц хоть немного будет рад видеть его. Вдруг его горло пересохло, но он заставил себя заговорить. — Королева вызвала меня, — объяснил он. — Чтобы рассказать мне новости. Выражение лица Ёнджуна не изменилось. Он долго смотрел на омегу, словно не понял сказанное, затем коротко кивнул. — Я уверен, ты справишься со своими новыми обязанностями, — равнодушно произнёс он. После чего развернулся, и его длинные одежды скользнули по земле. Внутри Бомгю что-то оборвалось. Как он мог быть таким безразличным? Таким холодным? Он чувствовал, как снег промочил его обувь, но этот ледяной холод казался даже приятнее, чем тон, которым говорил принц. Слова сорвались с губ сами собой — тихо, но с болью. — Это всё, что ты можешь сказать мне, мой принц? Альфа замер. Он не повернулся, но его плечи напряглись, и Бомгю ощутил, как раздражение принца отразилось в его запахе — яркий всплеск корицы и кедра. Он вздрогнул, ненавидя себя за то, как это удовлетворило его. Прошло столько времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал аромат Ёнджуна, и он ненавидел, что их встреча происходит вот так. — Что ещё ты хочешь услышать? — голос Ёнджуна был холоден, словно камень, каждое слово тщательно выверено. — Я уже говорил тебе раньше — у меня нет времени на ненужные вещи. Особенно сейчас. Бомгю вздрогнул, вспоминая их последний разговор. Тогда принц сказал те же самые слова, когда Бомгю спросил, почему он вдруг стал таким равнодушным. Теперь, услышав их снова, он ощутил тот же укол предательства. Это было несправедливо. Это никогда не было справедливо, но принц заставил его поверить в обратное. Ёнджун тянул его к себе, просил доверия, говорил, что он ему дорог. А потом вдруг оттолкнул, будто чувства Бомгю ничего не значили. Бомгю вспомнил ту ночь в горячем источнике, когда они сидели вместе, оголяя не только тела, но и души. Тогда он думал, что эта игра наконец закончилась. Но нет, он снова оказался в ней пешкой. И от этого ему стало по-настоящему больно. Его ноги двигались прежде, чем он успел осознать это. Он приблизился, и принц обернулся на звук хруста снега. Теперь запах альфы был ещё сильнее, кружил голову, разжигал эмоции до предела. — Мой принц, — Бомгю взмолился, а его собственный аромат — мёд и апельсин — выдал его отчаяние. Он видел, как в этот момент расширились зрачки Ёнджуна. — Пожалуйста, не отталкивайте меня. Я… — он сделал паузу, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Я ваш. Я здесь, чтобы поддержать вас, чтобы быть рядом. Особенно сейчас, когда вы больше всего в этом нуждаетесь. Наступила тишина, нарушаемая лишь далёким щебетанием птиц и воем ветра. Принц обдумывал слова, на его лице отразилась борьба — растерянность, отчаяние, раздражение. Но потом в его глазах вспыхнул такой гнев, что у Бомгю сжалось сердце. Принц издевательски усмехнулся. — Правда? Удивительно, что ты не радуешься этой ситуации, ведь скоро я стану королём, а весной ты будешь свободен. Это ведь единственная причина, по которой ты терпел меня. Слова ударили его, как плеть. Он даже не думал об этом — о том обещании, что они дали друг другу так давно. — Как вы могли так сказать? — выдохнул Бомгю, не веря своим ушам. — Я не думаю об этом сейчас — мне всё равно. Мне важны только вы. И поверьте, я знаю, что вы чувствуете. Ёнджун усмехнулся ещё презрительнее. — Не говори мне такого. Что ты можешь знать о моих чувствах? Бомгю открыл рот, чтобы ответить. Он знал. В нескольких минутах отсюда лежала его собственная больная мать, прикованная к постели. Он знал, что такое болезнь, знал, что значит быть связанным с титулом, который ты не выбирал. Но Ёнджун не дал ему сказать ни слова. — У такого ублюдка, как ты, у которого никогда не было любящей семьи… — его голос был полно ядом, — откуда тебе знать, что это такое, а? Слова резанули, словно клинок, пробив грудь Бомгю. В голове стало пусто. Он чувствовал, как сердце разрывается на части. Ёнджун знал. Он знал о его страхах, знал о боли, знал, каково это — быть нелюбимым. И сейчас он использовал это против него. Бомгю пытался найти оправдание. Он напоминал себе, что альфа просто ранен, что он говорит это от боли. — Вы… вы не думаете так на самом деле, мой принц… Он осторожно протянул руку, пытаясь коснуться его, вернуть к реальности. Но прикосновение только разожгло гнев Ёнджуна. — Не трогай меня! — зарычал он, с силой сбивая его руку. Глухой звук удара раздался в саду. Ёнджун застыл, его лицо исказилось от осознания. — Бомгю, я… я не… Но омега уже сжимал свою руку, прижимая её к груди. Обжигающий мороз кусал кожу, но боль на сердце была в тысячу раз сильнее. Слёзы застилали его глаза, он не мог видеть выражение лица принца, но чувствовал его — запах сожаления заполнил воздух. — Вы когда-то сказали мне, — голос его дрожал не от злости, а от печали, — что ненавидите, когда я не вижу своей ценности. Что вас это злит. Но сейчас… вы сказали то же самое, что и все остальные. Ёнджун шагнул к нему. — Нет, нет, это не так… Прости, я… — Не надо, — тихо перебил его Бомгю. Всё было кончено. Он больше не будет за ним бежать. — Я больше не ваш слуга, — он склонил голову, и слёзы капнули в снег. — Теперь я служу королю. И вы ясно дали понять, что я вам не нужен. Он потянулся к подвеске с рубином, сорвал её и бросил его в снег. Ёнджун замер. — Прощайте, Ваше Величество. Новый титул прозвучал, как прощание. Бомгю развернулся и пошёл прочь. Ёнджун не остановил его. Хотя какая-то часть Бомгю надеялась, что остановит.

