Memoir of a nuisance

Было уже далеко за полночь, праздник давно закончился, — но Ёнджун всё ещё не выходил из своих покоев. Он не отдыхал, как подобало бы новому королю, — он словно распадался на части, трескаясь по всем швам. Влажные пряди липли к вискам. Воздух был пропитан вином и древесным ароматом, но даже они не могли заглушить тот запах, что преследовал его. Запах, который мог принадлежать лишь одному человеку — густой, сладкий, словно мёд, с примесью апельсинового цвета и тёплой, пряной корицы, так похожей на его собственный кедровый оттенок. Бомгю. Имя отзывалось в голове болезненным пульсом, как кровоточащая рана, которую невозможно залечить. Пальцы дрожали, будто всё ещё тянулись к телу, которое он больше не мог обнять. Ёнджун мерил шагами комнату, а разум метался, разрываясь между памятью и жаждой. Этот запах проникал в каждое его чувство, возвращал вкус, что до сих пор жил на языке. Он сдерживался изо всех сил, чтобы не разнести всё вокруг. И только мысль о том, что каждая вещь здесь была выбрана и расставлена самим омегой, удерживала его от того, чтобы разорвать комнату на клочья. Это должна была быть священная ночь его жизни. День, начертанный богами на звёздах. Он принёс клятвы, принял корону, склонился перед небесами и почувствовал, как небеса склоняются перед ним. Но сквозь каждую церемонию, каждый обряд, каждую формальность — он думал лишь об одном. Господи... то, как он выглядел в этом проклятом ханбоке, делавшем его невозможным — мягким, нежным. Длинные, распущенные каштановые пряди стекали по спине, словно шёлк. То, как он двигался сквозь толпу, будто не замечая, как каждый оборачивается вслед за ним. А может, он замечал. Может, всё это было для того, чтобы это увидел Ёнджун? Когда Бомгю одевал его, Ёнджун пытался отвести взгляд — безуспешно. А после коронации, когда он должен был сидеть и наблюдать за праздником, — пытался ещё сильнее. Сосредотачивался на бесконечной веренице знатных и простых, склонявших перед ним головы. Но каждая частица его существа была привязана к фигуре вдали. И когда их взгляды встретились — всего на секунду — этого оказалось достаточно, чтобы разрушить его. Теперь он не мог вспомнить, что сказал последнему послу, не мог вспомнить даже слов собственной коронационной клятвы. Всё, что стояло перед внутренним взором — это Бомгю в его объятиях несколько дней назад. Или сегодняшний вечер... как он задыхался от поцелуев, как выгибалось его тело под руками Ёнджуна, как он шептал его имя так, как никогда прежде. Тогда Ёнджун целовал его, словно умирающий, которому подали глоток воды. И, возможно, так и было. Потому что сейчас, стоя в этой комнате с его вкусом на губах, он чувствовал лишь удушающую пустоту от его отсутствия. Он провёл рукой по волосам, тяжело выдохнув. Корона ничего не значила. Ни титул, ни трон, ни все дары власти — всё это не имело цены, если он не мог обладать тем единственным, чего жаждала душа. Какая жестокая судьба возвела его на трон и в ту же ночь заковала его сердце в цепи? Бомгю. Бомгю. Бомгю. Его сердце билось в ритме этого имени, и потребность увидеть его снова уже отдавалась ноющей болью в зубах. Но омега оттолкнул его и исчез прежде, чем Ёнджун успел что-то сделать. Если бы это был его дворец, он бы нашёл его без труда. Но дворец монарха огромен, а он не привык к его залам. Чёрт, он вообще не привык ко всему этому. Не привык к этой комнате, к этой короне, к той тяжести, что обрушилась на его плечи за последние месяцы. Он не знал, как жить в этой новой реальности. Из всего прошлого остался только Бомгю. Прекрасный, милый Бомгю. Тот, кто писал ему такие тёплые письма и обнимал так крепко. Тот, кто клялся, что принадлежит только ему, и всё же целовал его в ответ, даже чувствуя, что не достоин этого. Он опустился в кресло у окна и на миг задумался — не проклят ли он? Вино так и стояло на столе, нетронутое с тех пор, как Бомгю вошёл в эту комнату. Ёнджун пожалел, что вообще притронулся к нему: под его действием ревность и неуверенность только сильнее расправляют крылья, и он снова ранил того, кого любил. — Что, чёрт возьми, со мной не так? — прошептал он, сжимая лицо в ладонях. Мерзкое чувство вновь вспыхнуло в груди. Он прекрасно знал, что это такое. Чувствовал его с детства. Ненависть. Не к кому-то другому — к себе. Даже в этот, казалось бы, величайший день своей жизни, он ощущал только это чувство. Как всё дошло до такого? Как он, король Чосона, человек, которого короновали под покровом божественного, оказался в самую важную ночь своей жизни измучен отсутствием какого-то, по меркам дворца, "ничтожной" омеги? Как он провёл все эти годы, влюбляясь в того, кого не имел права даже коснуться? Как он дошёл до этой безумной, жгучей тоски, где каждый час, каждый удар сердца, каждый вдох был заполнен мыслями о том, кто никогда не должен был быть его? Как это началось? И как он теперь сможет позволить этому закончиться?

***

Ему тогда было всего шесть. Маленький, любопытный, как и все дети в этом возрасте, но уже тогда он чувствовал груз своего предназначения, навсегда вплетённый в его жизнь. В тот день он впервые увидел мальчика, которому суждено было однажды стать его половиной. Несмотря на возраст, Ёнджун до сих пор помнил этот день достаточно хорошо. Обычное летнее утро. Лёгкий ветер играл в волосах мальчика. Нет, не его — не Ёнджуна. Другого. Того, что прятался за женщиной в коричневых одеяниях. Тогда Ёнджун ещё не знал её имени, но позже узнал — леди Хеджон. Она была служанкой его матери, а вскоре стала для него почти второй матерью. А рядом с ней, прижавшись к её юбке, стоял ребёнок — грязные щёчки, чуть вьющиеся на концах волосы и огромные глаза, полные страха и любопытства. Он смотрел на него, выглядывая из-за складок её одежды, а Ёнджун смотрел в ответ. Тогда ему подумалось, что этот мальчик будто случайно забрёл во дворец — такой растерянный и одинокий. Именно тогда он впервые увидел того, кого вскоре узнает по имени — Бомгю. Прошло три года, прежде чем он впервые заговорил с ним. Тогда ему было девять. Уже высокий для своего возраста, он учился всему, что должен знать будущий король, наследный принц. Эти слова звучали в его жизни с тех пор, как он вообще научился их понимать. — Однажды ты станешь нашим королём, Ёнджун, — говорила ему мать. — И потому ты должен знать, что это значит. Его с самого детства учили истории, дипломатии и тому, что такое наследие. И всё это было тяжело. Невыносимо. В те моменты, когда он хотел просто быть рядом с братьями и сёстрами, рисовать, читать — делать то, что делают обычные дети, — вместо этого он сидел взаперти с учителями. За каждую ошибку его били. А когда учителей не было, рядом оказывалась строгая леди Чанми с её холодным голосом, бесконечно напоминавшая ему, насколько он важен, что он должен делать, как говорить и как себя вести. К девяти годам Ёнджун чувствовал, что уже прожил целую жизнь, готовясь стать тем, кем никогда не хотел быть. И каждый раз, когда у него появлялась возможность сбежать из этого удушающего, слишком правильного мира — он сбегал. Обычно не один: леди Чанми всегда следовала за ним, но никогда его не останавливала. В тот день он прошёл через восточный сад и направился к павильону. И именно там он снова увидел его. У самого подножия сакуры стоял тот самый мальчик, что когда-то прятался за леди Хеджон. Теперь он был чуть старше, но всё с тем же хрупким телом и большими глазами. Он яростно подметал землю, заваленную лепестками. Ещё прежде чем Ёнджун успел что-то сказать, мальчик словно почувствовал его присутствие — резко замер, вскидывая голову. Их взгляды впервые встретились. Это выбило Ёнджуна из равновесия, но он не показал этого. Вместо этого он заговорил с уверенной, даже чуть игривой ноткой. — Ты пропустил одно место, — сказал тогда Ёнджун. Щёки мальчика моментально залились румянцем — таким же ярким, как распускающиеся камелии. Губы дрогнули, пытаясь выдать сбивчивое извинение. — П-прощу прощения, Ваше Величество... я... сейчас всё исправлю... Он с удвоенным рвением снова схватился за метлу, неуклюже сжимая её в маленьких ладонях. И тогда, наверное, впервые за всю свою короткую жизнь, Ёнджун рассмеялся. По-настоящему рассмеялся — так, что смех наполнил его грудь. Он вовсе не хотел задеть его. Просто было что-то невыносимо трогательное в том, как этот мальчик растерялся, как искренно пытался исправить ошибку, которой даже не было. И именно тогда, тринадцать лет назад, он понял. Не мог тогда объяснить это словами — был слишком маленьким. Но где-то глубоко внутри появилась тихая, почти тайная уверенность: этот мальчик не будет таким, как все остальные. Он заговорил с ним дальше — спросил, правда ли его зовут Бомгю и правда ли он сын леди Хеджон. Мальчик кивнул, подтвердив это. Они разговаривали ещё немного, пока Ёнджун не протянул руку к ветке и не сорвал с дерева цветок. — Это тебе, Бомгю, — сказал он, протягивая его застенчивому мальчику, который впервые за долгие месяцы заставил его почувствовать что-то тёплое. Он ушёл, не успев даже посмотреть, как Бомгю отреагировал. Но не успел он и шагов десяти сделать по павильону, как услышал голос. — Ваше Величество. Он обернулся. Перед ним стояла леди Чанми — руки сложены перед собой, взгляд острый, как нож. — Вам не стоит... делать такие вещи. Разговаривать со слугами и прочее, — её глаза скользнули в сторону мальчика, который всё ещё подметал лепестки. — Особенно с этим. Он не такой, как вы. Не такой, как я? Тогда Ёнджун нахмурился, не понимая, но всё равно кивнул — привычка подчиняться была уже в крови. Но уходя, он всё же оглянулся. Посмотрел на мальчика, который продолжал бороться с метлой, и почувствовал лёгкое, но странно обидное разочарование. Это было не первое и точно не последнее подобное предупреждение. Прошло всего несколько недель, и во время закрытого приёма при внутреннем дворе Ёнджун снова его увидел. Бомгю был одет в простую одежду землистых тонов, почти сливавшуюся с фоном, — настолько, что его было легко не заметить среди пёстрых, богатых нарядов. Он осторожно нёс поднос с чашками, лавируя между знатными гостями. Глаза были опущены, но когда он прошёл мимо Ёнджуна, принц улыбнулся. — Спасибо. — мягко сказал он, когда Бомгю поставил поднос рядом. Мальчик моргнул, а потом тоже чуть улыбнулся, вежливо поклонился и быстро ушёл. Это было мгновение, едва заметное для всех остальных, но, как тогда казалось Ёнджуну, никто на это и не обратил внимания. Но он ошибался. Вечером, когда приём закончился, его вызвали в кабинет отца. Король Хёнсок всегда был самым важным человеком в его жизни. Особенно тогда, в детстве. Как король, он был альфой, которого можно было узнать с первого взгляда — сильный, непоколебимый, внушающий страх одним лишь присутствием. Как отец — строгий, требовательный и непреклонный. Ёнджун знал, что отец любит его. Знал, что всё делает ради него. Но порой в это верилось с трудом. Потому что любовь короля чаще ощущалась как испытание, а не как защита. Когда отец смотрел на него — он видел не ребёнка, которому нужна поддержка, а будущего короля, который не имеет права ошибаться. Похвала случалась редко, а ласка — ещё реже. Он до сих пор помнил, как рука короля ложилась ему на плечо после удачного урока. Не мягко, нет — твёрдо, тяжело. Это был не жест заботы, а напоминание о том, что он рождён для трона. — Король не плачет, Ёнджун, — говорил отец. — Король не колеблется. Королём не управляют слабости сердца. И Ёнджун рано научился проглатывать слёзы, не давая им подняться к горлу. Научился сдерживать дрожь, когда долг давил так, что казалось — задохнёшься. И больше всего — научился смотреть прямо перед собой, даже когда больше всего на свете хотелось оглянуться назад и снова быть просто мальчишкой. Хотя бы ненадолго. И вот в ту ночь, когда его вызвали, король Хёнсок даже не повысил голоса. Он не выглядел злым — но его слова были жёсткими. — Ты больше не будешь говорить с этим мальчиком. — Почему, отец? — тихо спросил Ёнджун, едва сдерживая растущее беспокойство. Король резко схватил его за плечи. В его лице не было ярости — только что-то похожее на стыд. — Не смей об этом меня спрашивать. Просто делай, что скажут. Такие, как он, не должны быть рядом с тобой. Забудь о нём. Тогда Ёнджун не понял. Не мог понять. Тем более, когда спустя всего три дня, проходя мимо южного двора, он увидел, как его отец — его строгий, непреклонный отец — опустился на колени перед этим самым мальчиком. Мягко потрепал его по волосам. Сказал что-то, отчего глаза омеги вдруг засветились радостью. Ёнджун стоял, прячась за колонной, и смотрел с полным недоумением. Почему? Почему ты говоришь ему такие добрые слова, если считаешь, что он недостоин быть рядом? Ответ он начал понимать только год спустя — когда ему исполнилось десять. Эти слова впервые сорвались с губ его старшего кузена, лорда Чхве Хэина. — А, этот омега? — фыркнул Хэин, когда они сидели под сливовыми деревьями. — Тебе лучше держаться подальше, братец. Омега. Тогда Ёнджун впервые услышал это слово, применённое к мальчику. Он был слишком мал, чтобы до конца понять, что это значит. Особенно то, что Бомгю, младше его, уже знал свой вторичный пол. Сам Ёнджун ещё не знал свой вторичный пол. Но никто в этом не сомневался — он станет альфой, как и его отец, и его мать. И всё равно он не осмелился тогда задавать вопросы о Бомгю. Где-то в глубине он уже знал — это табу. — Почему мне надо держаться подальше? — всё-таки спросил он. Всегда один и тот же вопрос. Хэин усмехнулся. В его глазах блеснуло что-то жестокое. — Потому что он не такой, как мы. Он тут вообще не должен быть. Бастард. Прицепился к стенам дворца, к нашей семье, хотя ему тут не место. Таких... таких надо сразу ставить на место, пока они не решили, что могут сесть тебе на шею. И Ёнджун, который так отчаянно хотел быть хорошим. Который так хотел быть достойным трона, что с самого детства слышал — когда-нибудь он станет королём... Ёнджун кивнул. После этого он не говорил с Бомгю несколько месяцев. А когда заговорил — это была уже не доброта. Нет. Это было издёвкой. Как он видел у других. Как учат мальчишек ранить — так, чтобы не осталось следов. Он дразнил его, насмехался над молчанием, цеплялся к любым мелочам, подталкивал, толкал — особенно, когда вокруг были другие. Не потому, что верил в это. А потому, что так было легче. Потому что его место требовало — быть выше мальчика, который подметает лепестки с земли. Даже если в глубине души ему больше всего хотелось просто лечь рядом — прямо на эти лепестки.

***

День его презентации был долгожданным. Но когда это наконец случилось — в тринадцать лет — не было ни фанфар, ни ощущения свершившегося пророчества. Запах изменился— стал глубже, насыщеннее, с терпкими нотками кедра и пряного огня. Голос начал грубеть, а тело постепенно заполнялось мускулами, вытягиваясь, укрепляясь. И к семнадцати не оставалось ни малейших сомнений — Ёнджун стал тем альфой, которым его с самого детства учили быть. Наследный принц Чосона. И больше, чем когда-либо прежде, он ощущал вес этого звания. В его жизни больше не осталось места для нежности. Никакой мягкости — даже во взгляде отца, короля Хёнсока, который наблюдал за ним на тренировках с холодной оценкой, стоя с руками за спиной. Министры начали звать его на собрания совета. В руки ему вручали свитки, полные законов, правил и ожиданий. Каждый его кивок отслеживали. Каждый вдох был просчитан. Казалось, что вся его жизнь уже расписана за него, и он лишь кукла, обречённая играть свою роль. А корона... уже тогда казалась слишком тяжёлой, хотя ещё не коснулась его головы. И посреди всего этого был Бомгю. К тому времени омега больше не был тем маленьким мальчиком, что прятался за юбками леди Хеджон. Он тоже вырос — становился выше с каждым годом. Но всё равно оставался тонким, изящным. Тело лёгкое, почти хрупкое. Волосы длиннее, чаще убранные назад. Лицо стало взрослее — и слишком красивым. Слишком. Ресницы такие длинные, а губы — слишком розовые. А запах... Тёплый, сладкий, словно мёд, не похожий ни на кого из сверстников. И Ёнджун... ненавидел его за это. Ненавидел, как сердце болезненно сжималось, когда Бомгю проходил мимо — с опущенной головой, но с упрямо выпрямленной спиной. Ненавидел жар, бросающийся в уши, когда ловил взглядом, как омега занимается повседневными делами, как развязываются его волосы и падают на плечи. Ненавидел эти безумно большие глаза и то, что он был — не похожими ни на кого, кого Ёнджун когда-либо встречал. А по ночам, в тёмных покоях, он ловил себя на мысли — каково это, подойти ближе. Положить ладонь ему на затылок, туда, где тонкая кожа такая тёплая. Услышать, как Бомгю произносит его имя — не с раздражением, а... мягко. И он снова превращал эту ненависть в оружие. Продолжал ранить его. Велел подстричь волосы — и Бомгю всегда это делал. Позволял своим друзьям смеяться над ним, отпускать шутки, выставлять его игрушкой. Смотрел, как омега сжимался, опускал голову и молчал. И Ёнджун... который по природе не был жестоким, но боялся признать то, что творилось в его собственной груди, — позволял этому происходить. Потому что его место обязывало быть выше мальчика, что подметал лепестки у его ног. Даже если в самых тихих уголках сердца ему хотелось только одного — лечь рядом. Прямо в эти лепестки. И тогда наступил тот год. Год, когда Бомгю исполнилось пятнадцать. Это была ранняя весна, когда леди Хеджон слегла. В воздухе впервые за долгое время появился запах цветущих деревьев — первый признак, что зима начала отступать. Но в стенах лазарета, за закрытыми бумажными дверями, казалось, что зима так и не ушла. Дыхание леди Хеджон стало тяжёлым, прерывистым. Голос, некогда сильный и уверенный ослабел, стал почти невесомым. Королева Ынён с того дня не отходила от её постели, сжимая руку своей самой старой подруги, с глазами, покрасневшими от бессонных ночей и слёз. А Бомгю всегда был рядом — молчаливый, неподвижный. С теми самыми огромными глазами, в которых невозможно было ничего прочитать. Ёнджун впервые увидел его тогда, стоя на пороге. Он пришёл по велению матери — прочитать молитву, сказать слова надежды и поддержки, как положено достойному сыну. И он сделал это. Хоть леди Хеджон и была всего лишь служанкой, для дома Чхве она значила слишком многое. Когда он вошёл, леди Хеджон слабо, но благородно ему улыбнулась. А Бомгю... Бомгю не сказал ничего. Он стоял у изножья постели, сложив руки перед собой. Лицо — совершенно пустое. И всё же Ёнджун не мог отвести от него взгляда. Он ждал слёз. Ждал злости, паники. Ждал, что мальчишка вот-вот сломается под страхом смерти, слишком тяжёлым для того, кто ещё слишком юн. Но Бомгю... не сломался. Он просто стоял. Без слов. Будто всё, что он чувствовал, не разрывало его — а уже давно опустошило, выжгло изнутри. И тогда — сам не понимая почему — в груди Ёнджуна что-то дрогнуло. Это чувство было хрупким, как тонкий лёд, и сжимало сердце, словно ветер, запутавшийся и не находящий выхода. Оно пугало его — это ноющее, непонятное, острое. Ёнджун ушёл, не сказав ни слово, с бешено колотящимся сердцем и странной, не имеющей имени виной. Он никому об этом не говорил. И не позволял себе показывать. После того, как мать Бомгю заболела, сам он тоже изменился. В его походке появилось что-то новое. Там, где раньше он склонялся в глубоких поклонах, будто встречаться взглядом с другими — это грех, теперь он смотрел прямо. В упор. Без страха. Без стыда. Голос, всегда послушный, стал резче. Это не было открытым неповиновением или вызовом, нет. Но из его уст больше не срывались бесконечные извинения. Ответы стали короткими, даже чуть резкими — на грани дозволенного. И Ёнджун это заметил. О, ещё как заметил. Он был готов ко многим испытаниям, что ждут наследника престола: войны, политика, борьба за власть. Но он не был готов к тому, что собственная кровь будет вскипать всякий раз, когда Бомгю встречает его взгляд — спокойно, твёрдо, не опуская глаз. Не был готов к ярости, что вставала в груди оглушительным ревом, — и не потому, что Бомгю осмелился перечить. А потому, что где-то глубоко, в том месте, которое он боялся признать, это было... красиво. Он не мог этого вынести. И потому давил сильнее. Говорил больнее. Злился громче. Толкал его, задевал, обрушивал на него обидные слова. Звал друзей — чтобы смотрели. Чтобы смеялись вместе с ним. Каждое слово, каждая издёвка были как верёвка, брошенная в пустоту, — отчаянная попытка ухватиться за что-то, чего он сам не понимал. И Бомгю... принимал каждый удар стоически. Глядя прямо в лицо. И вот настал весенний фестиваль — день, который изменил всё. Смех, музыка, пьяны сановники, фонари, качающиеся в лёгком ветре, и удары барабанов, разносящиеся по дворцу. Ёнджун увидел его — у лавки с фонариками. Бомгю. С закатанными рукавами, с растрёпанными ветром волосами, метущий двор старой соломенной метлой. Щёки раскраснелись — то ли от жары, то ли от напряжённой работы. Он работал молча, сосредоточенно, и всё же в нём было что-то... что-то такое, что тянуло взгляд. Прямые плечи. Глаза, уставленные куда-то вдаль. Просто мальчик, просто выполняющий свою работу. И почему-то это сводило Ёнджуна с ума. Он ненавидел это. Ненавидел — за то, как красиво он выглядел. Затем он подошёл ближе. За спиной, словно сытые псы, увязались друзья — те, кто вырос, купаясь в привилегиях. Они сразу набросились на Бомгю — с насмешками, подколами, привычной жестокостью. — Не будьте с ним слишком строги, — лениво вставил Ёнджун. — Он ведь не виноват, что родился таким. Тут же все замолчали, уступая ему право нанести главный удар. И оба они — и Ёнджун, и Бомгю уже знали: ничем хорошим это не закончится. — Бомгю, — усмехнулся принц, — ты чего это замолчал? Я смотрю, язык теперь такой же бесполезный, как и всё остальное у тебя? — он шагнул ещё ближе. — Омега, значит, наконец понял, где его место? Под моим сапогом. И нигде больше. Бомгю обернулся медленно. Пугающе спокойной. Губы чуть приоткрылись, но он молчал. Смотрел. Просто смотрел в упор. И Ёнджун — смотрел в ответ. И снова этот взгляд. Стальной. Без страха. Без покорности. В нём было пламя — ярче крика, опаснее любой злости. Ёнджун поймал себя на том, что хочет сказать что-то ещё — жестокое, острое, разбить это молчание вдребезги. Открыть рот — и... Но Бомгю двинулся первым. Пощёчина раздалась, как раскат грома среди гор. Голова Ёнджуна резко дёрнулась в сторону, волосы соскользнули на глаза. Щёки вспыхнула огнём. Двор замер. Даже ветер стих. Он моргнул — не от боли. От шока. От полного, оглушительного неверия. Рука Бомгю ещё мгновение висела в воздухе. А потом медленно опустилась. Грудь его тяжело вздымалась. И эти глаза — яростные, прекрасные, сводящие с ума — прожигали Ёнджуна насквозь. Говоря без слов: Давай. Попробуй. Скажи хоть слово. Ответь. И всё, что Ёнджун мог — это... улыбнуться. По-настоящему. Что-то внутри него, та самая глухая боль, что жила в нём годами, вдруг сдвинулась. Освободила место для чего-то нового. Он медленно коснулся пальцами своей щеки, словно запоминая этот момент. Убеждаясь — это действительно произошло. — Ну... Не думал, что ты на такое способен. Он хотел сказать больше. Хотел сказать: Я заслужил это. И никогда ты не был таким живым, как сейчас. Хотел. По-настоящему. Хотел сказать, что горд им. Что он был прав. Что Ёнджун это заслужил — и даже больше. Но не успел. За спиной раздались крики. Стража рванулась вперёд. Уже через секунду руки сомкнулись на плечах Бомгю — жёсткие, грубые, без пощады. Омега ахнул, глаза распахнулись от страха. Гнев мгновенно сменился паникой. Он отшатнулся, попытался вырваться, но его держали крепко. — Нет! Пожалуйста, нет! — голос сорвался, захрипел. Он бился, молил, сопротивлялся. Но хватка не ослабевала. Сердце Ёнджуна резко сжалось. Он шагнул вперёд — неосознанно, будто что-то рвануло изнутри, сжало горло. Но чья-то рука резко схватила его за локоть, дёрнула назад. — Не вмешивайся, — прошипел кто-то рядом. — Пусть знает своё место. И сквозь этот гул прозвучал голос отца: король не должен позволять слабости править его сердцем. И Ёнджун... не вмешался. Не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел, как стража тащит Бомгю прочь. И не сделал ничего. Прошло два дня. Два дня, в которые Ёнджун бродил по дворцу, а в ушах у него снова и снова звучал звон той пощёчины. Перед глазами вставал взгляд Бомгю — горящий, упрямый. И вот — заседание совета. Но Ёнджун чувствовал, что