***

Прошло два дня. И за эти два дня Бомгю ощутил то, что не чувствовал уже давно — безысходность. Безысходность в её самой чистой форме. Когда жизнь перестаёт казаться реальной, когда моменты проходят бесследно, и ты не можешь вспомнить, что произошло, когда любая вера или мечта, что когда-то горела в тебе, умирает. Он знал, что к весне, по крайней мере, будет свободен. Но даже мысль о свободе, о том, чего он всегда желал, не избавляла его от этого чувства безысходности. Потому что оно коренилось в чём-то куда более наивном, куда более наивном, куда более уязвимом. Это был цветочный бутон внутри него, привязанный к самой его сути. Каждый раз, закрывая глаза, он видел это. Видел тот момент, когда Ёнджун оттолкнул его, с таким отвращением на лице, а затем с последующей виной. И в тот миг бутон внутри увял. Из него должны были распуститься цветы, взращённые новой заботой, новой надеждой. Цветы любви, пусть и невозможной. Но вместо этого расцвели цветы чистой безысходности. И жить с ними, увядающими и исчезающими, было невыносимо. Каждое утро он отправлялся в покои королевы, затем к нынешним сиделкам и личным врачам короля, чтобы обучаться своей новой роли. И пока они говорили с ним, обучали его обязанностям, он не чувствовал ничего, кроме боли собственной безысходности. Ещё пару недель назад он был уверен в себе, и жизнь была спокойной. А теперь она казалась чужой, и под этой безысходностью скрывался страх. Потому что, несмотря на слова альфы, несмотря на то, как он с ним обращался, корни цветка по-прежнему были сделаны из любви, которую он никогда не сможет по-настоящему похоронить. Любви, которая всё ещё звучала в его мыслях. И безысходность лишь окутывала её. Правда заключалась в том, что он всё ещё любил Ёнджуна, и он всё ещё боялся будущего, которое ожидало их обоих. На третий день Бомгю оказался перед дверями покоев короля. Он собирается встретиться с королем Хёнсоком впервые с тех пор, как тот заболел. Глубокий вдох наполнил его лёгкие, когда он приготовился войти. Он не был чужд болезням. Знал, как горе и тревога разъедают разум. Знал, что значит наблюдать, как человек угасает, как его тело всё глубже погружается в постель, словно сама земля уже зовёт его к себе. Но человек за этими дверями был не просто кем-то. Король Хёнсок всегда был грозной фигурой в его жизни, человеком, который в той или иной степени его сформировал. Их отношения были сложными, но, несмотря на всю историю между ними, Бомгю всегда знал, что король присматривал за ним по-своему. Последний раз он видел его за ужином. Тогда король был силен и здоров, как никогда. На празднике в честь дня рождения Ёнджуна он наблюдал, как тот беседовал с другими знатными особами, пил с сыновьями, правил так, как и должен править король. А теперь этот человек лежал в своей опочивальне, сломленный болезнью. Одна только мысль об этом вызывала у него тоску. Тихо вдохнув, он шагнул вперёд. Стражники у дверей молча склонили головы, признавая его присутствие, а затем распахнули перед ним двери, и Бомгю вошёл. Первое, что он почувствовал, была тишина. Но не та, что сопровождала его собственные бессонные ночи во дворце. Нет, это была тишина комнаты, в которую уже проникло само присутствие смерти. В углу горела жаровня, наполняя воздух запахом лекарственных трав и благовоний. Слишком знакомым запахом, таким же, как в лазарете, где когда-то лежала его мать. Но это был всего лишь способ заглушить неизбежный запах болезни, прочно укоренившийся в теле короля. Он услышал мягкий шелест шёлка — королева Ынён двигалась возле постели, осторожно поднося ложку с бульоном к губам мужа. Казалось, король только что проснулся. Бомгю оглядел присутствующих. На стороне стояли несколько служанки, молчаливых, с опущенными глазами. Затем — королева Ынён, заботливо ухаживающая за мужем. Принц-наследник, застывший у стены. Джунсу, стоящий у небольшого столика, спокойный, как и всегда, был главным лекарем. И затем — Ёнджун. Бомгю замер, его тело напряглось. Он стоял в дальнем конце комнаты, одетый в зимние одежды, хотя было ясно, что он не переодевался уже давно. Его руки были сцеплены за спиной, взгляд затуманен мыслями. Бомгю отвернулся, едва заметив, что альфа поднимает голову. Он склонился в глубоком поклоне, держа глаза опущенными. Он больше не смел смотреть на Ёнджуна прямо. Королева первой заметила его прибытие, и, когда её взгляд остановился на нём, её лицо смягчилась тёплой улыбкой. — Подойди, Бомгю, — позвала она. — Поприветствуй Его Величество. Он шагнул вперёд. Ноги были тяжёлыми, но он позволил себя опуститься на колени рядом с постелью, снова глубоко поклонившись перед альфой. — Ваше Величество, — произнёс он как можно тише. — Для меня честь служить вам. Наступила тишина, затем король медленно пошевелился. Его когда-то острые и внимательные глаза встретились с его собственными, и в этот момент в них появилось нечто мягкое. Узнавание, может быть. В воздухе ощущался его аромат — терпкий пачули, смешанный с нотками клёна, всё ещё неизменно принадлежащий ему. Но сейчас он был странно мягким — таким, каким король никогда не был с ним прежде. — Ах, — голос короля Хёнсока прозвучал хрипло. — Бомгю-а. Он замер. В том, как альфа произнёс его имя, было что-то... почти отцовское. Почти заботливое. Он выпрямился, снова кланяясь. — Я помню, — продолжил король, дыша тяжело и с осторожностью. — Сын Хеджон. Пауза. А затем, голосом, наполненным далёкой нежностью. — Здоровый омега. Красивый, здоровый ребёнок. Бомгю не знал, как на это реагировать. Впрочем, как и все остальные. Он почувствовал, как напряжение сковало всех в комнате. Королева Ынён на мгновение выглядела удивлённой, но быстро справилась с собой, снова улыбнувшись. — Да, мой дорогой, — тихо сказала она, нежно проводя ладонью по его руке. — Наш прекрасный Бомгю. Теперь он будет рядом с тобой гораздо чаще. Эти слова вызвали в нём странное, непривычное тепло, но он не позволил себе задумываться об этом. Король выдохнул, его губы чуть дрогнули в едва заметной улыбке. — Хорошо, хорошо, ребёнок, за которым нужно заботиться, — пробормотал он. Его взгляд стал рассеянным, отстранённым. — Я обещал, что позабочусь о нём, помнишь? Бомгю застыл, и на мгновение в комнате повисла полная тишина. Его предупреждали об этом. О том, что разум короля путается между прошлым и настоящим, что его воспоминания больше не привязаны ко времени. Ему говорили, что болезнь забрала у него не только силу, но и саму реальность. Но услышать это самому — ощутить, как он погружается в бред, — вызвало у Бомгю тяжесть в груди. Это был не тот король, которого он когда-то боялся. Не тот человек, который стоял непоколебимой опорой. Кто-то, кого он не знал. Королева лишь тихо хмыкнула и продолжила кормить его последними ложками бульона. И тут он почувствовал тяжёлый взгляд. Жгучий, пронзительный. Он знал, что это был Ёнджун. Но он отказался смотреть. Оставил руки прижатыми к бёдрам, сосредоточившись на медленном, ровном ритме дыхания. Он знал — если поднимет глаза, если встретится взглядом с альфой, он сломается. А он не плакал. Ни разу с того дня. И не собирался начинать сейчас. Даже когда ладони сжались в кулаки, а грудь наполнилась ноющей пустотой, он не поднял взгляда. Он не сломается. Королева отложила пустую пиалу, осторожно промокнула губы короля влажной тканью, и с едва заметным кивком Джунсу шагнул вперёд, держа в руке маленький флакон. Возможно, это было снотворное. — Пусть король отдохнёт, — тихо произнёс Джунсу. — Ему это необходимо. Служанки подошли к постели, поправляя подушки и следя за тем, чтобы Его Величество чувствовал себя максимально комфортно. Бомгю на мгновение закрыл глаза, а затем, отступая назад, приготовился уйти. В его мыслях возникло тихое обещание. Он будет заботиться о короле. Он выполнит свой долг. И не позволит себе оглядываться назад. Через несколько минут король уже спал. Его дыхание было поверхностным, но ровным, и лишь размеренные вздохи доказывали, что время ещё не успело его забрать. Средство подействовало быстро, убаюкав его в сон. Затем Джунсу заговорил, его голос был наполнен тревогой. — Мне нужно срочно поговорить с вами четырьмя. Он заметил, как напряглись королева Ынён и её сыновья. Пальцы королевы едва заметно дрогнули, когда она отложила ткань, которой только что вытирала губы мужа. Она подняла голову, и одним лишь взглядом велела всем слугам выйти из комнаты. Когда двери закрылись, Джунсу выдохнул. — Поговорим у камина. — он бросил взгляд на спящего короля. — Он не должен нас слышать. Бомгю последовал за остальными. Пламя в очаге грело его кожу, но он не чувствовал тепла — внутри него всё сковал холод. Он сел рядом с королевой, его руки сжались на коленях. Субин и Ёнджун заняли места рядом, молчаливые и настороженные. Все ждали слов Джунсу. Первым нарушил тишину Субин. — В чём дело, Джунсу? Ты нашёл лекарство для моего отца? Старик покачал головой. — Нет, Ваше Величество. И я не думаю, что это обычная болезнь. Тишина была удушающей. Королева сжала ткань своих одежд. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и Бомгю уже уловил страх, звучающей в её голосе. Горло Джунсу дёрнулось, когда он сглотнул. — Я наблюдал за ним каждый день, записывал его состояние, изучал симптомы. За все годы работы с больными я ни разу не встречал подобного. — он сделал глубокий вдох. — Я боюсь, что это не естественная болезнь. Королева ахнула. Слова повисли в воздухе, их смысл пробирался под кожу. Бомгю уловил, как запахи в комнате резко изменились, сплетаясь в гремучую смесь из дерева и пряностей. Он чувствовал, как становится трудно дышать. — Ты хочешь сказать... — её голос сорвался, почти затрепетал. Джунсу опустил голову. — Боюсь, так и есть, Ваше Высочество. Короля отравили. Слова ударили, как удар грома. Бомгю почувствовал, как у него скрутило живот. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота, зрение затуманилось, когда смысл сказанного начал доходить до него. В ушах зазвенело, заглушая потрескивание огня и запахи, наполнявшие комнату. Яд. Кто-то отравил короля. Королева тяжело выдохнула, прикрыв рот ладонью. Её глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. Субин застыл, его привычная сдержанность пошатнулась, хоть и совсем чуть-чуть. Бомгю сглотнул, изо всех сил стараясь сосредоточиться, понять, как это вообще возможно. А Ёнджун... Ёнджун был неподвижен, как камень. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в подлокотники креасла. Всё его тело напряглось, и Бомгю был уверен, что принц вот-вот сломается. — Ты хочешь сказать, Джунсу, что этот яд не с наших земель? — Я проверил все известные нам токсины. Это что-то... продвинутое. Что-то, выходящее за пределы нашего понимания. Слова звучали как приговор. Ведь если яд был неизвестен, то и противоядие было ещё менее вероятным. Что-то чужое. И тут его сознание зацепилось за воспоминание. Разговор, который состоялся перед охотой. Он не успел обдумать слова, прежде чем они сорвались с его губ. — Министр Дэхо. Три головы резко повернулись к нему. Субин нахмурился. — Министр Дэхо? Ты имеешь в виду члена королевского совета? — Да, я... Я столкнулся с ним за несколько дней до нашего отъезда. Он говорил мне о верности, о том, как... изменчива королевская семья. — его голос задрожал. — И, если я правильно помню, разве он не контролирует несколько важных торговых путей? Молчание было оглушающим. Он знал, что только что сказал нечто серьёзное, почти обвинение. И потому, испугавшись, поспешно добавил. — Я не говорю, что он замешан, но он наверняка знает о— Но Ёнджун прервал его, а его запах вспыхнул, горький и резкий. — Нет, ты прав. — принц выпрямился, его пальцы так сильно вдавились в кресло, что побелели. — Я видел министра Дэхо здесь незадолго до того, как мой отец заболел. Я тогда ещё удивился, что он делает во дворце. Этот подлый бета всегда был подозрителен, особенно со своими требованиями. Королева выдохнула, вытирая влажные ресницы. Она повернулась к Ёнджуну, её лицо обрело решимость. — Если он причастен, нам нельзя говорить об этом вслух. Его влияние огромно. У него связи повсюду. Наш первый пункт — север. Когда мы доберёмся до моего дома Кан, мы поговорим с моим братом, лордом Ынсоком. У него есть глаза и уши в таких местах, о которых мы даже не догадываемся. Если кто-то и сможет выяснить правду, так это он. — Но Бомгю прав. Если министр Дэхо замешан, он может быть нашим единственным источником информации о иностранных ядах. Если не спросим его, то кого тогда? Королева поджала губы, глубоко задумавшись. Затем в её глазах мелькнула догадка. — У меня есть старый друг с Запада, — пробормотала она. — Герцог Набиль Хюнин, их семья — учёные. Они могут знать о таких вещах, о том, чем торгуют через границы. Бомгю вспомнил это имя — смутное воспоминание о дворянском семействе, в котором переплетались восточные и западные корни, семья, чьи связи с домом Кан всегда были крепки. Они приезжали слишком давно, лица в памяти не прояснялись. В углу комнаты он заметил, как Субин замер при этих словах. Должно быть, с этим семейством у него была какая-то история, о которой Бомгю не знал. Но Ёнджун покачал головой. — Нет, мама. Не отправляй весточку герцогу Набилю. Отправь её его сыну. — Лорду Хюнин Каю? И это имя показалось Бомгю знакомым. Он видел его прежде на личных письмах Ёнджуна — кажется, они были хорошими друзьями. Единственный альфа и старший сын герцога Набиля Хюнина, у него две сестры, обе омеги. Бомгю медленно вспомнил этих людей, их давние приезды, размытые отголоски прошлого. — Сейчас он в Китае, — объяснил альфа. — Так будет быстрее и привлечёт меньше внимания. Возможно, он даже сможет приехать во дворец, если понадобитсяю Королева на мгновение задумалась, затем кивнула и выпрямилась. — Значит, так тому и быть. — А я продолжу свои исследования здесь, — добавил Джунсу, подтверждая свою роль как придворного лекаря. — Надеюсь найти хоть что-то. По крайней мере, способ замедлить действие яда. Всё, что я пробовал до сих пор, мало облегчало его состояние. — Не отчаивайся, Джунсу. Завтра мы отправляемся в путь, и сейчас нам остаётся только запастись терпением. Но я верю, что время на нашей стороне. Пламя в камине потрескивало между ними, но его тепло не могло развеять горький холод правды. Кто-то отравил короля, и им предстояло выяснить, кто. Вскоре они разошлись. Предстояло сделать многое: двоих ожидали долгие месяцы в дороге, у остальных тоже были свои обязанности. Когда они вышли из покоев, их встретил холод дворцовых коридоров. Королева Ынён шла впереди, не замедляя шага. В ней горело нечто — решимость, яростное стремление найти виновного в том, что случилось с её мужем, с человеком, которого она любила. Она напишет письма, призовёт союзников, сделает всё, что в её силах, чтобы вернуть контроль над хаосом. Бомгю тоже развернулся, собираясь уйти, его пульс оставался ровным, но мысли — нет. Он не смотрел вперёд, не смотрел на принцев. Он ни разу не посмотрел на Ёнджуна. Он чувствовал его присутствие, но сдерживал себя, не позволяя глазам его искать, не позволяя себе заговорить. Старший не заслуживал его слов, его внимания. Не теперь. Даже если его омега всё ещё звала его, всё ещё любила его, Бомгю не сделает ничего. Но когда он уже выходил из покоев, в коридорах раздалось. — Бомгю. Его имя прозвучало едва слышным выдохом, но пронзило насквозь. Всё тело напряглось, потому что он слишком хорошо знал этот голос. Знал, как тот заворачивался на концах слов, знал его вес, знал, какую власть он имел над ним. На мгновение Бомгю подумал, что мог бы просто притвориться, что не услышал. Но он чувствовал взгляд принца Субина, чувствовал, как рядом замерли стражники. У него не было выбора. Он должен был исполнить свой долг слуги, проявить уважание. Поглотив ком в горле, он развернулся и поклонился. — Ваше Величество. Ёнджун смотрел прямо на него. Его взгляд жёг сильнее, чем другие. Затем альфа сделал шаг вперёд, и Бомгю заставил себя оставаться неподвижным, держать лицо бесстрастным, плечи — выпрямленными. — Мне нужно с тобой поговорить, — голос принца прозвучал с нажимом. — Мне нужно собрать свои вещи, — сказал он. — Я переезжаю в южное крыло, чтобы присматривать за Его Величеством. — Я отправлю кого-нибудь сделать это за тебя, — резко ответил Ёнджун, тоном, не терпящим возражений. — Я просто... мне нужно всего лишь немного твоего времени, Бомгю. И боль в груди стала сильнее, а ровным ритм сердца сбился. Он не хотел этого. Не хотел оставаться с ним наедине, не хотел слышать то, что Ёнджун так отчаянно стремился сказать. Не когда завтра тот уедет и не вернётся несколько месяцев. Не после того, как бил его, говорил с ним так жестоко. Не когда он устал быть тем, кого ведут за слепой надеждой. Бомгю снова поклонился. — Прошу прощения, Ваше Величество, но мне нужно подготовиться к новым обязанностям. Дел слишком много. Он быстро повернулся, стремясь уйти, поставить между ними как можно больше расстояния. Но едва он сделал шаг, как почувствовал, как пальцы сомкнулись на его запястье. Их тепло, болезненно знакомое, пробежалось по телу дрожью. Это была мольба. Физическая. Удержать его, заставить остаться. И от осознания этого его замутило. Он отреагировал, не успев осознать. Резко развернувшись, его свободная рука взметнулась, оттолкнув Ёнджуна сильнее, чем он сам ожидал. Всё закончилось в одно мгновение, но последствия уже были необратимы. Ещё прежде, чем он осознал, что сделал, два стражника схватили его, дёрнули назад, затем швырнули на деревянную стену. Воздух выбило из лёгких, боль разлилась по груди, а затем их сильные руки сдавили его. Звук, что сорвался с его губ, был непроизвольным, тихим, почти жалким всхлипом. И воздух мгновенно изменился. В уголке взгляда он заметил, как Субин сделал шаг вперёд, его глаза метались между ним и братом, в них мелькнула тревога. А затем их тела исчезли. Раздался глухой удар — стражники упали на пол. Следом за этим — низкий, яростный рык. — Не смейте его трогать. Они, сбитые с ног, тут же вскочили, спешно кланяясь и извинялись. Ёнджун стоял напряжённый, его челюсть сжата, в каждом мышце затаённая ярость. Его запах, обычно тёплый и насыщенный, теперь казался гнилым, резким, потемневшим от чего-то опасно близкого к ярости. — Убирайтесь. Сейчас же. Приказ не оставлял места для возражений, и стражники, не мешкая, вновь поклонились и поспешно удалиться. Но напряжение не рассеялось. Тишина, что накрыла их, была удушающей. И первым её нарушил Субин. — Хён, — осторожно сказал он, делая шаг вперёд. Его голос звучал ровно, дипломатично, но в выражении лица читалось понимание. — Возможно, нам стоит оставить это. Но наследный принц даже не шелохнулся. Бомгю прижал руку в груди, вздрогнув от тупой боли, оставшейся после удара. Дышать было тяжело, неровно, но он чувствовал себе взгляд Ёнджуна — горячий, неотступный, выжидающий. И впервые с того момента, как вошёл в покои короля, он встретился с ним глазами. Ошибка. Потому что в ту же секунду внутри него всё сломалось. Всё, что так стрательно сдерживал, наконец треснуло по швам. Пустота в груди, невыносимая точка, опустошающее непонимание человека перед ним — всё захлестнуло его разом. Перед глазами потемнело, горло сдавило, но он так сильно закусил губу, что на вкус во рту почувствовалась кровь. Он не позволит этим слезами пролиться. Никогда. Не перед этим альфой. Но скрыть горечь в собственном запахе — теплом и тягучем, с нотками мёда и апельсина — он не смог. И выражение Ёнджуна мгновенно изменилось. Гнев испарился, уступая нечто чему-то оголённому, раненому. Он сделал шаг вперёд, протянул руку, кончики пальцев дрогнули в воздухе. — Бомгю... И он вздрогнул. Не хотел. Не мог чувствовать его прикосновение. Потому что, если позволит себе ощутить его снова — это станет его концом. Отчаяние нарастало. Осознание того, что стоило ему лишь коснуться альфы, и его тут же вжали в стену, готовые наказать. Но если бы принц сделал то же самое с ним, никто бы даже не шелохнулся. Власть Ёнджуна — в одном лишь движении руки, в одном слове — несоизмеримо превышала то, что когда-либо будет у него. Он был принцем, рождённым, чтобы изменить этот мир по своей воле. Бомгю же был ничем. Лишь пустым эхом в коридорах власти. Ему стоило лишь прошептать неосторожное слова — и его жизнь была бы окончена. В то время как любое слова принца была законом. И он знал, жил с этим знанием всю жизнь, смирился с ним. Но сейчас, дрожа от силы, с которой его только что сжимали стражники, это правда обжигала. Потому что Ёнджун звал его. Потому что он когда-то заставил его поверить, что тоже значил что-то. А потом так легко разбил эту веру в одно мгновение. И это было жестоко. Жестоко — дать ему попробовать что-то, что он никогда не сможет ему иметь. Жестоко — заставить его поверить, что он хоть сколько-то важен. Но что ещё ожидать? Ёнджун — наследный принц. И ему позволено делать это. Ему дозволено иметь такую власть. И он ничего не должен такому, как Бомгю. Он отступил на шаг, каждое его чувство вопило, что нужно бежать, пока ещё не поздно. Но альфа вновь заговорил, голос был полон беспокойства. — Бомгю, пожалуйста, просто позволь мне— Он отвернулся. Больше он этого не выдержит. Ещё одно слово, ещё одна секунда в присутствии Ёнджуна — и он сломается по-настоящему. Потому что, несмотря на всё, что тот сделал с ним, он всё ещё любил его. И он знал: влюбиться в будущего короля — это смертный приговор. — Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? Его голос сорвался, превратился в едва слышный шёпот, наполненный тихим, надрывным мольбой. Тишина, что последовала за этим, была невыносимой. Глаза Ёнджуна наполнилось болью, словно Бомгю только что вонзил ему нож в грудь. — Ты ведь хорош в этом, правда, Ваше Величество? — Бомгю выдохнул, его губы дрожали. — Ты ничего мне не должен, так что просто... уходи. Слова повисли в воздухе. Альфа застыл. Субин, стоявший рядом, резко напрягся, его губы приоткрылись — будто он собирался вмешаться, напомнить, с кем Бомгю говорит, кто перед ним стоит. Но наследный принц остановил его лишь одним движением руки. Долгий, мучительный момент он просто смотрел на него, сжатая челюсть дёргалась, кадык дёрнулся. И затем, наконец, он произнёс. — Пойдём, брат. Нам нужно готовиться. Бомгю смотрел ему вслед, наблюдал, как он уходит. Боль в груди разрасталась, разливалась по рёбрам, сжигая его изнутри. А когда следы запаха Ёнджуна окончательно растворились в воздухе, он остался один. Среди тишины. Среди собственной безысходности.

***

На следующее утро, за несколько дней до конца декабря, наследный принц Ёнджун и королева Ынён покинули дворец. И Бомгю не пошёл их провожать. Пока они уезжали, весь Ханьян, а вскоре и весть полуостров, ликовал, встречая начало нового восхождения к трону. Но Бомгю не праздновал. Он не мог. Вместо этого он провёл утро в тишине дворца монарха, подальше от глаз тех, кто собрался проводить процессию. Он с головой ушёл в новые обязанности, и прежде чем успел опомниться, наступил новый год. Несмотря на снег, столица ожила. Улицы наполнилось музыкой и танцами, воздух — запахами еды и дымом от костров. Даже во дворце оставшиеся слуги устроили скромное торжество. Но для Бомгю новый год наступил в тишине. Без фонарей, без смеха, без ощущения обновления. Только мерцание свечей в покоях короля и тихий звук собственного дыхания, пока он сидел у постели короля, осторожно проводя влажной тканью по горячему лбу. Январь пришёл с тем же холодом, что и декабрь, а может, даже с большим. Теперь это была его жизнь. Днём и ночью он оставался рядом — следил, чтобы лекарства давались вовремя, обезболивающие мази наносились правильно, а постель сохраняла тепло, не давая рожи снова сковывать ослабшее тело. Он учился быстро, быстрее, чем ожидал. — У тебя удивительный острый ум для этого, — сказал ему Джунсу однажды утром, наблюдая, как Бомгю отмеряет травы для лечебного чая. — Большинство годами осваивает даже самые простые смеси, а ты схватываешь всё на лету, будто родился быть лекарем. Бомгю лишь молча опустил голову, сосредоточенно растирая высушенные корни в порошок. Так было проще — занимать руки, теряться в рутинных действиях, лишь бы не думать. Джунсу усмехнулся. — Возможно, в другой жизни ты стал бы лекарем, а не слугой. Что-то болезненно сжалось в груди. Другая жизнь, другая судьба... Была бы она добрее? Он прогнал эту мысль, закончил приготовление и перелил чай в керамическую чашу. — Если бы я был лекарем, значит, я бы потерпел неудачу, не так ли? — пробормотал он. — Потому что ничто из того, что мы делаем, не помогает ему. — Некоторые вещи не в нашей власти, мальчик мой. Бомгю ничего не ответил, только проглотил горечь, подкатившую к горлу. Но даже если состояние короля не улучшалось, даже если его присутствие не могло исцелить его, он всё равно оставался рядом. Он никогда не видел короля Хёнсока таким. В его памяти тот всегда был сильным, несгибаемым. А теперь вся эта мощь исчезла. Когда-то крепкое тело истощилось, стало хрупким под тяжёлыми шёлковыми одеялами. И всё же, несмотря на болезнь, лишившую его сил, теперь в нём появилась какая-то особенная, прежде незнакомая Бомгю теплота. — Ах, мой мальчик. — прохрипел король однажды утром, когда Бомгю помогал ему выпить лекарство. Его голос был хриплым, слабым. — В тебе есть доброта моей Ынён. Бомгю почувствовал, как к щекам приливает жар — редкий комплимент от самого короля. — Не уверен в этом, Ваше Величество. — Нет, ты такой. Она всегда присматривала за тобой, знаешь ли. Даже когда ты был совсем маленьким. В его усталых глазах мелькнула тень далёкого воспоминания, погребённого временем. — Ты всегда был хорошим мальчиком, да. У Бомгю сжалось горло. Воспоминания о детстве были такими отчётливыми — полными одиночества, наполненными давящим присутствием матери. Но в них всё же пробивался свет — слабый, мимолётный. Тёплые руки, поправляющие его волосы, редкий смех, который ему никогда не позволяли удержать. Королева была к нему добрее, чем кто-либо другой, а король — нет. Но теперь, когда он ухаживал за ним, тот был добрее, чем когда-либо. Бомгю не знал, что ответить, поэтому лишь молча протянул чашу снова. — Вам нужно пить больше, Ваше Величество. Король долго смотрел на него, прежде чем тяжело вздохнуть и сделать ещё один неспешный глоток. Так проходили дни. Бомгю выучил ритм болезни короля. Знал, когда поднимется жар, когда дыхание станет тяжёлым, когда боль в костях станет невыносимой. Он запомнил, какие травы помогали, а какие нет, какие лишь ненадолго оттягивали неизбежное. Он научился передвигаться по коридорам неслышно, говорить тихо, даже когда сердце кричало. Научился существовать в жизни, которая больше не принадлежала ему. И всё же, несмотря ни на что, он не позволял себе думать о Ёнджуне. По крайней мере, долго. Последний раз, когда он видел его, между ними была только тяжесть накопленного раздражения. Бомгю отказал ему. Он сам поставил между ними черту. Окончательно. А теперь Ёнджун ушёл. Вне его досягаемости. И к весне он станет королём. А Бомгю... он будет свободен. Не стоило задуматься об этом, о жизни, которая ждала его по ту сторону правления наследного принца, и сердце сжимало пустотой. Он столько жаждал свободы. Мечтал о ней, грезил днём, когда сможет оставить эти стены позади. Но сейчас сама мысль о мире, в котором Ёнджун больше не будет рядом, казалась немыслимой. Мне следовало выслушать его? Вопрос грыз его изнутри. Каждый раз, когда он вспоминал взгляд Ёнджуна, то, как он звал его, как в отчаянии тянулся к нему... Это заставляло его дрогнуть. Но затем он вспоминал, как его сердце разрывалось от слов Ёнджуна. Как принц игнорировал его больше двух недель. Как жестоко оттолкнул его. Как тело болело после удара о стену. Как его любовь стала цепью, затянувшейся на шее, лишая воздуха. Нет, так будет лучше. Он повторял себе это снова и снова. Лучше потерять Ёнджуна сейчас, отпустить его, прежде чем тот взойдёт на трон и станет недосягаемым. Прежде чем ему придётся стоять в тени и делать вид, что его сердце не принадлежит ему. Лучше разорвать эту нить, пока она окончательно не задушила его Но, сколько бы он ни твердил это, боль не проходила. Ночами, когда дворец погружался в тишину и он оставался в одиночество, она захлёстывала его с головой. Тело сжималось, пальцы цеплялись за ткань постели, и он отчаянно пытался заглушить её. Но любовь оставалась. Безмолвная, жестокая, неотступная. И потому, с каждым днём, Бомгю делал единственное, что умел лучше всего — закапывал себя в работе, в ответственности, лишь бы отвлечься. Потому что, если бы он позволил даже крохе этих чувств вырваться наружу... Он боялся, что тогда рухнет окончательно.