это не просто очередной скучный день при дворе. Нет. Что-то начиналось. Что-то, что навсегда его жизнь. Он стоял рядом с возвышением, одетый в тяжёлые одежды цвета крови — цвета королевской семьи. Они нестерпимо чесались и жгли кожу, будто сама ткань пыталась напомнить, кто он и кем должен быть. За всё утро он не произнёс ни слова. Ни со слугами. Ни с матерью. Ни с придворным советником, который тщетно пытался обсудить с ним повестку дня. Он не слышал никого. Только звон той пощёчины. И сколько бы он ни пытался, взгляд сам невольно скользил в пустые углы зала. В те места, где его не было. Где не было... его. И тогда распахнулись двери. Он не сразу обернулся. Но наступившая тишина была такой, будто сам воздух замер, набрав в лёгкие последний вдох. Гул шагов. Позвякивание цепей. И тихий шорох ткани по камню. Когда Ёнджун всё же обернулся — он пожалел об этом. Бомгю поставили на колени. Руки связаны за спиной грубой верёвкой — кожа на запястьях уже стёрта до мяса. Волосы растрёпаны, выпали из завязки, прилипли к лицу. Крови пока не было, но синяки на руках говорили громче любых слов. Но ударило в сердце не это. А его глаза. Не страх. Не ненависть. Просто пустота. Та самая пустота, которую Ёнджун видел однажды — тогда, у постели больной леди Хеджон. Будто тот мальчик, что когда-то стоял на середине двора, осмелившись поднять руку на принца, — исчез. Сложил самого себя, убрал куда-то глубоко. И осталось лишь оболочка. Во рту пересохло. Грудь сдавило. Отец, король Хёнсок, сидел во главе зала. Совет гудел за прикрытыми рукавами: кто-то — в явном одобрении, кто-то — с неловким напряжением. Но вслух не говорил никто. Никто не смел. А Ёнджун стоял в стороне, руки за спиной, будто это были не его собственные руки. Он хотел говорить. Слова скреблись в горле, прожигая изнутри. Это перебор. Это неправильно. Он этого не заслужил. Но он молчал. Не мог. Потому что незадолго до того, как вынесли приговор, отец бросил ему взгляд. Всего лишь взгляд — без слов. Но Ёнджун понял. Понял слишком хорошо. И тогда раздались слова. Холодные. Ровные. Без эмоции. Без капли сожаления. — Пятьдесят ударов плетью. Так просто. Словно объявили время дня. Словно это просто цифра. Пустая. Без веса. Все склонили головы. Бомгю не сказал ничего. А у Ёнджуна поплыла земля под ногами. В тот самый момент, глядя на мальчика на коленях — такого маленького и одновременно невероятно стойкого, словно скала среди бури, — Ёнджун вдруг понял. Понял, наконец, что за боль таскал в груди все эти годы. Этот ужасный, скручивающий узел, который жил в каждом унижении, в каждом слове, в каждом толчке. Это никогда не было ненавистью. Никогда. Это было... желание. Странное, пугающее. Желание не только тела, но и души. Жажда быть рядом. Быть замеченным. Быть понятым. Прикоснуться к тому, кто рушил его идеально выстроенный мир. И ещё — страх. Страх того, что этот мальчик, рождённый в нищете, проклятый своей судьбой, каким-то чудом значил для него больше, чем все эти чиновники, учителя, советники и даже кровные люди. И под всей этой жадной тоской... Тлела. Горела. Жгла изнутри... Стыд. За всё, что он сделал. И за всё, что позволил другим делать с ним. За те долгие годы, что он строил самого себя на вынужденном послушании Бомгю и его молчании — только чтобы в итоге понять: под этим фундаментом он закопал нечто бесценное. И воспоминания нахлынули, безжалостные, словно волны, разбивающиеся о берег. Бомгю — красный от смущения, метущий лепестки под вишнями. Бомгю — стоящий за спиной матери, с опущенными глазами, слишком напуганный, чтобы встретиться взглядом. Бомгю — дрожащий, прижимая к разбитым губам тряпицу после очередной подлой насмешки. Бомгю — стоящий, как камень, когда очередное издевательство срывалось с его губ. Бомгю — с огнём в глазах, впервые поднимающий на него руку. И теперь... это. Пятьдесят ударов. Пятьдесят — за пощёчину. За пощёчину, которую он, чёрт возьми, заслужил. Он отвернулся. Уставился в пол, не в силах больше смотреть на мальчика, которого сам сломал. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Он поймал себя на том, что почти задыхается. Он думал, что его сейчас вырвет. Или закричит. Или рухнет на колени, рыдая, моля о том, чтобы вместо него наказали его самого. Но он не сделал ни того, ни другого. Потому что в голове снова звучал голос отца: принц не падает перед другими. Принц не плачет. Принц не имеет права быть слабым. И Ёнджун стоял. Прямо, не шелохнувшись. Выросший, закованный в собственную тишину, словно в корону. И именно в этой тишине он впервые по-настоящему понял, что значит — ненавидеть самого себя. Полностью. До костей. До последнего вздоха. После этого дня Ёнджун больше не искал его. Даже смотреть на него казалось невыносимым. Каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за мелькнувший силуэт — будто раскалённые угли прожигали кожу насквозь. Именно этот стыд опускал ему глаза. Именно он заставлял разворачиваться в другую сторону, идти обходными путями. Уходить с собраний, едва почуяв в толпе его запах. И даже когда сердце судорожно сжималось от одного лишь ощущения, что он где-то рядом, тело всё равно не позволяло сделать шаг вперёд. Каждый раз, когда он видел даже краем глаза лёгкое колыхание его волос, или синяк, не до конца исчезнувший с тонкой кожи под скулой, — казалось, что лёгкие заливает вода. Холодная. Тяжёлая. Смертельная. Это душило. А руки — те самые руки, что раньше толкали, унижали, били — теперь дрожали от одной лишь мысли протянуть их... и быть оттолкнутым. Не даже его рукой — нет. А призраком всего, что он натворил. Недели сменились месяцами. Время, как всегда, шло вперёд, не спрашивая, не останавливаясь. Фонари весенних праздников сменились густой зеленью начала лета. И вместе с этим изменился он. Тот самый мальчик, который когда-то стоял посреди двора и осмелился влепить пощёчину принцу. Бомгю стал тише. Где раньше была сталь в голосе и огонь в глазах — теперь стояла тишина. Не умиротворённая — нет. Скорее, затхлая. Тишина сломленного человека, который просто перестал бороться. И Ёнджун видел это. И с каждым днём ему становилось всё страшнее. Бомгю всё так же ходил по дворцу. Всё так же заботился о матери. Всё так же кланялся, когда надо, и отвечал, если к нему обращались. Но в нём чего-то больше не было. Не было больше того упорного сжатия челюсти, которое когда-то сводило Ёнджуна с ума — от злости, от раздражения... от чего-то ещё. Не было больше огонька, заставлявшего его расправлять плечи и скалиться в ответ. Он больше не дернулся, когда мальчишки снова начали отпускать шутки про его происхождение. Не задышал тяжелее, когда знатная дама с презрением скривила губы в его сторону. Не поднял больше глаза в ответ на грубое слово. Просто молча терпел. Всё. И тогда... тогда Ёнджуна начало душить уже не стыд. А ярость. Но не на него. А на этот грёбаный мир. На этих дворян, что смотрели на него, словно он не больше чем подставка для ног. На слуг, что хихикали за спинами, когда думали, что никто из высших не слышит. На всю эту прогнившую до костей иерархию, что довела до того, что этот мальчик — его Бомгю, пусть и только в клетке собственного сердца — теперь носит на лице эту выцветшую, болезненную пустоту. Там, где когда-то был свет. Жизнь. Он хотел закричать. Хотел схватить его за плечи и встряхнуть изо всех сил. Почему ты позволяешь им это?! Почему ты не борешься?! Ты носишь наш герб, ты выше этого. Выше их! Но он молчал. Потому что... какое он теперь имел на это право? Что он сделал, чтобы заслужить право встать за него? Ничего. Он сам был частью этого. Сам запустил колесо. Сам толкал, обижал, унижал. Сильнее всех. Жестче всех. А теперь что? Теперь ему вдруг захотелось быть спасителем? Нет. Он не лучше этих шепчущихся за спинами слуг. Не лучше этих надменных, самодовольных аристократов. Он хуже. Потому что знал Бомгю ближе. Видел его настоящим. И всё равно — предал. Да и... что бы он мог сказать вслух? Какая у него свобода? Какое право? Он — наследный принц. Каждый его вдох слышен. Каждый взгляд — взвешен. Каждый шаг оценивается. Он живёт под взглядом сотен глаз, и каждый из них ждёт ошибки. Отец живёт в его голове, в каждом слове. Голос, что с детства вбивал. Принц не имеет права на слабость. И Ёнджун... Он делал единственное, что умел. Единственное, чему его научили. Он снова натянул старые доспехи. Снова вытащил знакомое до боли оружие — ядовитые слова. И снова бросал их в омегу. Говорил грубости. Поддевал. Провоцировал. Но каждый раз Бомгю только кивал. И молча уходил. И каждый раз в груди оседал один и тот же вкус — горечь. Это не то, что я хочу... — с болью думал Ёнджун. Не это. Не так. Он хотел вернуть того мальчика, что смотрел прямо в глаза. Что огрызался. Что заставлял его... чувствовать. Хоть что-то кроме одиночества. Потому что этот — с опущенными глазами, с руками, сжатыми в кулаки, но спрятанными за спиной — это не настоящий Бомгю. Настоящий был другим. Настоящий был дерзким, живым, со стальным стержнем, несмотря ни на что. Поэтому Ёнджун снова пробовал. Снова поддевал. Слова — словно мелкие камешки. Не чтобы ранить. Нет. Чтобы... вывести из себя. Разозлить. И снова — пустота в ответ. Та же тишина. Он отворачивался. Каждый раз. И каждый раз — с комком в горле, с жжением в груди. С ненавистью. К себе. К этому месту. Ко всему. Ненавидел, что не может быть добрым. Что сама доброта — роскошь, которая ему запрещена. Что глаза отца всегда следят за ним. Что придворные всё так же давятся в кулаки, хихикая, когда он в очередной раз бросает в Бомгю очередную острую колку. Потому что если он попробует иначе — если потянется, если встанет рядом, если просто признается, что ему не всё равно, — этим он не спасёт. Он... уничтожит его. Поэтому Ёнджун снова прятал тревогу под маской отрешённости. Потому что... другому языку его здесь никогда не учили. И он продолжал так жить. Год за годом.