***

Январь тянулся бесконечной пеленой снега и зимних ветров. Дни сливались воедино, его распорядок был высечен в камне. Вставать до восхода солнца, ухаживать за королём, сидеть с Джунсу и запоминать горький вкус лекарственных трав. Жизнь была тихой, стабильной, но назвать её спокойной он не мог. Не тогда, когда на краю сознания всегда что-то тлело. Но произошло нечто неожиданное. Принц Субин часто находился рядом с отцом. Бомгю знал это и даже ожидал, но чего он точно не предвидел, так это того, насколько часто им придётся разговаривать. После того, что случилось во время его течки, он держался от альфы подальше — чисто из-за смущения. Он извинился за случившееся, и принц, казалось, не придал этому особого значения, так что Бомгю считал, что на этом их и без того несуществующие отношения подошли к концу. Но, похоже, вынужденная близость привела к тому, что они стали общаться больше. Более того, инцидент у дверей королевских покоев, когда Бомгю в последний раз видел наследного принца, а Субин стал свидетелем всей сцены, создал между ними странную напряжённость. Однако со временем, когда их встречи становились всё чаще, напряжённость слегка рассеялась. Сначала это были лишь короткие обмены фразами: принц Субин спрашивал о состоянии короля, а Бомгю отвечал с должной формальностью. Но вскоре разговоры стали затягиваться и становиться всё более непринуждёнными. И самым неожиданным было то, что принц оказался совсем не таким, каким Бомгю его себе представлял. Он всегда знал, что второй принц сдержанный. В отличие от Ёнджуна, который заполнял собой любое пространство, стоило ему туда войти, Субин был мягче, тише. В нём всегда ощущалась интеллигентность и благородство. В воспоминаниях Бомгю альфа всегда оставался в тени, молчаливый, замкнутый. С годами его загадочность лишь укрепила репутацию — он был известен своей сдержанной, но доброй натурой. Но Бомгю и представить не мог, что у принца Субина есть чувство юмора. Всё началось одним вечером, когда омега помогал королю лечь отдохнуть и прибирался в комнате. Альфа, небрежно опершись о стол, вдруг вздохнул. — Бомгю, позволь спросить: ты всегда выглядишь таким несчастным, или это просто твоё лицо? Он чуть не задохнулся от неожиданности. Резко обернувшись, нахмурил брови и встретился взглядом с принцем, который выглядел совершенно невозмутимым — разве что уголки его губ слегка дрогнули. — Простите, Ваше Величество? — спросил он прежде, чем успел себя остановить. Если бы это сказал кто-то другой, Бомгю воспринял бы это как грубость или попытку вывести его из себя. Но в словах принца не было ни капли злого умысла, и это ошеломило его. Субин склонил голову набок, словно обдумывая что-то серьёзное. — Ты хмуришься больше, чем моя мать, когда министры начинают говорить. Он едва удержался, чтобы не рассмеяться, но вовремя прикусил язык. — Нет, просто немного устал, Ваше Величество. — Я тоже, — пожал плечами альфа. — Но ты же не видишь, чтобы я ходил с таким видом, будто несу на спине весь мир. На этот раз омега не удержался и одарил его откровенно скучающим взглядом. — Разве вы буквально не несёте на своих плечах целое государство, Ваше Величество? Принц моргнул, а затем, к его ужасу, усмехнулся. — Справедливое замечание. Этот момент застал Бомгю врасплох. Королевский принц... подшучивал над ним? Он покачал головой, снова вернувшись к своим делам, но вдруг осознал, насколько непринуждённо говорил с ним. Это было неправильно. Резко обернувшись, он поспешил извиниться. — Прошу прощения, я не должен был говорить так неформально. — Нет, мне так даже больше нравится. Бомгю открыл рот, но не нашёл, что сказать. А принц тем временем уже отвернулся, поправляя складки отцовского одеяла. И в этот миг между ними словно что-то изменилось. С каждым днём возникало что-то новое. Маленькие замечания, короткие фразы, понемногу стиравшие расстояние между ними. Они никогда не переходили границы дозволенного, но в этих разговорах было нечто... странно утешительное. — Ты всегда был таким бледным, или это из-за зимы? — Не припомню, чтобы ты когда-либо был таким разговорчивым, Ваше Величество. — А я не припомню, чтобы ты когда-либо улыбался, Бомгю. Однажды вечером, когда омега, полусонный, чуть не споткнулся о край ковра, Субин, с серьёзностью принца, воспитанного в этикете и дипломатии, лишь усмехнулся и сказал. — Грациозно. Бомгю уставился на него в изумлении, но Субин лишь спокойной сделал глоток чая, будто вовсе не посмеялся над ним. Весь этот абсурд вызывал у него лёгкое, едва ощутимое тепло в груди. Это было приятно — иметь кого-то, с кем можно поговорить. Кого-то, кто не смотрел на него с жалостью, ожиданием или тяжёлым грузом несказанных слов. Он наслаждался этим лёгким подшучиванием, и с каждым днём они становились ближе. Иногда принц позволял себе небольшие шалости — дёргал его за волосы, прятал книги и свитки или засыпал бесконечными вопросами. Это бывало раздражающими, но отвлекало от мрачных мыслей. Со временем Бомгю понял, что старший делал это намеренно — чтобы согреть их холодное, крохотное окружение. С Ёнджуном он никогда не мог говорить так же. Их отношения были гораздо сложнее, слишком насыщенные невысказанным, слишком тяжёлым. А с Субином не было ничего подобного. У них не было прошлого, их связывала только простота, свежая и лёгкая, как первый зимний воздух. И прежде чем он успел это осознать, он начал ждать встреч с принцем. Сейчас они гуляли по дворцу после обеда и визита к королю. Небо было бледно-голубым, воздух холодным, цепляющимся за кожу. Каменные дорожки были очищены от снега, за исключением углов, где лёд упрямо держался за землю, отказываясь таять под слабым зимним солнцем. Рядом с ним принц Субин шагал с руками, сложенными за спиной. Их разговоры редко имели какое-то значение, не требовали глубоких размышлений. Сегодня принц жаловался на свои зимние одежды. — Они такие же непрактичные, как и тяжёлые, — драматично вздохнул Субин. — Три портных подгоняли их под меня, а всякий раз, надевая их, я чувствую, будто задыхаюсь под весом этого шёлка. Бомгю коротко рассмеялся, даже удивившись самому себе. Он бы многое отдал за такую проблему — его собственные одежды давно устарели, и у него не было средств на их переделку. — Ты же принц, — поддразнил он, скосив на него взгляд. — Разве твои одеяния не должны отражать величие твоего положения? Альфа наклонил голову, словно раздумывая над его словами. — В таком случае, пожалуй, я предпочёл бы, чтобы они были ещё тяжелее. Бомгю закатил глаза, лениво пнув маленький камешек на дорожке. Было приятно говорить о пустяках. Они никогда не были близки раньше, но в присутствии Субина он чувствовал спокойствие. Наверное, поэтому ему было комфортно рядом с принцем. Наверное, поэтому за последние недели эти встречи стали для него чем-то особенным. Наверное, поэтому, когда в конце дорожки показался королевский курьер, по его спине пробежал неожиданный холодок. Мужчина шагал быстро, его коричневая униформа была безупречно ухоженной. Альфа тут же выпрямился, не показывая удивления. Бомгю же почувствовал, как что-то привычно сжалось в груди. — Ваше Величество, — курьер первым обратился к Субину, низко поклонился, затем повернулся к Бомгю и повторил жест с особой серьёзностью. — Бомгю-ним. Звание заставило его моргнуть. Ни один из королевских курьеров никогда не называл его так. Он не успел задуматься над этим, как тот протянул им два свитка. Один — принцу. А второй — ему. Он сразу заметил печать на свитке Субина — печать королевы Ынён. Возможно, она написала им обоим. поэтому он заглянул на свою — и в тот же миг замер. Его пальцы сжались на пергаменте прежде, чем он успел взглянуть на печать. Но когда увидел её, дыхание на миг перехватило. Воск был ярко-золотым, а узор, вдавленный в него, невозможно было спутать. Это была не королевская печать. Это была его. Печать наследного принца. Печать Ёнджуна. Он смотрел на неё, не в силах пошевелиться. Будто бы зима внезапно пронзила его до костей, хотя воздухе оставался неподвижным. Курьер поклонился вновь. — Его Величество лично велел передать это вам. Он проследил за этим сам. Бомгю крепче сжал пергамент, его пальцы вдавились в него. Зачем? Этот вопрос жёг его сознание, не давая покоя. После всего, что между ними произошло. После слов, что резали его изнутри. После бессонных ночей, когда он пытался вытеснить его из своей головы. Почему сейчас? Почему, спустя недели разлуки, среди зимы? Он хотел открыть письмо. Нет, он должен был открыть его. Руки уже тянулись к печати, но вдруг тёплая ладонь Субина остановила его запястье. Бомгю моргнул, поражённый этим неожиданным жестом, и поднял взгляд на принца. Но остановило его не прикосновение. А выражение в глазах Субина — спокойное, понимающее. — Почему? Он не уточнил, но знал, что принц понял. Почему он его останавливает? Что он знает о письме наследного принца. Субин вздохнул. — Открой его, когда будешь готов. Мой брат редко пишет подобные письма. Возможно, это... важно. Позже той ночью, в тишине своих покоев, он сидел, глядя на свиток. Он лежал на маленьком деревянном столе, словно давил на него одним своим присутствием. Рядом горела свеча, отблески её пламени танцевали на золотой печати. Бомгю протянул руку, но застыл, не касаясь её. Глупо, как сильно дрожали его пальцы. Как сбивалось дыхание. Как гулко стучало сердце. Это всего лишь письмо. Но он боялся его содержимого. Хотя там мог быть лишь скучный вопрос о здоровье короля, в глубине души, той части, что он пытался утопить в долге и разуме, он знал: это нечто большее. Он не был готов. К тому, что, несмотря на всё что случилось, несмотря на пройденные километры, Ёнджун всё равно нашёл способ добраться до него. Что даже сейчас, на таком расстоянии, альфа всё ещё был рядом. Бомгю стиснул челюсть, с трудом сглотнул вязкий ком в горле. А потом резко сорвал печать. Его взгляд скользнул по первым строкам — и дыхание тут же сбилось.

Мой дорогой Бомгю,

Я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии.

Он зажмурился на мгновение, сглотнув ком в горле, прежде чем продолжить.

Я пишу тебе с севера. Наступил новый год, и здесь лежит густой и тяжёлый снег. Я могу лишь представить, что у вас тоже идет снег. Мы прибыли благополучно и уже поговорили с моим дядей, лордом Ынсоком, обо всём. Он сделает всё возможное, чтобы помочь нам.

Я знаю, что мой отец в надёжных руках, ведь рядом с ним ты и Джунсу. Я знаю, что его время истекает. Субин должен был получить письмо от моей матери о том, что написал лорд Хюнин Кай.

Если говорить начистоту, Хюнин направляется в Ханьян. Он должен прибыть в феврале, и он лично отправил Джунсу письмо о том, что это может быть за яд. Они считают, что это отправление каким-то минералом, который вызывает симптомы, схожие с теми, что проявляются у моего отца.

Даже если он не выживет, а я могу лишь надеяться, что Хюнин успеет вовремя, чтобы попытаться найти противоядие, хотя бы знание о происхождении яда поможет нам понять, кто получил к нему доступ. По крайней мере, так сказал мой кузен, Тэхён. Пока что нам остаётся только ждать.

Я рассказываю тебе это, потому что именно этим должна быть занята моя голова, это должно занимать моя голова, это должно занимать всё моё внимание. Но, несмотря на тяжесть долга, давящую на мои плечи, и абсурдность всей этой ситуации, я думаю только тебе.