***

В тот день, в зале королевского совета, всё изменилось внезапно, словно морской прилив, сметающий берег. Он давно уже понял: власть при дворе редко зависит от титулов. Настоящая сила живёт в словах, интригах и в тех, кто в совершенстве овладел искусством лжи и лести. Но когда министр Дэхо с презрительной ухмылкой потянулся и сжал подбородок Бомгю, словно тот был не человеком, а вещью, что-то вспыхнуло в крови Ёнджуна. Они с Бомгю тогда едва ли были близки — скорее наоборот. Ёнджуну скоро должно было исполниться двадцать два, а омеге — всего двадцать. С тех пор как произошёл тот случай во дворе, их связывала лишь взаимная ненависть. По крайней мере, Ёнджун знал — младший его точно ненавидит. А вот то, что чувствовал он сам... Это была сродни той опьяняющей силе, которую даёт ненависть, — но ненавистью это никогда не было. — Отказываюсь. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их обдумать, — в тот самый момент, когда министр попытался выторговать омегу, будто скот. Наклонившись вперёд, Ёнджун произнёс, вплетая в каждую букву предупреждение. — Этот омега находится под моей защитой. Здесь нет никого, кто имел бы право решать его судьбу, кроме меня. В зале повисла гробовая тишина. И в этой тишине Ёнджун слышал больше, чем просто шорох одежды или скрип старого дерева. Он слышал, как дала трещину маска Дэхо, уловил нервный тик на его челюсти, выдавший раздражение. — И что же вы намерены с ним делать, Ваше Величество? — надавил министр. — Оставить его в качестве жалкого слуги? Его рука всё ещё крепко держала подбородок Бомгю — грубо, демонстративно, словно помечая своей собственностью. — Или неужели вы собираетесь впустую потратить столь ценный ресурс? Причём — вполне покорный. От этих слов у Ёнджуна скрутило желудок. Когда-то, в юности, он даже не понимал, что значит родиться таким, как Бомгю. А теперь слишком хорошо знал, что шепчет мир о подобных ему. Знал, чего от них хотят. Мысль о том, что руки Дэхо могли бы коснуться Бомгю, использовать его, превратить этого бледного, хрупкого мальчика во что-то... сломанное, искалеченное, — выворачивала его изнутри. Одно это доводило до ярости. — Этот омега, — голос Ёнджуна опустился до опасного рычания, — не товар. Он — член моего дома. Ты что, не видишь герб, который он носит? Его благополучие — моя ответственность. Глаза министра опасно блеснули, и в воздухе вспыхнул вызов. — Не для торговли? Тогда для чего? — с усмешкой уточнил он. — Или, быть может, вы собираетесь держать его ради того же, для чего и я? Чтобы... плодиться и трахать? По залу прокатилась волна приглушённых вздохов. Но Ёнджун почти их не услышал — в его глазах вспыхнул огонь. Челюсть сжалась. Губы скривились от отвращения. Он чувствовал, как внутри него просыпается альфа — необузданный, яростный. Каждая клетка требовала сорвать руку этого ублюдка, вырвать Бомгю из-под его пальцев, спрятать за своей спиной и больше никогда не позволять никому смотреть на него так. Но он сдержал звериный рык, который рвался из горла. — Независимо от цели, он не твой, — рявкнул Ёнджун. — Он принадлежит дому Чхве. И это не изменится, если только он не вступит в брак. — он резко выдохнул. — А мы оба прекрасно знаем, что из-за его ранга это невозможно. И его дети были бы бастардами, как и он сам. Так что, советую тебе — и всем, кто думает о нём как о товаре — поискать что-нибудь другое для сделки. Он видел, как плечи Бомгю судорожно сжались, словно пытаясь стать меньше. Правда больно резала, даже если её нужно было сказать вслух. Острое чувство вины скрутило живот Ёнджуна, но он не позволил себе дрогнуть. Он должен был это сказать. Они должны были понять: Бомгю — не их. Ни сейчас. Ни когда-либо. — Твои советники не солгали, когда говорили, что ты умен, Ваше Величество, — отозвался Дэхо с шелковистой вежливостью, хоть его ухмылка заметно поблекла. — Поэтому я повторю своё предложение: найди себе пару этим летом. Или... отдай мне его. Челюсти Ёнджуна сжались до боли. — Тогда увидимся в июле, министр, — процедил он сквозь зубы. Тогда он не задумался о последствиях. Ему было плевать на смысл собственных слов — всё, что им двигало, это картинка в голове: руки этого мерзавца, вцепившиеся в Бомгю, и невыносимый пожар, вспыхнувший внутри. Но всё изменилось вечером, когда Бомгю влетел в его покои, весь дрожа — то ли от отчаяния, то ли от негодования. — Ты хоть понимаешь, что теперь будут думать? — сорвался он, глаза расширены, блестят от слёз. — Наследный принц защищает бастарда-омегу! Они уже начали распускать свои проклятые грязные сплетни. Он горько рассмеялся — смех вышел ломким, пустым. — Тебе бы лучше было принять его предложение... и просто отдать меня министру... Он не успел договорить. Ёнджун оказался перед ним в одно мгновение — ярость затмила разум. — Ты бы предпочёл уйти с этим ублюдком, лишь бы не слышать сплетен всякой швали, Бомгю?! — рявкнул он, шагнув вперёд так, что омеге пришлось отступить назад. Голос упал до опасного, хриплого шепота. — Ты хотел, чтобы он тебя трогал? Чтобы... оплодотворил тебя? Сами слова жгли язык, отвратительные, грязные — но Ёнджун уже не мог остановиться. Буря внутри бушевала с тех самых пор, как он покинул зал совета. А теперь, услышав, как Бомгю пытается оправдать всё случившееся, его буквально выворачивало. — Скажи мне, Бомгю, — прошипел он, — ты вообще когда-нибудь знал, каково это — чтобы тебя касался мужчина? Ты хоть представляешь, что значит... когда тебя трахают? От Ёнджуна волнами расходился резкий, пронзительный запах кедра, горячий и злой. Он смотрел сверху вниз на омегу — на эти невинные, распахнутые глаза, на покрасневшие щёки. Бомгю вздохнул дрожащим грудным вдохом, а в его взгляде блеснуло что-то странное, непонятное, и это затронуло что-то глубоко внутри Ёнджуна. По тому, как тот отреагировал, было очевидно — Бомгю даже не понимает всей грязи и похоти, что стояли за этими словами. — Да, я так и думал, — рыкнул Ёнджун. — И запомни: ни один альфа никогда не будет нежен с таким, как ты. Ты обладаешь огромной наглостью, Бомгю, влетать в мои покои и требовать ответы. Запомни своё место. Бомгю смотрел на него так, будто Ёнджун ударил его. И, возможно, так оно и было — не руками, а словами. Он не был идиотом. Он прекрасно знал, зачем нужны омеги вроде него, особенно мужчины. Знал, как на них смотрят. А Бомгю... Чёрт, Бомгю был самым красивым человеком, которого Ёнджун когда-либо видел. И он знал — другие видят это тоже. Он не солгал, когда сказал, что ни один альфа не был бы с ним нежен. Не с такими глазами. Не с таким лицом. — Я имею право знать, почему всё произошло так, как произошло, — наконец выдавил Бомгю. — Хоть каплю... хоть что-то из сказанного тобой было правдой? Что я... принадлежу тебе? — Нет, — отрезал Ёнджун. Словно плюнул. Ложь жгла язык. Он не мог сказать правду. Не мог. Не тогда, когда всю жизнь его учили: подавлять это, душить в зародыше, не подпускать даже мысли близко. — Ты не важен для меня. Но ты важен для моей матери. Она скорее умрёт, чем позволит, чтобы тебя продали, как дешёвую шлюху. Вот единственная причина, по которой я вмешался. Ради неё. Не ради тебя. И... отчасти это было правдой. Но в тот момент — тогда, в зале совета — он даже не думал об этом. Но прежде чем между ними успели прозвучать ещё какие-то слова, распахнулись двери — с громким хлопком. Голос королевы Ынён разрезал воздух — резкий, бескомпромиссный. Она набросилась на Ёнджуна за всё, что произошло на совете, одновременно обнимая и успокаивая Бомгю. Было очевидно — её забота о своём слуге не притворна. Она любила его, как родного. А потом сказала то, от чего в комнате наступила мёртвая тишина. — Ты сам сказал, что этот омега под твоей защитой. Поэтому с этого дня Бомгю — твой личный слуга. — Ни за что! — взорвался он. — Я отказываюсь! Омега — слуга альфы?! Ты, мама, совсем... совсем сошла с ума?! — он смотрел на неё, не веря собственным ушам. — Всё, что я сделал, было ради семьи. Только ради семьи. Не ради... чего-то другого! — Настоящий король держит своё слово, — отрезала она. — Учись делать то же самое. Или учись молчать, когда не понимаешь, что говоришь. Так было решено. И стоя посреди комнаты, Ёнджун вдруг понял — всё изменится. Бомгю, тот, кто всегда был для него чем-то недосягаемым, почти запретным, теперь будет рядом. Каждый день. Неотступно. По приказу. По долгу. И самое страшное — теперь ему уже не удастся убежать не только от него. Но и от самого себя.

***

Дни после указа королевы прошли в такой отчаянной, навязчивой попытке избегать встречи, что это уже походило на болезненную одержимость. Гордый и сбитый с толку до безумия, Ёнджун сделал всё, чтобы между ним и тем, кого он никак не мог выкинуть из головы, не прозвучало ни единого слова, не пролетело ни одного вздоха. Бомгю теперь был его личной слугой. Невыносимая, унизительная правда, которая жила в каждом его бодрствующем мгновении, — и в то же время истина, перед которой он упрямо отказывался сдаться. Он загружал себя чем угодно, только бы не оставаться во дворце. Запрашивал инспекции военных гарнизонов, куда ему вовсе не стоило соваться. Совершал пустые визиты к учёным и придворным, чьи имена даже едва припоминал. Уезжал к самым дальним павильонам, лишь бы забить голову чем-то... чем угодно. Чем угодно, только не раскалённой до боли памятью о Бомгю. Чем угодно, только не взглядом того мальчика — наполовину раненым, наполовину отрешённым. Будто он уже давно научился отрезать от себя всё, чего ему никогда не позволят иметь. Но даже наследный принц в конце концов обязан вернуться домой. В тот вечер гром раскатами прокатывался по тёмным крышам дворца. Дождь лил, словно колол кожу иглами, когда Ёнджун шагал по коридорам — насквозь промокший, с тяжёлым от воды одеждами и волосами, прилипшими к щекам. Стража безмолвно кланялась при его появлении. Мир вокруг словно стих под шум дождя — и лишь в его голове гремело громче любого раската. Он и не собирался возвращаться так рано. Впрочем... возможно, не собирался возвращаться вовсе. Но какая-та часть внутри, вымотанная и уставшая, всё же привела его обратно — точно побитого пса туда, где его ждет наказание. Когда он распахнул двери своих покоев, первым, что он заметил, был вовсе не уют, не идеально сложенные сухие полотенца. Первым он заметил фигуру, уже находившуюся внутри. Присутствие, которое раньше вызывало только раздражение, теперь потянуло за что-то совсем иное, неведомое. Бомгю стоял у центрального стола. Повернулся — вздрогнув, глаза тут же расширились, когда он увидел альфу насквозь промокшим. Ёнджун заметил, как его волосы теперь коротко подстрижены — так, как он когда-то сам велел. Кончики мягко завивались на шее. И почему-то этот, казалось бы, мелкий пустяк внезапно больно кольнул. Что-то в этом новом образе показалось чужим, неправильным. И он возненавидел это чувство. Возненавидел, насколько странно сейчас выглядит Бомгю. Хотя ведь сам этого и добивался. — Ваше Величество, я... прошу прощения, — Бомгю тут же опустил голову. Голос прозвучал напряжённо, но, прокашлявшись, он добавил с каким-то упрямым достоинством. — Рад вас видеть. Я тут немного прибрался и приготовил для вас сухую одежду. Он кивком указал на стол — там, аккуратно сложенные, лежали сухие одежды. Словно сам этот жест мог вернуть между ними прежнюю дистанцию. Его голос был вежливым, ровным, слишком правильным. И от этого — до тошноты неправильным. Тишина повисла между ними. Ёнджун молчал. Просто стоял на пороге, с которого вода стекала с рукавов и скапливалась лужей у ног. А взгляд — тяжёлый, напряжённый — скользил по омеге, медленно, снизу вверх и обратно. Что-то было в позе Бомгю... театральное. Нарочито отрепетированное. Линия плеч, гордый изгиб подбородка, даже интонация — всё было слишком безупречно, слишком выверено. И от этого — омерзительно фальшиво. Он его ненавидел. Это был не тот мальчишка, который когда-то — с трясущимися пальцами — отвесил ему пощёчину у павильона цветущей сакуры. Не тот огненный, бешеный мальчишка, который шипел его имя, как проклятие. И... всё же, это был он. И от этого становилось только хуже. — Ты... — Ёнджун стиснул зубы, шагнул внутрь медленно, нарочито. — Ты просто невыносим, Бомгю. Тот чуть вздрогнул, но остался стоять на месте, хоть выдавала его предательская краска, вспыхнувшая на щеках. И чем дольше они стояли напротив, тем яснее Ёнджун это видел. Тонкий блеск пота на висках. Слишком частое, сбивчивое дыхание. Мелькание чего-то в глазах. И самое главное — едва ощутимое, но уже изменившееся настроение в воздухе. Запах. — Я справляюсь с обязанностями, Ваше Величество, — наконец ответил Бомгю, будто отвечая на невысказанный вопрос. — Мне не трудно. Леди Чанми научила всему, что нужно. — О, да? — Ёнджун усмехнулся снисходительно, с ядом. — Тогда почему ты дрожишь и выглядишь так... жалко? Или твоё омежье тело не выдерживает нагрузок? Губы Бомгю приоткрылись — то ли, чтобы оправдаться, то ли, чтобы возразить. Он невольно шагнул назад, взгляд опустился, будто он сам стыдился того, что происходило с его собственным телом. А Ёнджун... Ёнджун только сильнее надавил. — Говори честною — Я... просто не привык... к вашему запаху. — губы омеги дрожали. — К запаху... любого альфы. Это влияет на меня. и моё тело... оно всё ещё привыкает. Слова упали между ними, как камень в гладкую воду. Ёнджун отшатнулся, будто его ударили. Всё внутри в одну секунду застыло. Жар, поднимающийся по шее, легко можно было бы списаться на мокрые волосы, прилипшие к коже. Он отвёл глаза. Резко поднял ладонь к лицу, прикрывая рот и подбородок, будто этим мог скрыть ураган мыслей, рвущийся наружу. Бомгю... страдает. Из-за него. Из-за его запаха. — Понятно... — глухо выдавил Ёнджун. Бомгю, теперь — покорный, до боли правильной слуга, будто попытался вернуть себе контроль. Прокашлялся и отвёл глаза. — Хотите... я приготовлю вам ванну, Ваше Величество? Подогрею воду... — Лучше просто... уходи отсюда. — слова резанули, как кнут. Ёнджун отвернулся, шагнул мимо него, не глядя на лицо. — Я не могу больше ни секунды видеть тебя перед собой. Он сказал это гораздо жестче, чем собирался. И не обернулся, чтобы увидеть, как это ранит. Потому что убегал не от Бомгю. От самого себя. Он шагал по коридору к банным покоям, а за спиной с глухим стуком закрылась дверь. Внутри пахло им самим — теплая пряность корицы, горечь кедра... и что-то темнее, глуше и глубже. Он вцепился пальцами в край деревянного столика возле купели. Пальцы задрожали. Он не мог выкинуть из головы Бомгю — его раскрасневшееся лицо, дрожащий голос, то, как тело невольно отреагировало... просто на запах. Запах, который теперь смешивался с его собственным. Приоткрытые губы. Медленный, вынужденный, почти униженный поклон. Тонкая дрожь в пальцах — настолько лёгкая, что её можно было бы счесть воображением... но это было не воображение. Это было реальным. Он видел. Всё. До последней детали. И это было невыносимо. Но от этих образов не было спасения. А хуже всего... то, чего он даже не смел назвать. Не смел признать. Что какая-та извращённая часть его хотела... приблизиться. Хотела вдохнуть этот запах глубже. Сильнее. Это не имела ничего общего с привязанность. Это было лишь... потребностью. Жгучей и отвратительной. Он ненавидел себя за это. С рычанием альфа со всей силы ударил по умывальнику. Тот покачнулся, опрокинулся, вода хлынула на пол. Ёнджун отвернулся, сцепив зубы. Успокойся. Как ты вообще мог довести себя до такого — просто из-за омеги, которого должен ненавидеть? Это отвратительно. Унизительно. Недопустимо. И ещё ужаснее — насколько сильно он этого хотел. Скрипнув зубами, он оттолкнулся от стола, шагнул к двери и вышел. Назад, туда, где Бомгю уже не было. Туда, где снова шумел дождь. В надежде, что, может быть... может быть, он сможет смыть это. Смыть себя.