Я думаю о том, как всё закончилось между нами, о том, что я должен был сказать, о том, что хотел бы забрать назад. Я должен был рассказать тебе в тот день, почему моё поведение изменилось. Я хотел. Я хотел поговорить с тобой об этом лично, но понимаю, почему ты не захотел меня видеть.

Правда в том, что мой отец вызвал меня во время твоей течки. К нему пришло письмо от лорда Пак Чанмина, в котором он описал произошедшее на охоте и драку, в которую ты ввязался. Конечно, он перевернул всё с ног на голову, выставив тебя неправым, но главное — он также подробно описал, как я встал на твою защиту.

И мой отец был этим недоволен. Он вызвал меня и напомнил о моём титуле, о моём долге и о том, что мне не следует беспокоиться о простом слуге.

Руки Бомгю задрожали, зрение на мгновение затуманилось, но он заставил себя читать дальше.

Это был худший спор за последние годы. Я всегда чувствовал себя закованным в цепи титулов и ожиданий, которые на меня возлагали. И на мгновение я позволил этим оковам снова диктовать мои поступки. Я думал, что если отдалюсь от тебя, то смогу заглушить мысли в голове и чувства, которым не должен позволять существовать.

А потом мой отец заболел, и всё стало ещё хуже.

Я не мог находиться ни с кем рядом. Я оттолкнул всех, даже тех, кто был мне ближе всего. А затем появился совет и сообщил мне, что я взойду на трон. Это стало последним гвоздём в клетке, которую я возводил всю свою жизнь.

Поэтому, когда в тот день ты пришёл ко мне — с такой заботой, с такой искренностью в глазах — я не смог это вынести. И я испугался.

Потому что ты напоминаешь мне обо всём, кем я хотел бы быть. О жизни, которая могла бы быть у меня, если бы всё сложилось иначе. И я ненавидел себя за это. Поэтому я сорвался на тебе. У меня нет оправданий, и я не прошу прощения. Если бы отрубить себе руку могло доказать, насколько глубоко я сожалею, я бы сделал это без колебаний.

Но больше всего я не должен был говорить те слова.

Тебе, из всех людей. Тебе, кто знает, что значит жить с больным родителем. Тебе, кто понимает тяжесть беспомощности и силу титулов, которыми ты не можешь управлять. Я не должен был использовать эти слова против тебя.

Я пишу тебе это, потому что ты заслуживаешь знать правду. Я скорее отрёкся бы от всего, чем позволил бы тебе думать, что я поступал без причины.

Несмотря на снег и ветер, в этом поместье растёт множество деревьев. Яблони, ели, падуб… но одно дерево привлекает моё внимание больше всего. Апельсиновое. Оно цветёт прямо перед моими покоями, и каждый раз, когда я смотрю на него, я думаю только о тебе.

И тогда я понимаю, что единственное, чего я по-настоящему желаю, — увидеть тебя снова. Прижать тебя к себе. Убежать вместе — прочь от всего этого: от боли, долга, болезни, что цепляется за всё, что нам дорого.

Возможно, ты разозлишься, что я написал тебе, и я пойму. Или, возможно, тебя разгневало то, что я говорю эти слова, ведь я принц, а вскоре стану королём, и, как ты сказал тогда, я ничего тебе не должен. Но тут ты ошибаешься. Я многим тебе обязан, Бомгю.

Скоро мы отправляемся на северо-запад. Путешествие пока что не оказалось тяжёлым, и остановки в деревнях, встреча с моими людьми лишь укрепляют мою решимость. Я рад, что мне предстоит посетить только пять домов, но дорога займёт время. Я могу лишь надеяться, что оно пройдёт быстрее.

Прощай и, пожалуйста, береги себя, Бомгю.

Письмо заканчивалось просто, с его подписью внизу, чернила были слегка смазаны, словно он колебался, прежде чем написать своё имя. Бомгю долго смотрел на него. У него пересохло в горле, дышать стало трудно, а затем слёзы хлынули горячие и тяжёлые. Он начал рыдать сильнее, чем за последние недели — беззвучно, дрожа, прижимая письмо ко лбу, будто так можно было уменьшить боль. Тоска внутри него разрасталась, становясь невыносимой. Вина сжирала его изнутри — он хотел вернуться назад, выбрать другой путь, поговорить с ним тогда, услышать эти слова лично. Было мучительно читать письмо, написанное с такой нежностью и заботой. Но в то же время это приносило облегчение. Знать, что принц всё ещё заботится о нём, что объяснил себя, хотя мог этого не делать. Бомгю испытывал к нему ещё большее сочувствие — он знал, как сложна должна быть для него эта ситуация, но даже не догадывался, что Ёнджун тоже хотел сбежать. Он всегда считал, что принц — самый свободный человек на свете. Оказалось, нет. И эмоции, так ясно читаемые в его словах, только сильнее вызывали слёзы. Он чувствовал лёгкий запах кедра и корицы, пропитавший пергамент, и это лишь усиливало боль. Потому что, глубоко внутри, он хотел того же. Хотел увидеть альфу, вдохнуть его аромат, ощутить его рядом. Желание, которое преследовало его в декабре, внезапно нахлынуло с утроенной силой, заполнив его до краёв. Но между ними лежали мили, и ему оставалось лишь плакать в тишине собственной тоски.

***

На следующее утро, пока Бомгю ухаживал за королём, его мысли неотступно возвращались к письму Ёнджуна. Слова, которые тот написал, врезались в его сознание: король сам сказал альфе не беспокоиться о простых слугах. И этим простым слугой был он, Бомгю. Это не укладывалось в голове. Тот, кто произнёс эти слова, был тем же самым человеком, что сейчас лежал перед ним, тем же, кто когда-то в детстве ласково потрепал его по голове, кто всего несколько дней назад назвал его красивым, здоровым ребёнком, кто сейчас, в бреду, сжимал его руку так крепко, будто пытался удержаться в этом мире. Что изменилось? Или, вернее, что знал король Хёнсок о нём, чего не знал ни сам Бомгю, ни принц? Нелогичное поведение у них в семье по наследству передаётся? — мрачно подумал он, прежде чем тяжело выдохнуть и тряхнуть головой. Он не имел права задаваться такими вопросами. Не имел права зацикливаться на этом. И даже если бы захотел – спросить было не у кого. Король был не в том состоянии, чтобы ответить. Половину времени он находился в горячечном бреду, его сознание металось между прошлым и настоящим. Редкие проблески ясности длились слишком недолго, и Бомгю не мог позволить себе их нарушить. А даже если бы король был здоров, что он мог бы сказать? Да, я когда-то приказал моему сыну держаться от тебя подальше. Ну и что? Спросить его напрямую? Нет, это наверняка закончится изгнанием. Но сегодня не было времени на подобные мысли. Сегодня королю было хуже, чем обычно: его лихорадило, он с трудом дышал, не мог проглотить ни кусочка пищи. Джунсу работал, не покладая рук — измельчая травы, готовил лекарства, записывал каждую деталь, чтобы в будущем попытаться найти разгадку. А Бомгю делал то, что всегда делал: промокал влажной тканью горячий лоб короля, осторожно поил его, шептал тихие, едва слышные слова, в которые и сам отчаянно хотел верить. Мысли о письме, о Ёнджуне отступили. Сейчас им не было места. Сейчас существовало только одно – забота о короле, необходимость сделать всё, чтобы тот прожил ещё хотя бы один день. А когда солнце скрылось за горизонтом, усталость придавила его тело тяжёлым грузом. Но день ещё не закончился. Позже вечером он встретился с Субином. Во дворце было тихо, и они устроились в небольшой комнате для отдыха. День выдался тяжёлым, но когда короля наконец удалось уложить спать, они, не сговариваясь, встретились, чтобы обсудить то, что прислала принцу королева. Всё, о чём упоминал Ёнджун в своём письме, оказалось правдой, и теперь они говорили об отравлении — о его возможном происхождении, природе, о том, кто мог за этим стоять. — Семья Хюнин, — выдохнул Бомгю. — Единственная наша надежда. Но... если честно, я почти ничего о них не помню. Воспоминания слишком расплывчатые. Субин опустил взгляд, слегка сморщив нос. Бомгю уже видел этот взгляд когда-то — в тот далёкий день, когда эта семья была упомянута впервые. — Как бы мне хотелось забыть их совсем, — глухо проговорил он. Бомгю почувствовал, как изменился его запах. Тёплые нотки сандала и ванили приобрели горьковатый оттенок. Омега вскинул бровь. — И почему же? Субин промолчал, его пальцы чуть дрогнули, когда он коснулся стоящей перед ним чашки, словно пытался таким образом удержать голос от дрожи. — Мне не стоило этого говорить, — тихо пробормотал он, в голосе сквозило сожаление. Бомгю наклонился ближе, усмехнувшись. — Теперь уж точно должен рассказать, Ваше Величество. Ты не можешь оставить меня в таком напряжении. Альфа встретился с ним взглядом, выражение лица вдруг стало настороженным, прежде чем он отвёл глаза. Он выдохнул. — Тогда ты должен дать мне слово, Бомгю. Пообещай, что никому не расскажешь об этом. Об этом знают только мои братья, и мне бы хотелось, чтобы так и оставалось. — Тогда считай меня одним из твоих братьев. Я никому не скажу ни слова. Между ними повисла долгая пауза, и лицо Субина смягчилось, на нём промелькнула уязвимость. — Дом Кан, из которого родом моя мать, был близок к клану Хюнин. Они навещали нас, когда могли, и каждый раз, когда это происходило, я оказывался в ужасном положении. Альфа отвёл взгляд, словно сами слова требовали от него мгновения храбрости. Бомгю не торопил его, ожидая, когда принц сам решится сказать. Когда тот заговорил снова, его голос был едва слышным. — Я... я влюблён в Хюнин Кая столько, сколько себя помню. Мне было шестнадцать, когда я признался ему в своих чувствах, и он… он просто сбежал, ничего не сказав. С того дня, каждый раз, когда мы оказываемся в одной комнате, мы едва можем взглянуть друг на друга. У Бомгю сжалось сердце от сочувствия. Он откинулся назад, поражённый той откровенностью, что звучала в голосе принца. — Разве он не— — Альфа? — с горькой улыбкой перебил Субин. — Да, он альфа. Но… если честно, я никогда не испытывал чувств ни к кому, кроме альф. Без обид, но омеги и беты… — он замолчал, но смысл его слов был очевиден. — Без обид, — спокойно ответил Бомгю, хотя в груди у него зашевелилась тонкая, едва уловимая боль. Невзаимная любовь. Он не мог сдержать мысли, которые тут же обратились к Ёнджуну. К наследному принцу, который сейчас был в пути, чтобы стать королём. И к объекту его собственных, никогда не высказанных чувств. С тех пор как альфа уехал, Бомгю старательно загонял эти чувства глубже, скрывал их из необходимости, но сейчас, в тишине комнаты, они казались очевидными, как никогда. Он осознал, что боль безответной любви не является привилегией простых людей. Она не знает границ — ни королевских титулов, ни богатства, ни знатности. Она касается всех. И, поддавшись своим чувствам, он заговорил. — Трудно представить, что человек вашего статуса, тот, кто держит весь мир в руках, знает, что значит невзаимная любовь. Глаза Субина вспыхнули, он молча смотрел на него несколько мгновений, а затем тихо сказал. — Тоска не признаёт рангов, Бомгю. Ему всё равно на статус, на богатство. Оно просто существует. Оно тлеет, становясь тихой пыткой. — молчание между ними стало плотным, но вскоре принц нарушил его, и в его голосе прозвучало что-то странное. — Но ты ведь знаешь, о чём я говорю, не так ли? Дыхание Бомгю сбилось, по телу прошла волна паники. Он не мог… нет, принц Субин не мог знать. Он напрягся. — О чём ты говоришь, Ваше Величество? Альфа усмехнулся, но в его глазах мелькнуло понимание. — Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, о чём я. Их взгляды встретились, и на мгновение Бомгю показалось, что его сердце остановилось. Неизречённая правда повисла между ними, гнетущая и тяжёлая. Его мысли метались, и, словно сама тишина больше не могла выдержать их молчания, Субин произнёс. — Ты любишь его, не так ли? Слова рухнули между ними, как камни, тяжёлые и холодные. Его — даже не требовалось объяснений, оба знали, кого именно имел в виду альфа. Грудь Бомгю сжалась, он не был готов к этому. Он хотел засмеяться, отмахнуться, отрицать, но истина прозвучала слишком громко, и от этого ему стало только больнее. Слёзы выступили на глазах прежде, чем он успел их сдержать. Они потекли, неудержимые, оставляя на щеках мокрые дорожки. Всё, что он смог сделать — покачать головой, шепча едва слышно. — Прошу тебя, Ваше Величество, никому не говори об этом. Я никогда… никогда не хотел, чтобы так получилось, честно… Субин тут же оказался рядом, его рука легла на плечо омеги, хотя в прикосновении чувствовалась нерешительность. — Бомгю, — мягко позвал он. — Не вини себя за свои чувства, я как никто другой понимаю, что это значит. И я никому не скажу. Мы же теперь друзья, не так ли? Слово друг отозвалось в Бомгю тёплым эхом. У него никогда не было друга. Не такого, с кем можно было бы поделиться чем-то по-настоящему личным. Принц продолжил. — И я бы даже сказал… у тебя больше шансов с твоей невзаимной любовью, чем у меня с моей. Эти слова ударили по Бомгю, как сильный порыв ветра. Его сердце сжалось от неожиданности. Шанс? Он? С Ёнджуном? Это было нелепо. Как горькая шутка, разыгранная судьбой. Это была далёкая, несбыточная мечта, которой никогда не суждено увидеть свет. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, голос дрожал. — Ничего. Сам увидишь со временем. После этого он встал, но прежде чем уйти, снова взглянул на Бомгю с теплотой. — Мне пора. А ты перестань плакать и отдохни, Бомгю. Ты заслужил это. Дверь тихо закрылась за ним, оставляя омегу в одиночестве, в полном хаосе мыслей и эмоций. Когда Бомгю вернулся в свои покои, он не смог уснуть. Слова альфы эхом звучали в его голове, не давая покоя. У тебя больше шансов с твоей невзаимной любовью, чем у меня с моей. Он не понимал. Субин знал что-то, чего не знал он? Он верил, что Ёнджун тоже…? Нет. Бомгю отогнал эту мысль. Да, наследный принц заботился о нём. Но так же, как заботятся о другом человеке. А любовь? Любовь была совсем другим. И Ёнджун не раз дал понять, что его чувства — не любовь. Его взгляд упал на стол, где лежал чистый лист пергамента рядом с чернильницей. Пальцы невольно сжались. Он никогда не любил писать, но сейчас, стоя перед этим пустым листом, впервые в жизни всерьёз задумался, стоит ли это сделать. А затем, тяжело вздохнув, развернул пергамент перед собой. Его мать когда-то научила его читать и писать, несмотря на его положение слуги. Навык, которым владеют немногие, — говорила она. — Но мой отец был купцом и научил меня, так же, как и я тебя. Сейчас он был ей за это благодарен. Его кисть замерла над бумагой, дрожа в нерешительности. А потом он начал писать.