***

Дворцовые сады сияли роскошью и ликующими празднествами в честь его дня рождения. Ему исполнялось двадцать два — и, пожалуй, это был самый грандиозный праздник в его жизни. Не только потому, что он был наследным принцем, но и потому, что сегодня официально было объявлено: его церемония спаривания состоится следующим летом. Шёлк, музыка, радость, блеск. Фонарики и золотые ленты обвивали деревянные колонны, точно извивающиеся змеи. Послы из дальних провинций вручали дары, танцоры в ярких одеждах кружили по внутренним дворам, музыканты перебирали струны. Каждый камень, каждая улыбка — всё сегодня было ради него. Ради звезды, выбранной судьбой для этой династии. Но мысли Ёнджуна были где угодно, только не здесь. Он произнёс благодарственную речь, как положено, принял подарки от родителей с той гордостью, на которую только был способен. Казалось бы — всё прекрасно. Он даже пытался наслаждаться этим вечером. Но стоило его взгляду зацепиться за знакомую фигуру, скользнувшую к воротам, скрытую, как что-то внутри него взвилось, сорвалось с цепи. Инстинкт — древний, животный — поднялся мгновенно. Без сомнений, это был Бомгю. Перед началом церемонии, когда омега помогал ему одеваться, они поспорили. Почти поссорились. Ёнджун в глупой, раздражённой злости обвинил его в том, что тот не понимает, что такое долг. Что у него нет своих мечт. Что он — глупец. И, как это бывало почти всегда, оглядываясь назад, он жалел о сказанном. Потому что слова у него почти никогда не складывались правильно. То, что он хотел сказать... так и не было сказано. Вместо этого — колючие насмешки, обидные уколы, жесткие выпады. И самое отвратительное — что он никак не мог отучить себя от этой привычки. Не мог... измениться ради него. Ради омеги, который значил для него гораздо больше, чем он хотел бы признать. Поэтому Ёнджун, бросив вежливые оправдания, спустился по каменным ступенькам. Игнорируя зов придворных, обходя толпу. Он шёл, ведомый не памятью, а инстинктом. И тот вывел его туда, где звуки праздника уже не доставали. Где всё стало глухо и тихо. Но тишина была обманчива. Её прорезал другой звук. Грубый. До боли знакомый. Он застыл, едва выглянув из-за деревьев. Первым прозвучал голос лорда Кюнхо. — Ну что, Бомгю, каково это было? Быть трахнутым министром? Понравилось, да? У Ёнджуна перехватило дыхание. Он окаменел, наблюдая, как Кюнхо шагнул ближе. — Кто следующий в твоём списке? Наш милый наследный принц Ёнджун? — продолжил тот с мерзкой ухмылкой, исковеркав его имя так, что оно прозвучало грязно, гнилостно, словно проклятие. И тогда его ударил запах. Всплеск — мёд и апельсин. Лёгкий, но пропитанный страхом до последней ноты. Он врезался в Ёнджуна, как кулак под дых, вышибая воздух из лёгких. Его взгляд метнулся к Бомгю — и всё внутри сорвалось в безумный шторм. Омега стоял под холодным светом луны, пропитанный стыдом до костей. Сжав зубы, с опущенными глазами — потухшими, мёртвыми. А лорд Кюнмин шагнул вперёд и со всей силы опрокинул на него ведро ледяной воды. Поток хлынул на склонившуюся голову Бомгю, разбрызгался по камням, словно добивающий удар. — Ой, — Кюнмин протянул с напускной невинностью, склонив голову набок. — Я просто испугался, вдруг он сейчас войдёт в течку от одних мыслей. А холодная водичка... поможет, правда? Что-то внутри Ёнджуна хрустнуло, сломалось. Он шагнул вперёд. — Что здесь происходит? Оба кузена замерли, как псы, застигнутые за грехом. Кюнмин резко обернулся, пытаясь натянуто улыбнуться, словно они занимались невинными шалостями. — Это... твой подарок, любимый кузен, — произнёс он, раскинув руки, будто представляя публике ценный приз. — Из старых добрых времён. Мы подумали — тебе понравится. Челюсть Ёнджуна сжалась так сильно, что боль прострелила висок. Он буквально чувствовал, как взгляд омеги впивается в него — напряжённый, пропитанный мольбой, почти крик: спаси меня. И вдруг... его собственное сердце будто споткнулось. Кюнхо, уловив перемену в воздухе, поспешил сгладить момент, но его голос уже дрожал. — Да ладно тебе, Ёнджун-хён, это просто... игра. Бастард-омега должен знать своё место. — И это, по-вашему, весело? — Ёнджун усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли смеха. Кузены переглянулись, каждый ища в другом опору... которой не существовало. — Ну, ты же понимаешь, — промямлил Кюнмин, — он всего лишь слуга. Немного воды... ничего страшного. — А что именно, — голос Ёнджуна опустился до опасного шёпота, — должно меня в этом... развлечь? Ответом стало оглушительное молчание. Вся их показная бравада рассыпалась. Они больше не были альфами, не были лордами. Только щенки, внезапно осознавшие, насколько далеко перешли грань. — Убирайтесь, — наконец сказал Ёнджун, лениво махнув рукой. — Пока что. Я сам... разберусь с вашим подарком. Они ушли. Быстро, неловко, почти спотыкаясь. А Ёнджун развернулся к Бомгю. Тот стоял, вода стекала по его промокшим одеждам, волосы прилипли к щекам, а в глазах... В глазах застыло что-то такое, что било сильнее любых слов. Смесь унижения, боли... и слабой, отчаянной надежды. Он смотрел на Ёнджуна так, будто умолял дать ответ. Хоть какой-нибудь. Хоть лживый. Хотя уже знал — и боялся — этот ответ. — Вы слышали... что они сказали. — голос Бомгю дрогнул, почти шёпотом. — Слышал, — кивнул Ёнджун. И всё. Хотя тысяча слов рвались наружу, не прорвалось ни одно. Ни извинение, которое он обязан был сказать. Не объяснение. Ничего. Каждый раз, когда он говорил с ним, было одно и то же: чувство, будто слова, которые он должен сказать... ещё не существуют. Он не знает их. Только ощущает их в теле — тяжёлым, давящим комком под рёбрами. Они жгли, душили, убивали. Но для принца... эти слова были слишком неправильными. Поэтому он их так и не сказал. Не мог. Бомгю горько усмехнулся, коротко и с болью. — Это... — он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Это же вам нравится, да? Смотреть на меня таким. Вам всегда нравилось меня унижать. Мгновение — и Ёнджун осёкся. Маска дала трещину. На секунду. Но её тут же сжала, заткнула тяжёлая, ледяная тень — голос его отца внутри головы. — Ты думаешь... это то, чего я хочу? — выдавил он сквозь зубы. — Я всё понимаю, Ваше Величество, — резко бросил Бомгю. — Вы всегда давали понять, что обо мне думаете. — И... что же я, по-твоему, о тебе думаю? Бомгю замолчал, стиснув зубы. Глубоко впился ими в внутреннюю сторону щеки, будто пытаясь удержать... слова. Или слёзы. Или всё сразу. И тогда боль прорвалась в Ёнджуне острой, невыносимой вспышкой, точно нож под рёбра. Безжалостная. Он не понимал, что именно значил для него Бомгю. Но знал только одно: он значил слишком много. Потому что видеть его — дрожащего, залитого холодной водой, униженного, согнутого под тяжестью чужой жестокости — разжигало в нём нечто такое... что он больше не мог подавлять. Если бы ты только знал... знал, что я думаю о тебе... Это чувство... Оно не имело формы. Не имело названия. Но каждый раз, когда их взгляды встречались — оно вспыхивало. С того самого дня, когда он впервые увидел его — маленького, с метёлкой в руках, под падающими лепестками сакуры. — Унижение... — тихо повторил Ёнджун, почти самому себе. — Ты бы всё равно не понял... Даже если бы я сказал, — он выдохнул. — Я сам этого не понимаю. Но омега молчал. И чем дольше длилась тишина, тем сильнее в Ёнджуне вскипала та самая старая, знакомая ненависть — к себе. Потому что... что бы он ни сказал — этого всего будет недостаточно. Он никогда не сможет быть с ним честным. Потому что он не был честен даже с самим собой. — Я отклоняюсь, Ваше Величество, — наконец проговорил Бомгю, склонив голову. — На улице холодно. Я лишь хочу согреться. Он развернулся и ушёл. А Ёнджун остался стоять один — посреди ночи, с пустыми, бесполезными руками, так и не сумев произнести ни одного слова правды. Но утром он не колебался ни секунды. Лорд Кюнхо и лорд Кюнмин были высланы. Жёстко, без возможности оспорить. Он знал, что к полудню дворец будет гудеть от слухов и сплетен. Но ему было плевать. Они оскорбили не просто слугу. Они оскорбили его. И это он больше терпеть не собирался. Позже в тот же день он велел позвать Бомгю к себе. Омега вошёл осторожно, сразу начал извиняться за то, как с ним говорил вчера — но Ёнджун мгновенно его оборвал. Он не мог поверить, что Бомгю вообще думает, будто должен извиняться. Он не сделал ничего плохого. — Я их прогнал, — сказал Ёнджун просто. — Они наказаны. За то, что сделали. За то, как с тобой обошлись. — Вы их прогнали? — Конечно, — голос Ёнджуна звучал тверже, чем он чувствовал себя на самом деле. Он хотел, чтобы Бомгю поверил — он это сделал осознанно. И добавил, нахмурившись. — Не думай, что это какой-то великодушный жест. Это дело дома Чхве. Это вопрос... того, что мы оба готовы терпеть. И того, что я готов терпеть. — Вам не стоило... делать этого, Ваше Величество. — Не говори так, — резко бросил Ёнджун. — Я не делаю ничего без причины. Они оскорбили тебя — а значит, оскорбили меня. Так что это моя проблема. Понял? Повисла долгая тишина. Потом Ёнджун махнул рукой на кресло рядом. Бомгю неловко опустился на край, спина прямая и напряжённая. — С сегодняшнего дня, — продолжал старший, — ты будешь рядом со мной. Всегда. Как и решила моя мать. Омега ничего не сказал. Но Ёнджун видел — пальцы дрожат, чуть сжимаются в ткани одежды. И он не отводил от него взгляда. Ни на секунду. Наконец Бомгю кивнул. — Как прикажете, Ваше Величество. — Как я уже говорил, — медленно произнёс он, — я требую честности от всех своих подчинённых. И от тебя в том числе. Не согласен со мной — говори. Видишь то, чего не вижу я — скажи. Мне не нужен слуга, который только кивает и послушно повторяет слова, не думая. — Вы... вы мой принц, — тихо сказал Бомгю, поднимая глаза. — Моё предназначение — служить. А не спорить. Даже если вы... думаете иначе. Ёнджун проигнорировал, как от этих слов — мой принц — сердце резко пропустило удар. — Для тебя слуга — это кукла, да? — его голос стал холоднее. — А для меня — это тот, кто помогает быть правителем. Это значит — говорить правду. Даже если рискуешь нарваться на мой гнев. В комнате стало слишком тихо. Воздух натянулся, как тетива. Бомгю лишь кивнул. Ёнджун шагнул ближе, вглядываясь в его лицо. — Ты переедешь ближе к моим покоям, — произнёс он. — Ты будешь вести мой распорядок, следить за моими делами и выполнять всё, что потребуется. Уверен, ты это прекрасно знаешь. — Да, Ваше Величество. — И ещё кое-что. Перестань... перестань смотреть на меня так. Оба вздрогнули. Даже он сам удивился этим словам. В глазах Бомгю мелькнуло замешательство. И боль. И что-то такое, что хотелось выбить из его взгляда — хоть силой, хоть чем угодно. — Перестань... — Ёнджун сглотнул, напрягая челюсть. — Перестань вести себя так, будто каждое моё слово — угроза. Всё. Тебе больше не придётся об этом беспокоиться. И снова — пауза. Два человека, застрявшие в обломках своей общей истории. В грудной клетке у каждого — тысяча несказанных слов, висящих в воздухе. И Бомгю, со всем своим дрожащим, запутавшимся сердцем, смог только прошептать. — Да, Ваше Величество.

***

В королевском дворце время текло не так, как для простых людей — здесь оно было подчинено долгу и тишине. Празднование дня рождения уже был в прошлом. Остались только нескончаемые свитки, заседания совета, визиты иностранных послов и неумолимые требования династии. И вместе с этим забвению предалась и та сцена с унижением Бомгю. По крайней мере, так должно было казаться. Так нужно было, чтобы казалось Ёнджуну. Принц больше об этом не говорил. Не упомянул ни разу. Даже в те редкие моменты, когда они оставались вдвоём в тишине покоев, среди спящего дворца, когда воздух между ними становился почти невыносимо тяжёлым. Бомгю легко вернулся к своим обязанностям. Он стоял рядом с Ёнджуном на аудиенциях, подавал ему бумаги, исполнял любое его поручение. Всегда незаметный, безукоризненно собранный, всегда рядом. И Ёнджун позволял этому быть. Вернее — он сам этого требовал. С самого начала он провёл чёткие, беспощадные границы. Не говорил с Бомгю больше, чем требовали обстоятельства. Не спрашивал, как тот себя чувствует утром. Даже взглядом не одаривал его теплом, когда Бомгю молча раскладывал перед ним свитки. Голос — холодный и резкий. Лицо — непроницаемо формальное. Присутствие — отстранённое, даже в самых тесных, почти интимных пространствах. И всё же он держал его рядом. Настолько близко, что мог протянуть руку. Всегда за спиной — на приёмах, на совете, за столом. Близко... но никогда не позволяя себе дотронуться. Это была жестокость — продуманная до мелочей. Но не та жестокость, что рождается из злобы, как когда-то, а та, что рождена страхом. Потому что Ёнджун знал. Он знал: стоит ему допустить хотя бы миг слабости — он больше не сможет остановиться. Он знал, что значит эта ноющая тяжесть под рёбрами. Знал, что за боль пробегает, когда рука Бомгю случайно касается его пальцев, подавая чай, или когда запах омеги ещё долго витает в коридорах после его ухода. Знал и то, как слишком пристально за ним следит. Слишком долго. И потому он запер сердце на замок. Потому что так было безопаснее. Привязанность во дворце — это оружие. Оружие, которым с лёгкостью воспользуются другие. А Бомгю и так уже достаточно пострадал. Но даже самое осторожное сердце — не невидимое. До выезда к западным министерствам оставался всего день, когда Ёнджун случайно их услышал. Голос лорда Джэюна, вечно язвительный, прозвучал с ленивым смешком. — Слышали, как наследный принц пару недель назад поставил на место министра Дэхо? Отчитал так, что бедный бета сразу заткнулся... А всё из-за того, что тот обмолвился, мол, может выкупить его слугу. Любопытно, не правда ли? Раздался одобрительный гул, и другой лорд с притворным недоумением добавил. — О, да. Любопытно... Слуга-то — омега. Да ещё и мужчина. Не из знатного рода, дворцовая обуза, так его все называют. И всё же он стоит рядом с Его Величеством... Порой ближе, чем собственные советники. — И защищён, как жена, — усмехнулся Джэюн. — Опасное положение — быть таким дорогим для наследника и при этом не знать своего места. Кто-то должен ему об этом напомнить. Хотя, возможно, он станет весьма удобной слабостью против принца. Ёнджун не шелохнулся. Стоя за колонной, он сжал ладони в кулаки так крепко, что ногти впились в кожу. Боль немного помогала унять разразившуюся в груди бурю. Он понимал, что происходит. Это была не праздничная болтовня. Это было начало чего-то куда более опасного, тщательно спланированного. И всё же он ничего не сделал. Потому что если бы вышел, если бы заставил их замолчать, если бы хоть на мгновение позволил проявиться тому, что чувствует... всё стало бы только хуже. Это стало бы приговором для Бомгю. А потом наступил день сбора. Приём проходил в западной части. Благородные гости смешались, как надушенные лисы, — сплошные улыбки, поклоны, притворство. В самом центре, под золотым балдахином, сидел Ёнджун. Он заранее сказал Бомгю, что тому предстоит заняться подачей еды, и поэтому он будет подальше от самого мероприятия. Омеге поручили разносить блюда и подавать всё, что пожелают министры. Это должно было уберечь его. Но план провалился. Потому что лорд Джэюн заговорил с ним. Сначала — вкрадчиво, почти вежливо, но очень быстро этот тон сменился на поток оскорблений. Омегой. Слугой. Проституткой. Он бросал любое грязное слово, лишь бы уязвить, унизить. А хохот, разлившийся вокруг, только подливал масла в огонь. И Ёнджун всё это видел. Смотрел и не сделал ничего. Он стоял, взглядом уставившись на того, кто плёл весь этот яд. Лицо — безупречно спокойное. Поза — безукоризненно неподвижная. И лишь когда, наконец, позволил себе перевести взгляд на Бомгю, понял — уже слишком поздно. Бомгю стоял неподвижно. Не отвечал. Не защищался. А потом... Ёнджун почувствовал этот взгляд на себе. Прямой, пронзительный. Глаза омеги распахнуты — не от удивления, нет. От боли. Тот самый взгляд. Такой же, как в ночь дня рождения, когда его облили водой и сломали гордость. Такой же, как тогда, на совете, когда министр пытался купить его. Взгляд, который молча спрашивал: Ты снова ничего не сделаешь? Позволишь им снова меня унижать? Или... спасёшь меня, как тогда? И на этот раз Ёнджун отвернулся. Смех продолжался. И по залу разнеслись быстрые, отчаянные шаги Бомгю, — он бежал, чтобы уйти отсюда. Толпа была в восторге. Лорд Джэюн поднял кубок в притворном извинении, а кто-то вполголоса фыркнул. — Ох, какой нежный. Они все смотрели так же и на Ёнджуна. Ждали — встанет ли он на защиту. И удивились, когда наследный принц просто продолжил беседу, будто ничего не случилось. Будто ему и дела нет. Но то, чего никто не видел, чего никто не мог знать — это взгляд Ёнджуна, спрятанный под опущенными ресницами. И это был вовсе не взгляд безразличия. Это был взгляд ярости. И железного, до боли в челюсти, самообладания. Потому что Ёнджун давно понял: если позволить заботе быть видимой — она становится мишенью. И если эти стервятники уже кружили над Бомгю, то он должен был заставить их поверить — рядом нет ничего ценного. Ничего, ради чего стоило бы напасть. Он должен был заставить их поверить, что Бомгю для него — ничто. Что он больше не станет за него сдвигаться с места. Но внутри он горел. Стоял, сжимая в груди ярость, проглатывая горечь, пока их смех отдавался в висках. Стоял и помнил каждую секунду верности Бомгю. Его руки, бережно раскладывающие свитки. Его глаза, которые никогда не просили ничего, кроме капли достоинства. И он снова... снова его подвёл. Но самое страшное — то, что разъедало его изнутри долгими ночами — заключалось в том, что это предательство... эта ледяная отстранённость... была единственным способом защитить их обоих. Защитить от жестокого мира, который разорвёт их, стоит только открыть сердца. Поэтому неудивительно, что уже той же ночью омега постучал в его двери. — Входи, — голос Ёнджуна прозвучал почти равнодушно, словно он и правда не придавал значения происходящему. Но это равнодушие было выученным. Тяжёлым. Он стоял у окна с расправленными плечами, руки сцеплены за спиной. В комнате потрескивал огонь, глухо разрывая, ставшую привычной тишину. Он услышал, как скрипнула дверь. Почувствовал присутствие, прежде чем омега успел заговорить. И на одно-единственное мгновение его дыхание сбилось. Он ощутил, как запах Бомгю заполнил воздух, пробился даже сквозь аромат ладана в углу. И всё равно заставил себя не обернуться слишком быстро. Не позволил себе показать, что ему не всё равно. Бомгю шагнул вглубь комнаты. А Ёнджун, спрятавшись за маской ледяного равнодушия, готовился к неизбежному. — Мне нужно с вами поговорить, Ваше Величество. На звук его голоса Ёнджун медленно обернулся. Его взгляд упал на Бомгю — сердце болезненно дрогнуло, но лицо осталось безупречно холодным. Ни тени эмоции. — Что такое, Бомгю? — спросил он ровно, лениво, с тем безразличием, за которым так удобно прятаться. Это было жестоко. Ёнджун знал это. Но он уже убедил себя: жестокость — безопаснее, чем доброта. Особенно теперь. Хотя почувствовал он это ещё до того, как Бомгю заговорил — что-то изменилось. Сегодня он был другим. Нет — не мальчиком, не испуганным слугой, а мужчиной. И дрожь в его теле была не от страха. От ярости. — Почему... — голос омеги дрогнул, но не сломался. — Почему вы ничего не сделали? Снаружи Ёнджун не шелохнулся. Но внутри — от этих слов его желудок болезненно скрутило. — Вы стояли там. Смотрели. Пока лорд Джэюн унижал меня перед всеми. И даже не шелохнулись. Ни слова не сказали. Он действительно ничего не сказал. Потому что любое слово... любое движение стало бы признанием. Признанием того, что Бомгю важен. И он не мог себе этого позволить. Но сейчас, глядя ему в глаза, Ёнджун едва дышал от стыда. — И что ты хотел, чтобы я сделал? — голос стал резче, холод сменился злостью, подменяя вину. — Я не собираюсь нянчиться с тобой, Бомгю. Не обязан защищать тебя от каждой колкости, которая ранит твои чувства. У меня есть свои обязанности. И у тебя — свои. Ты забываешь своё место. Он сам ненавидел, как звучат эти слова. Они не были ложью. Но и правдой тоже. Это были слова не принца, уверенного в своей власти. А человека, который до отчаяния боится потерять контроль. И тут он услышал от омеги такой звук, который не слышал с тех времён, когда тот ещё был дерзким и упрямым. Бомгю зарычал — и что-то первобытное внутри Ёнджуна дрогнуло, сжалось. — Ты... просто невыносим. Как ты можешь стоять здесь и говорить такое, когда раньше... ты сам помогал мне. Вот оно. В память врезалось, будто лезвием. Как он однажды встал за него. Как защитил. И как теперь — этот самый рот не сказал ради него ни слова. Он не знал, что ответить. Что он должен был сказать? Правду? Нет. Нет, только не это. Он знал: он не выдержит правду. Ни сейчас, ни... возможно, никогда. — Я знал, что всё изменится. Ты сам сказал... Но теперь... теперь ты говоришь со мной, обращаешься, будто я... будто я просто вещь. И его запах начал меняться. Острый, яркий — огонь и мёд. Горький и сладкий одновременно. Он наполнил комнату, хлестнул по инстинктам Ёнджуна так, что тот сжал челюсти. — Ты забыл, кто я? — опасно проронил Ёнджун, сделав шаг вперёд. — Следи за языком. Но Бомгю не отступил. Не в этот раз. — Нет. Это ты забыл свои собственные слова, Ваше Величество. Забыл, что я — не просто слуга. Я ещё и... — И ты ещё кто? — почти шёпотом, но с ядовитым вызовом перебил Ёнджун. — Говори, Бомгю. Не останавливайся. Но слов не последовало. И в эту секунду тишина вдруг стала громче любого крика. — Конечно. Ты продолжаешь быть трусом. Разве я не говорил тебе, что честность — моё главное правило? Ты всегда ведёшь себя так, будто готов выложить всё... пока это действительно не становится важным. Это было слишком. Всё. Бомгю уже наполнил комнату своим запахом настолько, что Ёнджуну становилось трудно дышать. Инстинкты кричали — подойди, успокой, залечи, исправь то, что сломал... Но он оставался на месте. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь, — выплюнул омега, голос дрогнул. — Никогда не знал. Ты думаешь, что знаешь всё — обо мне, о моей жизни. Но это не так. Каждое слово — словно стрела. Ёнджун даже не пытался увернуться. Он позволял им впиваться в себя. Одну за другой. — Ты хоть понимаешь, каково это — не иметь ничего? Никого? Я... я думал... что, может быть, ты... ты защитишь меня. Как и обещал. Но я стоял там, посреди толпы... и ты смотрел, как они унижают меня. И Ёнджун всё так же молчал. Потому что... что он мог сказать? Что сделал это, чтобы защитить? Что равнодушие — единственный щит, который он знал? Единственный способ уберечь его от ядовитых шепотов за спиной? И самое горькое было в том, что сейчас — впервые за многие недели — Бомгю был с ним до конца честен. Сейчас, когда говорил сквозь слёзы и злость, с широко распахнутыми, блестящими от влаги глазами, он говорил о своей реальности. Говорил о своей боли. Гораздо честнее, чем когда-либо прежде. — Может, я и вправду идиот, — продолжил омега тише, — Может, глупо было верить, что ты из всех... не врёшь мне. Что ты и правда... Сердце Ёнджуна болезненно сжалось. Он видел, как слёзы катятся по щекам Бомгю, и что-то хрупкое, ломкое проросло в груди. Такое. что даже моргнуть стало трудно. Пальцы дрогнули — почти поддались вперёд, чтобы схватить его, прижать, не отпускать. Но он снова... ничего не сделал. — Ты понятия не имеешь, какая у меня была жизнь. И какая она сейчас. Насколько одиноко... И ты никогда даже не попытаешься это понять, правда? Тишина захлопнулась между ними, тяжёлая, как свинец. И впервые за всю жизнь Ёнджун понял — он больше не может держать маску. Всё стало слишком, слишком остро, слишком много. И больше не было сил бороться с этим. Даже если это лишь маленькая часть его правды — он уже не мог её скрывать. — Это... действительно то, что ты думаешь? — спросил Ёнджун, будто боялся, что ответ разобьёт его окончательно. — Что ты... не важен для меня? — Конечно. А почему я должен думать иначе? Он сделал шаг вперёд, бессильно наблюдая, как плечи Бомгю выпрямляются, хотя тот дрожал. Запах — пропитанный болью, горечью — был невыносим. Инстинкты альфы бушевали, рвались наружу. Его голос звучал хрипло. В голове шла война. Одна её половина требовала вести себя, как подобает наследнику престола: холодно, невозмутимо. Другая — была всего лишь молодым человеком, чьи чувства не поддавались ни имени, ни разуму, и жаждала вырваться на волю. — Я не... — он запнулся. — Ты ведь тоже ничего не знаешь обо мне. Но знай: я никогда не хотел причинить тебе боль. — И всё же у тебя это всегда получается. Он замер. Эти слова пронзили сильнее всего, что Бомгю говорил прежде. Он не понимал его. Совсем. То, как омега иногда смотрел на него — с какой-то непостижимой надеждой, словно хотел спасти. И при этом прятался за маской слуги, скрывая чувства, одновременно ненавидя и... позволяя ему слишком многое. Рука сама собой потянулась вперёд, пальцы скользнули по его предплечью, едва касаясь. Но Бомгю вздрогнул, и то, как этот жест отозвался в груди Ёнджуна, сжимающейся внутрь, было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. — Я твой принц, — вырвалось у него раздражённо, почти с отчаянием. — И ты должен знать: каждый чёртов день моей жизни — такая же битва, как и твоя. Но ты... ты ведёшь себя так, будто один несёшь весь груз мира, будто я подвёл тебя. И я... я не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Я и сам не знаю, — тихо выдохнул Бомгю. — И не знаю, зачем вообще говорю тебе это. Но Ёнджун видел — в этих глазах была отчаянная, беззащитная правда, которую он никогда прежде так ясно не замечал. — Просто... — омега сделал глубокий вдох. — Я хочу, чтобы кто-то... заботился обо мне. И Ёнджун перестал дышать. Его сердце рвалось на части, он хотел, чтобы всё это прекратилось. Хотел вернуться назад, переписать прошлое. Хотел играть с ним среди лепестков, как мечтал. Хотел подружиться вместо того, чтобы ранить словами. Хотел показать, что он заботится — боже, он заботится — но так, как не мог позволить себе показать никогда. И всё же эти тихие слова ударили сильнее всех упрёков, что он слышал раньше. Ёнджун шагнул ближе, медленно, боясь разрушить этот момент, и попытался найти свой голос. — Как твой принц, я не имею оправданий, — его голос дрогнул. — Но как... как человек, я хочу сказать многое. Только... я не могу. — Тогда скажи. Его ладонь обжигала, а запах оплетал, словно цепи. Горло сжалось, слова застряли — и всё. Они не могли быть сказаны. Им не было позволено. Никогда. Ёнджун лишь покачал головой и вырвал руку. — Ладно. Будь таким, как хочешь, Ваше Величество. Но знай: я многое вынес в этой жизни. И я не уверен... сколько ещё смогу это терпеть. Сердце болезненно сжалось. В этих словах было нечто, что холодом пробрало до костей. — Так что делай, как пожелаешь. Накажи меня, если хочешь. Делай со мной всё, что угодно. Но знай — я готов принять любое последствие, любое наказание... только бы не продолжать служить тебе. Он хотел двинуться, заговорить, остановить это. Но не смог. Не смог. И остался стоять, парализованный теми самыми чувствами, которые так долго пытался похоронить. Бомгю развернулся и вышел. Дверь закрылась, и тишина вернулась в комнату. Ёнджун, наследный принц Чосона, рождённый повелевать, стоял один, глядя в пустое место, где секунду назад был омега. И впервые в жизни он чувствовал себя полностью и безвозвратно бессильным.