Мой принц,

Надеюсь, что вы не проигнорируете это письмо, ведь, должно быть, вы получаете их множество. У меня нет собственной печати, поэтому вы не узнаете, от кого оно, но я всё же надеюсь, что оно найдёт вас и вы его прочтёте.

Состояние короля остаётся прежним, хотя некоторые ночи даются ему тяжелее. Джунсу вскользь рассказал мне, какое именно отравление это может быть, и о работе, которую вскоре начнёт лорд Хюнин. Признаюсь, я мало что знаю о нём, но доверяю решению королевы — и вашему тоже.

Джунсу также говорит, что у меня есть талант к врачебной работе. Не знаю, верить ли ему, но за последние недели я многому научился. Мне остаётся лишь заботиться о короле так, как я могу, и впитывать всё, что узнаю, находясь рядом с ним. Я никогда не считал себя религиозным человеком, мой принц, но, когда могу, я молюсь за вашего отца. Это самое меньшее, что я способен сделать.

Когда я получил ваше письмо, я боялся его открыть. Долго не решался, гадая, что вы могли написать. Я боялся столкнуться с этим, потому что был подавлен тем, как мы расстались. Но когда я прочёл ваши слова, то лишь заплакал сильнее, чем прежде. Я испытал облегчение, узнав, что вы всё ещё думаете обо мне, мой принц.

Вам не было нужды так стараться, чтобы объясниться, но вы всё равно это сделали. И я благодарен вам за это. Мне не стоило так бояться, ведь я сам нуждался в этих словах куда больше, чем осознавал.

Но мне тоже нужно извиниться, мой принц. Я не дал вам высказаться той ночью, потому что был слишком подавлен, слишком измотан и запутан в своих чувствах, чтобы столкнуться с вашими. И хотя в тот момент мне было больно от того, что произошло между нами, я всё равно заботился о вас.

Я всегда буду заботиться о вас, мой принц. Вы в моих мыслях каждый день — хотите вы того или нет. Я знаю, что король велел вам держаться от меня подальше, и не понимаю, почему он так поступил, но сейчас это не имеет значения. Важно лишь одно — двигаться вперёд и не оглядываться назад.

Отныне я желаю только мира между нами. Нам больше не нужно скрывать что-либо друг от друга, не нужно притворяться, будто нам всё равно. Если вам нужно злиться, злитесь на меня. Если вам грустно, я буду плакать вместе с вами. Если вам нужно молчание, я просто посижу рядом.

Я всегда буду рядом, мой принц. Я останусь с вами столько, сколько смогу.

Без вас и королевы Ынён было тяжело. Большую часть времени меня занимает работа. Но, помимо этого, я сблизился с вашим братом, принцем-наследником Субином. Я не ожидал этого, но он стал для меня чем-то вроде друга.

Январские дни были долгими и тяжёлыми, но именно он помог мне пережить их. В каком-то смысле он стал для меня опорой, и я не уверен, что смог бы вынести этот месяц без него.

Я обещаю писать вам чаще. И желаю вам удачи и безопасности в вашем путешествии. Пока не придёт день, когда мы сможем увидеться вновь, мне остаётся лишь ждать. Надеюсь, к тому моменту станет теплее — и всё будет намного легче.

Ваш,

Бомгю

На следующее утро он запечатал письмо, как мог, пропитав его своим ароматом, и передал свиток королевскому курьеру, молча наблюдая, как тот исчезает в утреннем тумане.

***

Когда январь сменился февралем, так же исчезла и тяжесть безысходности, которая когда-то поселилась в груди Бомгю. Она таяла вместе со снегом, рассеиваясь с каждым письмом, что приходило к нему. С окончанием зимы в его жизни появился новый ритм — отправлять письма наследному принцу и получать их обратно. Вначале они приходили в хаотичном порядке, подчиняясь непостоянному графику Ёнджуна, но вскоре это стало чем-то ожидаемым, постоянным. Письма стали их связью. Королевская почта работала быстрее и точнее большинства других курьеров. Их слова находили друг друга с лёгкостью, и теперь расстояние между ними измерялось не милями, а моментами, которых требовало высыхание чернил, прессование воска, запечатывание свитка и его отправка. В письмах было что-то освобождающее. Записывая слова, не нужно бояться их, не нужно сдерживаться. И Бомгю знал, что Ёнджун чувствует то же самое. Они писали друг другу то, что не смогли бы сказать вслух. Чувства прятались между строк, но присутствовали всегда. Иногда Ёнджун писал вещи, которые казались почти неприличными — не из-за их сути, а из-за самого факта их существования. Это были слова, которые не должны звучать между наследным принцем и слугой, между альфой и омегой. Но всё же они звучали. Однажды вечером в феврале пришло очередное письмо, запечатанное королевским воском, а края пергамента ещё хранили прохладу путешествия. Поднеся его к носу, Бомгю уловил слабый аромат кедра и корицы. Он уже привык к тому волнению, что наполняло его от этих писем, к тому, как дрожали пальцы, когда он вскрывал их. В этом письме Ёнджун снова рассказывал о людях, которых встречал, о местах, что видел, и расспрашивал, как идут дела у Бомгю. А ещё он, как обычно, шутливо предостерегал его от слишком близкого общения с Субином, советовал сосредоточиться на чём-то другом. Бомгю находил это милым — каким же ревнивым мог быть принц. Но затем, ближе к середине письма, он прочитал нечто, от чего у него замерло сердце.

Бомгю, мне нужно извиниться за столь поздний ответ. Мой гон начался внезапно, и у меня почти не было времени написать. Это было мучительно, сильнее, чем прежде. Возможно, сказалась усталость от дороги, но это было почти невыносимо. Я молился, чтобы всё скорее закончилось, но тело не слушает разума.

Я думал о тебе во время этого. Мне стыдно признавать это, но я сожалел, что оставил тебя одного во время твоей течки. С тех пор эта мысль не покидает меня — что и ты прошёл через это в одиночестве, без никого рядом. И теперь я думаю, что мне следовало остаться...

Бомгю захлопнул письмо, его пульс грохотал в ушах. Внутри него пробудился омега, густое тепло скрутилось в животе и поднялось, заполняя его, как волна, что невозможно сдержать. Он с трудом сглотнул, его пальцы так крепко сжали пергамент, что бумага могла порваться. Почему Ёнджун писал ему такое? Как он мог так легко говорить о подобных вещах, словно это ничего не значило? Словно Бомгю мог просто прочесть и забыть? Он застыл, глядя на тёмные, уверенные линии, оставленные рукой Ёнджуна. Раньше он не задумывался, каково это должно быть для него. Он так долго боялся своей собственной природы, своего собственного бремени, что ни разу не подумал о том, как через то же самое проходит Ёнджун. Но больше всего... Он думал обо мне в это время? Жар накрыл его с головой, и Бомгю поспешно закрыл письмо, как будто мог таким образом заглушить мысли, что оно разбудило. Альфа, охваченный беспощадным гоном, ведомый только своими инстинктами, и мыслящий лишь о нём. Если бы он был рядом… Бомгю знал, что позволил бы. Позволил бы альфе трогать себя там, где никто раньше не касался, подчинился бы ему, отдался бы его желаниям. Нет. Он бы хотел этого. Хотел бы, чтобы альфа прижал его к себе, чтобы чувствовать их горячие тела, чтобы его крепкие руки схватили его, удержали, а потом— Завизжав, Бомгю зажал рот ладонями, пытаясь заглушить свои мысли. Но они не утихали. Он подумал о том, что скоро снова увидит Ёнджуна. И тут же застонал, зарывшись лицом в ладони, чувствуя, как его заливает волна смущения. Теперь он никогда не сможет смотреть на принца, не вспоминая это. Но письма продолжали приходить. И Бомгю ждал их сильнее, чем хотел признать. Каждое из них давало ему частичку Ёнджуна — его мира, его мыслей, его сердца. Иногда они были официальными, посвящёнными лишь делам и обязанностям. Но в другие дни… в них звучала тоска, затаённая между строк. И Бомгю отвечал. Сначала осторожно, но вскоре — свободнее. Они писали друг другу о том, чего не могли сказать вслух. О страхах и тяжести на сердце. О прошлом и о будущем. Ёнджун поддразнивал его в письмах, а Бомгю отвечал столь же остро, столь же дерзко. Лишь им двоим было дано это разделять. Во многом письма смягчали его тоску, помогали справиться с невыносимым желанием снова увидеть Ёнжуна. Каждый раз, когда приходило новое письмо, он бережно прятал его в безопасное место, а когда скука становилась слишком нестерпимой, перечитывал снова и снова, прижимая к сердцу. И хотя расстояние оставалось неизменным, письма делали его чуть менее ощутимым. Но с приходом февраля появилась новая забота. Дни, предшествующие прибытию лорда Хюнин Кая, были полны тревоги. Жизнь короля зависела от него. Болезнь прогрессировала: лихорадка случалась всё чаще, моменты ясности становились всё более редкими. В некоторые дни он даже не узнавал Бомгю, а в другие – хватал его за руку с неожиданной силой и говорил что-то бессвязное. Бомгю видел, как Джунсу работал без устали: изучал записи, сверял старые документы, консультировался с теми, кто знал хоть что-то о ядах, следов которых невозможно найти. Но ничто не помогало королю надолго. Они могли лишь замедлить ход болезни. Стало очевидно, что лорд Хюнин Кай был необходим. Человек из рода учёных, семьи, известной своими познаниями в иностранных науках. Человек, из-за которого принц Субин загнал себя в изнеможение на прошедшей неделе. Это было ожидаемо. С отъездом королевы Ынён и наследного принца Ёнджуна ответственность за дворец легла на его плечи. Теперь он был высшей властью в королевстве, лицом монархии в их отсутствие. А значит, именно он отвечал за прибытие, безопасность и комфорт лорда Хюнин Кая. Но Бомгю знал, что это не единственная причина, по которой Субин так тревожился. Они гуляли по восточному саду, когда принц резко вздохнул и, нахмурившись, провёл рукой по виску. Бомгю наклонил голову, внимательно наблюдая за ним. — Опять слишком много думаешь, хён. Ах, да. Это было ново. Называть принца, одного из самых могущественных людей королевства, хёном. Но Субин настоял. Точнее, почти угрожающим, даже зловещим тоном потребовал, чтобы омега звал его так. Пришлось подчиниться — пусть и неохотно. — Как мне не думать? Я должен убедиться, что его покои в порядке, что слуги готовы его принять, что дорога не была слишком тяжёлой… — Ты же не лично его сопровождаешь, — напомнил Бомгю, усмехнувшись. — И он не первый высокопоставленный гость, которого ты встречаешь во дворце. — Это другое, — пробормотал Субин. — Потому что ты его любишь? Эти слова были просто шуткой. Но как только они сорвались с его губ, он увидел, как тело Субина напряглось. В наступившей тишине Бомгю ждал ответа, но не получил его. Омега приподнял бровь и прошептал. — Хён, ты правда думал, что я забуду? Субин бросил на него раздражённый взгляд, но под ним сквозило что-то хрупкое. — Не стоит так легко разбрасываться подобными словами. Всё не так просто. И от этих слов Бомгю смягчился. — Знаю, — тихо ответил он. Потому что он знал, что значит оказаться в ловушке собственных чувств, в безвыходной ситуации, созданной жизнью, обстоятельствами, окружающим миром. Некоторое время они молча шли по дорожке, прислушиваясь лишь к далёкому шелесту голых ветвей под зимним ветром. Затем, почти неслышно, альфа признался. — Я не знаю, как смотреть ему в глаза. Бомгю взглянул на него, заметив, как игривость в его лице сменилась чем-то неуверенным. — Тогда и не смотри на это так, — посоветовал он. — Просто поприветствуй его. Принц снова вздохнул, но в этот раз в этом вздохе было что-то более лёгкое, словно слова Бомгю действительно помогли, пусть совсем немного.

***

Два дня спустя, ранним утром, когда мир ещё не успел проснуться, лорд Хюнин Кай прибыл раньше, чем ожидалось. Новость разнеслась по дворцу ещё до того, как Бомгю успел как следует проснуться. По коридорам бежали слуги, предупреждая всех, кого следовало: карета знатного гостя уже проехала главные ворота и приближалась к дворцу монархов. Бомгю едва успел собраться, как оказался у входа в главный зал, рядом с принцем Субином, Джунсу и несколькими придворными. Небо всё ещё хранило бледность рассвета. В воздухе разливался аромат пробуждающихся птиц, и февральский холод лёг лёгкой дымкой. Бомгю стоял с идеально прямой осанкой, руки сложены перед собой, но внутри него всё бурлило. Это был первый случай, когда посторонний ступал на королевскую землю с тех пор, как болезнь короля стала известна. Первый человек, кто увидит истинное состояние дел и донесёт услышанное до своих. Опасное время, чтобы показывать себя. И всё же, когда карета остановилась, Бомгю думал лишь о человеке внутри неё. Дверь открылась, и изнутри вышел мужчина. И он оказался… прекрасен. Не так, как многие альфы, чья красота кричала о власти и силе, а иначе — мягче, утончённо. Почти чужеродная, неземная красота, от которой было трудно отвести взгляд. Его глаза были пронзительными, нос — идеально очерченным, а губы изогнуты в вежливом выражении. На нём были глубокие синие одежды с изысканной серебряной вышивкой, и двигался он с таким изяществом, словно никогда в жизни не знал трудностей. Аромат… Бомгю почувствовал его раньше, чем осознал. Камелии и мускус. Необычный запах для альфы, мягкий, ненавязчивый, но в то же время невозможно игнорируемый. Рядом с ним дыхание Субина сбилось. Принц сделал шаг вперёд, его лицо застыло в холодной, безупречно сдержанной маске. — Лорд Хюнин Кай, мы приветствуем вас во дворце. Губы Кая изогнулись в вежливой улыбке, он почтительно склонил голову. — Для меня честь быть здесь, Ваше Величество. Его голос был лёгким, ровным, но в том, как он держался, чувствовалась некая тревога. Субин повернулся к Бомгю и Джунсу. — Это Бомгю, личный смотритель короля, и Джунсу, наш королевский лекарь. Взгляд Хюнин Кая скользнул к ним, и Бомгю на мгновение почувствовал, как этот взгляд полностью поглощает его. — Приятно познакомиться, — сказал альфа. — Я многое о вас слышал и надеюсь на плодотворную совместную работу. Бомгю почтительно склонился. — Мы благодарны за ваше присутствие, милорд. — У нас много дел и много тем для обсуждения. Не будем терять времени, не так ли? В его голосе звучала лёгкость, но смысл слов был ясен: времени у них действительно мало. Субин прочистил горло. — Должно быть, вы устали с дороги. Для вас подготовлены покои во дворце, и вам будет предоставлено всё необходимое на время вашего пребывания. Кай полностью повернулся к нему, его губы слегка приоткрылись, взгляд едва заметно дрогнул, прежде чем он снова склонил голову. — Вы слишком добры, принц Субин. Бомгю заметил, как пальцы принца сжались в ткань рукавов, прежде чем тот холодно кивнул в ответ. — Всего лишь исполняю свой долг, лорд Хюнин. Он произнёс это так отстранённо и равнодушно, что Бомгю почти физически ощутил, как эти слова отразились на лице Хюнина. Омега непроизвольно сделал глубокий вдох и выпрямился. День обещал быть долгим, а настоящая работа ещё даже не начиналась. Они двигались через дворец в тишине, пока не вошли в покои короля. Запах лекарственных трав больше не мог скрыть резкий привкус болезни, застоявшийся воздух комнаты, где смерть становилась ближе с каждым днём. Хюнин Кай шагнул вперёд, скользнув взглядом по неподвижной фигуре короля. В его движениях не было ни тени сомнения, ни доли нерешительности. Он держался так, будто бывал в подобных местах сотни раз — там, где умирающие цеплялись за остатки жизни, пока окружающие делали вид, что не замечают, как нить вот-вот оборвётся. Он ничего не сказал, лишь жестом велел слугам поставить чемоданы. Замки были расстёгнуты ловким движением, открывая кожаные книги, свитки пергамента и набор инструментов, назначение которых Бомгю не смог бы угадать. Джунсу встретил молодого лорда понимающим кивком, уже пролистывая свои тщательно ведённые записи. — Нам многое нужно обсудить, — тихо произнёс он. Хюнин Кай хмыкнул в знак согласия, поднял руку и коснулся запястья короля, легко прижимая пальцы к его истончённой коже. Его взгляд метался между неподвижным лицом монарха и записями в руках Джунсу. — Тогда начнём. Бомгю быстро понял, что этот разговор не для него. Слова, которыми обменивались Хюнин Кай, Джунсу и другие лекари, звучали чуждо. Он ловил лишь отдельные обрывки — уровень токсинов, отказ органов, системный сбой, — но не мог сложить их в цельную картину. Оставалось только слушать, не в силах осознать смысл сказанного. И он был не единственным, кто не понимал. Рядом Субин стоял с напряжённо сжатыми пальцами. Бомгю редко видел его в таком состоянии — выбитым из колеи, потерянным. Он скользнул по нему взглядом и решил заговорить, чтобы отвлечь и хоть немного снять напряжение. — Знаешь, — прошептал он, намеренно удерживая голос в тишине, — ты мог бы говорить с ним немного мягче. — Я не понимаю, о чём ты. — Ты не был… груб, — признал он, — но вежливым тебя тоже не назовёшь. Принц вскинул подбородок — словно пытался спрятать свои чувства, разыгрывая роль того, кому всё равно. — Если он здесь, чтобы делать свою работу, то неважно, как я его поприветствую.” — Сказал человек, который не хочет признаться, что одно лишь его появление заставляет сердце биться быстрее. Субин повернулся к нему так резко, что Бомгю едва не рассмеялся, но сдержался. — Бомгю, — предупредил он, но омега видел, как тот тоже пытается скрыть улыбку. — Что такое, хён? — Тихо. Бомгю довольно ухмыльнулся, но прежде чем смог продолжить, его внимание привлекло движение. Хюнин Кай наблюдал за ними. Это был лишь мимолётный взгляд, короткий взмах тёмных глаз из-под длинных ресниц, но этого хватило. Бомгю узнал этот взгляд мгновенно. Он видел его прежде. Слишком много раз — в собственном отражении. Взгляд, который видел сквозь притворство. Взгляд, который он знал слишком хорошо. Но прежде чем он успел что-то сказать, Субин прочистил горло и шагнул вперёд. — Какой диагноз? Атмосфера в комнате резко изменилась. Разговор замер, тишина нависла тяжелее, чем прежде. Джунсу, Хюнин и другие лекари переглянулись — между ними пронеслось нечто, чего они сами не могли понять. Затем Хюнин Кай ответил. — Изучив наблюдения Джунсу и обсудив их с моими коллегами, мы пришли к выводу, что это отравление металлом, — объяснил он. — Точнее... отравление литием. Бомгю перехватило дыхание. Отравление литием. Он встречал это в книгах, бегло, когда обучался под руководством Джунсу. Это редкое заболевание, оно может быть смертельным или приводить к тяжёлым последствиям, но подвергнуться ему сложно — разве что работая в шахте или занимаясь добычей металла. Но если всё сказанное правда, это означало, что кто-то не просто добыл литий, но, возможно, привёл его в жидкое состояние и каким-то образом скормил королю. И, судя по тому, как его состояние лишь ухудшалось, Бомгю ощутил, как внутри нарастает тревога. Субин тоже выглядел потрясённым. — И… есть ли хорошие новости? — спросил он. — Можно ли ему помочь? Альфа выдохнул, его пальцы чуть сильнее сжали книгу в руках. — Прошу прощения, Ваше Величество. Но, увы, это худший из возможных исходов. Комнату вновь поглотила тишина. Даже обычно невозмутимое выражение лица Джунсу дрогнуло. Принц сглотнул, оглядываясь вокруг, и Бомгю уловил, как его запах сандала и ванили обострился, пропитавшись страхом. — Вы уверены? Прежде чем Хюнин успел ответить, заговорил Джунсу. — Они бы не шутили с такими вещами, Ваше Величество. Если бы это было другое отравление, они бы сразу сказали, есть ли противоядие. — Симптомы короля совпадают со всеми известными случаями отравления литием. — добавил Хюнин. — И его случай — один из самых тяжёлых, что я видел. На мгновение никто не пошевелился. Бомгю казалось, что он просто физически не может этого сделать. Реальность обрушилась на них слишком резко. Лекари даже не произнесли вслух этих слов, но они и не требовались. Король Хёнсок был обречён. И всё же он спросил, цепляясь за слабую надежду. — И… противоядия нет? Он заметил, как Хюнин Кай на мгновение замялся — и этого оказалось достаточно. — Нет. Омега услышал резкий выдох, за которым последовал едва слышный вдох. Субин сжал кулаки, его плечи напряглись, будто сдерживая бурю внутри. — Лучшее, что мы можем сделать сейчас, — продолжил Хюнин Кай, — это ухаживать за ним… и подготовиться. Продолжать не было смысла. Смысл висел в воздухе, осязаемый, как горький запах догорающего ладана. Подготовиться к неизбежному. Подготовиться к смерти короля. К смерти отца. Принц поднял руку. — Довольно. — его голос прозвучал тихо, уставшее. — Моя мать писала мне: когда мы узнаем, что случилось с отцом, нужно выяснить, кто имел доступ к таким веществам. Этим займётся мой дядя, лорд Ынсок. Сейчас давайте сосредоточимся на этом.. — Проследить за этим будет несложно. Литий — не тот металл, который можно легко достать. Доступ к нему имеют лишь люди с серьёзным влиянием. — Мы обязательно найдём виновных, — добавил Джунсу, пытаясь хоть немного облегчить обстановку. — Но также стоит проверить сам дворец, Ваше Высочество, — произнёс Хюнин Кай. — Кто бы ни отравил короля, он должен был иметь к нему прямой доступ. — Я займусь этим. Но пока что вы и ваши сопровождаемые, должно быть, устали с дороги. — он поднял руку, призывая слугу. — Служащие проводят вас в покои. Вы свободны. Продолжим разговор завтра. Хюнин Кай на мгновение замер, будто раздумывая, стоит ли что-то сказать, но в итоге лишь кивнул. — Как пожелаете, Ваше Величество. Затем он низко поклонился, его сопровождающие сделали то же самое, а затем покинули покои. Джунсу сложил руки и слегка склонил голову. — Я продолжу искать способы облегчить его страдания. Должно же быть хоть что-то. — Я это ценю, Джунсу. Ты и так уже сделал достаточно. Принц отпустил его, и вскоре комната начала пустеть. Только когда двери закрылись, Субин позволил своим плечам опуститься. Бомгю уловил запах отчаяния — густой, удушающий, и как альфа старался его подавить. Но один взгляд на отца, спящего так мирно, даже не зная, что творится в его теле, разрушил его самообладание. Первая слеза скатилась по щеке. Тихо. Беззвучно. И он не потянулся, чтобы её стереть. Бомгю лишь смотрел, как принц стоит, застыв, словно пытаясь удержать себя в целости, пока всё внутри него рушится. Ответственность. Горе. Омега знал их слишком хорошо. Он видел их прежде. Чувствовал их. И теперь они разворачивались перед ним в виде принца, который знал, что этот момент однажды наступит, но всё равно оказался к нему не готов. Бомгю колебался, но затем шагнул ближе. Они не были так близки. Но за последние недели он успел узнать Субина. Успел увидеть, как тот несёт свой груз молча, как старается сохранить хоть какую-то стабильность, даже когда всё рушится. Он знал достаточно, чтобы понять: даже сейчас Субин попытается подавить это, выдержать в одиночку. Поэтому Бомгю протянул руку. Коснулся его руки легко, почти невесомо. Но этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы напомнить: он не один. Принц резко выдохнул от прикосновения — а затем, наконец, расслабился, выпуская всё с этим одним вздохом. — Мы сделаем всё возможное, хён, чтобы для него это прошло мягко, — тихо сказал Бомгю. — Это главное. Чтобы ему больше не было больно. — Он скоро умрёт. Последнее слово прозвучало срывающимся голосом. Этот звук стянул его грудь железными обручами. — Я знаю, — прошептал он. — Но он любим. И будет любим и окружён заботой, даже в эти тёмные дни. Мы не одни в этом, хён. Принц зажмурился, ещё одна слеза скатилась по его щеке. Он отвернулся, сжав челюсть, будто силой воли мог заставить себя собраться. Затем глубоко вдохнул, его плечи дрогнули, но он снова выпрямился. Рука скользнула к лицу, стирая следы слёз. Когда он наконец взглянул на Бомгю, его выражение вновь было спокойным и собранным, хотя глаза всё ещё блестели. — Тебе нужно отдохнуть, — мягко сказал омега. — Я не могу. — Тогда хотя бы напиши семье. Пусть твои братья и сёстры знают, пусть навещают его чаще. Я помогу, если позволишь. — Спасибо, Бомгю, — принц кивнул, сжав его руку. — Ты мне дорог, как друг. Теперь я понимаю, почему мой брат так заботится о тебе. У Бомгю сжалось горло, но он заставил себя улыбнуться, крепче сжав пальцы в ответ. — Я всегда помогу, где смогу, Ваше Величество. Благодарности не нужны. Субин лишь тихо хмыкнул, его рука задержалась в этой хватке ещё на секунду, прежде чем он отпустил. Его взгляд снова упал на отца, затем на пол, а после — снова на омегу. Бомгю сделал шаг назад. — Я принесу бумагу и чернила. Скоро вернусь. А ты оставайся здесь, с ним. Он скоро проснётся. Принц рассеянно кивнул, явно погружённый в свои мысли. Бомгю развернулся и вышел из покоев. Когда за ним закрылись двери, он медленно выдохнул, чувствуя, как к его коже липнет запах ванили и сандала, пропитанный болью.

***

Следующая неделя развернулась в удушающей тишине скорби, сковавшей дом Чхве. Бомгю инстинктивно держался в стороне. Оставшиеся в замке члены семьи — принцы и принцессы — приходили часто, их присутствие было одновременно утешением и тяжестью на фоне стремительного угасания короля. Каждый вечер, когда семья уходила, Бомгю оставался. Это было не только долгом, но и выбором, продиктованным любовью и уважением. Он не мог предложить большего — его руки не могли исцелить. В ту неделю от Ёнджуна не пришло ни единого письма. Но Бомгю знал: и королева, и старший убиты горем. Он чувствовал это. Потому что горе — это груз, который они разделяли. В один из вечеров, когда сумерки затопили королевские покои, король вдруг… вернулся. Ясность его разума была редким подарком, в который Бомгю почти не мог поверить. Впервые за многие дни король посмотрел на него ясным, проницательным взглядом. Поэтому Джунсу и Хюнин Кай не упустили этой возможности — они рассказали ему всю тяжесть правды. Но король не проронил ни слезинки, не вздрогнул ни от удивления, ни от печали. Он слушал молча, принимая свою судьбу с таким смирением, которого Бомгю не мог до конца понять. И всё же, в тот момент он ощутил к нему благоговение. Поэтому делал всё возможное, чтобы сохранить эту достоинство — оставался рядом, следил за ним, заботился. Сейчас Бомгю сидел у постели короля, готовя ужин. Движения его были привычно осторожными, когда он подносил ложку с тёплым бульоном. Их разговор сначала был лёгким, заполненным обычными словами. Бомгю старался, почти отчаянно, удержать атмосферу лёгкости. Он привык к этим моментам — всегда рядом, всегда наблюдает, всегда ждёт. — Ты сегодня тихий, — внезапно пробормотал король Хёнсок. — Не нужно быть таким… мрачным, Бомгю. Что тебя гложет? — Я хочу, чтобы Вы выздоровели, Ваше Величество, — сказал он. — Но эти пустые дни… Они тянутся слишком долго. Это тяжело. — Я понимаю, о чём ты, — король задумчиво кивнул. — Но не печалься из-за этого, Бомгю. Я чувствую каждой костью, что небеса уже обняли меня. И это… прекрасно. — Держитесь, сколько сможете, Ваше Величество. Вы ещё не сдались. — Пока нет, — голос дрогнул, но вдруг, словно вспомнив что-то, его глаза потеплели. — Скажи, Бомгю… ты помнишь, каким был мальчишкой? Как стены дворца оглашались твоим смехом и беготнёй? Бомгю слабо улыбнулся, хотя теперь это казалось далёким воспоминанием. — Помню, кое-что, — ответил он. — В те дни казалось, что возможно всё. — Ты был маленьким, прилипчивым омегой, — король усмехнулся, погружаясь в воспоминания. — Я помню, как ты вечно цеплялся за ноги своей матери. Такой живой, такой энергичный. — на мгновение он замолчал, а затем вздохнул. — А теперь… этот огонь угас. Бомгю отвёл взгляд. Глаза защипало. Он не помнил то время так хорошо, как ему хотелось бы. Когда был совсем юным, невинным, когда ещё не знал, насколько жесток этот мир. Когда мир ещё не показал ему свою жестокость. Король наблюдал за ним, обдумывая свои слова, и вдруг его выражение изменилось. В глазах мелькнуло узнавание. А затем — потрясение. Лицо омрачилось раскаянием. — Прости… — прошептал он. — Прости, пожалуйста. Я не сумел уберечь Бомгю... Я подвёл тебя. Я подвёл его. Омега нахмурился, сбитый с толку его словами, но не хотел, чтобы король сейчас терзался этим. — Не извиняйтесь, Ваше Величество. Вы сделали для меня всё, что могли. Если бы не вы… Бог знает, где бы сейчас были я и моя мать. Король Хёнсок заплакал — так искренне, так глубоко, что Бомгю не мог этого понять. — Нет, ты не понимаешь... Я дал ему обещание. Я... прости меня, Бомгю. Скажи ему... — он запнулся, голос сорвался. — Скажи своему отцу, что мне жаль. Эти слова ударили Бомгю в самое сердце. Отец? Мир качнулся, и на несколько секунд всё вокруг стало размытым. Сознание кричало в отрицании, а тело застыло, осознавая смысл сказанного. У него никогда не было отца. Мать, которая всегда избегала этой темы, называла его бастардом. Никто — ни король, ни королева — никогда не упоминал о нём. А теперь… Король просит прощения перед человеком, которого он даже не знал. Голос короля стал мягче, неровные слова срывались с губ. — Только что… Я увидел его в тебе. Ты выглядишь в точности как он, знаешь? Ты похож на своего отца… на моего дорогого Хаюна. Да, вы почти одинаковые. Бомгю ощутил, как его мир рушится. Имя Хаюн эхом прозвучало в голове. Вспышками нахлынули воспоминания — картина, слова старика Джунсу. Хаюн — легенда, Восточный Тигр, самый знаменитый генерал в истории. Человек, чьё наследие определило судьбы поколений, человек, равных которому не было. И теперь… этот человек, его отец, был больше, чем просто имя. Откровение ударило, как гром. Мир вокруг сжался, дыхание сбилось. Он поднял взгляд на короля — тот был бледен от изнеможения. — Нет… — выдохнул Бомгю, разум не мог вместить это. Этого не может быть. Он пытался убедить себя, что это просто бред, что сознание короля затуманено усталостью. Но, глядя в его наполненные слезами глаза, Бомгю почувствовал, как эта рационализация рушится. В каждом его слове звучала искренность, сожаление. И где-то глубоко внутри зародилось тёмное, мучительное чувство, от которого он не мог избавиться. Король снова заговорил, уже бессвязно. — Я должен был сказать тебе это давным-давно… Прости меня, Бомгю. Прости, что я молчал. Скоро… скоро я сам скажу Хаюну, как мне жаль… Бомгю отступил назад, голова шла кругом. Может ли это быть правдой? Перед глазами всплыло лицо с портрета — каштановые волосы, знакомые черты. Его собственные черты. Даже если король бредил, даже если это просто случайность… Что-то подсказывало Бомгю, что в этом есть доля истины. Он внезапно понял, что не может дышать. Грудь сжало, воздух не поступал в лёгкие. Видение затуманилось, стены сжались. Всё, во что он верил, всё, что знал о себе… Оказалось ложью. Резко встав, он оттолкнул стул — тот с грохотом заскользил по полу. Сердце бешено колотилось, ноги подкосились. Он не знал, выдержит ли его тело этот удар. А затем, прежде чем смог осознать, он уже шагал к выходу. Бомгю не помнил, как оказался у двери, но вот он уже переступал порог, делая глубокий вдох. Холодный ночной воздух ударил в лицо, а по щекам текли слёзы. Он был растерян. Он боялся. Но он знал, куда должен идти. К единственному человеку, у которого были ответы. Даже если она была последним человеком, кого хотела бы видеть сейчас. К его матери.