***

Последующие дни прошли в глухой, вязкой тишине. Воспоминание о той ночи лежали в нём тяжёлым предзнаменованием, не желающим рассеяться, и Ёнджуна не отпускала тень случившегося. Он не искал встречи с Бомгю. Не вызывал его ни для исполнения обязанностей, ни ради извинений, ни чтобы услышать объяснения. Не потому, что не хотел, а потому что не мог. Его удерживала уже не боязнь. Что-то куда опаснее страха сжимало горло, душило каждое порывистое желание дотянуться до того, кто всего несколько дней назад стоял перед ним. По всем законам и обычаям, Бомгю следовало наказать. За неповиновение, за отсутствие должного почтения, за то, что он осмелился говорить с принцем крови так — дерзко, страстно, слишком эмоционально. Всё это могло стоить ему жизни. Суд, министры, сам король и даже королева — все единодушно признали бы, что он переступил грань. Но Ёнджун не сделал ничего. Не отдал приказа и не написал указа. Он просто остался в своих покоях, заперся в них, и, нахмурившись, мерил шагами пол. Дни проходили, дворец шумел, жил своей привычной жизнью... а он плыл в стороне, присутствуя лишь телом, но не разумом. На третье утро, вскоре после того, как он вернулся в кабинет, к нему подошла леди Чанми. — Ваше Величество, — она склонилась в поклоне. — Появились слухи… о вашем слуге, Бомгю. Его не видно среди прочих слуг. Его перевели на другую должность? Ёнджун даже не поднял взгляда. Пальцы крепче сжали кисть в руке. — Не вмешивайтесь в то, что вас не касается, — холодно ответил он, и даже сам поразился от тона своего голоса. Леди Чанми снова поклонилась и отошла, но он чувствовал — её любопытство так и не угасло. Когда двери за ней закрылись, Ёнджун с дрожью в руках отложил кисть и зажмурился. Его преследовал не голос Бомгю и не сказанные слова. Его преследовал взгляд. Взгляд, который рассёк его глубже любого меча. В нём не было ни расчёта, ни притворства. Только обнажённая, жгучая боль. Боль, которую причинил он сам. В юности, будучи заносчивым альфой, воспитанным титулом и пристальным вниманием сотни глаз, он видел Бомгю — меньше ростом, тихим, слишком хрупким для мира, где царили выверенные манеры и постоянное притворное внимание. Когда другие насмехались над ним, Ёнджун присоединялся. Не потому что ненавидел его, а потому что так «следовало». Он оскорблял его чужими словами, распускал слухи и клевету о происхождении, о том, что тот якобы занимает чужое место. Бомгю терпел. Терпел, пока с годами не стал смелее. Слишком смел — до пощёчин, ссор и вновь открытых старых ран. Ненависть между ними взращивалась годами, питалась непониманием, разницей в положении и гордостью. Но под ней всегда скрывалось ещё кое-что. И это «что-то» он прятал глубоко, потому что оно его пугало. Иногда Ёнджун задумывался: знал ли Бомгю? Видел ли за маской то, что он прячет? Замечал ли, что взгляд задерживается слишком надолго, что голос порой дрожит, когда он говорит особенно жестоко? Догадывался ли, что это не отвращение жгло его изнутри, а стыдливое, опасное влечение? Иногда он надеялся, что Бомгю его ненавидит. Так было бы проще. Проще, чем знать, что он уничтожил что-то прекрасное. Проще, чем представить, что когда-то, хоть раз, Бомгю смотрел на него с надеждой. Проще, чем признать, что теперь он стал хуже жестокого — он стал трусом. Он поднялся и зашагал по комнате, заложив руки за спину. Шёлковая ткань ханбока мягко шуршала, ступни скользили по тёплому дереву. Отсутствие Бомгю не приносило облегчения. Оно жгло. Он думал о его запахе — сладком, горьком и лишающем зрения. О его слезах — и о том, как он выглядел тогда: как человек, который слишком долго сражался и уже не помнит, ради чего. — Блять, — рыкнул он и со злости смахнул всё со стола. Всё было отвратительно. Ситуация была отвратительной. Он ненавидел в ней всё. Ёнджун вырос среди шелков и золота. А Бомгю не знал этой жизни. Родился ни с чем, и его ценность определялась кровью, которой у него не было. И всё же именно он, а не альфа, сказал правду. Ёнджун закрыл глаза, сжал лоб ладонью и медленно выдохнул. Почему Бомгю так на него влиял? Почему его слова преследовали даже во сне? Это сводило с ума, путало, разрывая изнутри. Он не знал, что это за чувство. Оно было резким, всепоглощающим, будто его ломали и собирали заново. Оно напоминало лишь одно: рядом с Бомгю он чувствовал себя живым. Не принцем. Не наследником. Не альфой. Просто собой — уязвимым, осязаемым, живым. Тем самым Ёнджуном. И именно за это он наказал его. А теперь хотел наказать только себя. Что он мог сделать? Что сказать? Как всё исправить? Эти вопросы он задавал себе каждый день. И к концу понял одно: он должен измениться. Не только ради Бомгю. Ради себя. Потому что вина разъедала его, и так он не мог жить вечно. Ему нужно стать лучше. Заплатить за то, что он сделал, и за то, чего не увидел. Жестокость, пренебрежение, годы, когда он относился к нему как к предмету насмешек… теперь это вызывало лишь отвращение. Он сжал кулаки и зажмурился, слыша снова и снова в памяти слова Бомгю. — Я хочу, чтобы кто-то заботился обо мне. И тогда он стоял, слушал омегу, говорящего с такой искренностью… и всё равно молчал. Молчал, как всегда, — трусливо. Но больше — нет. Прощения он не попросит. Пока что. Он его не заслужил. Но он найдёт способ понять того, кого обидел. Увидеть его не глазами принца, а глазами мужчины, который знал его, причинил ему боль — и теперь отчаянно хотел дотянуться до него. Бомгю сказал: Делайте, что хотите. Наказывайте, если таково ваше желание. Принимайте любое решение, лишь бы я больше не служил вам. И Ёнджун знал: принять это он не сможет. Не сможет потерять его. Не после всего. И уж точно не до того, как докажет, что может быть для него лучше. Только для него. Даже если для этого придётся разрушить всё, что он знал о себе. Даже если придётся сломать стены, которые так долго их разделяли.

***

Найти его оказалось несложно. А вот дождаться в его комнате — вот это было испытание. Это было ошибка — приходить сюда. Именно такая мысль первой пронеслась в голове Ёнджуна, когда он сидел в этой комнате. Нужно было держаться подальше, позволить Бомгю ненавидеть его издалека, как он того заслуживал. Но когда он увидел его... понял, что всё же поступил правильно. Силуэт, вырисовывающийся в дверном проёме. Рубашка небрежно сжата в руке, открытая кожа шеи и ключиц. Ёнджун, сидевший на краю небольшого стола, не шевельнулся. Не сказал ни слова. Не смог. Видеть его живым, здесь, несмотря на наказание, которое он, казалось бы, заслужил... Ёнджун чувствовал себя одновременно опустошённым и переполненным до краёв. В глазах Бомгю мелькало что-то... Не совсем страх, не удивление. Скорее, неприязнь. Но это не имело значения. Важно было лишь то, что Ёнджун наконец оказался здесь. Он провёл ночи в борьбе с собой, раз за разом мысленно сочиняя и тут же отбрасывая целые речи — ни одна не могла передать то, что раздирало его изнутри. И теперь, сидя здесь, словно проситель в собственном дворце, он заговорил — тише, чем намеревался. — Я хотел поговорить с тобой, Бомгю. Он видел, как тонкий чогори выскользнул из пальцев омеги и бесшумно упал на пол. Мелочь, а будто пронзило в самое сердце. Он ненавидел, что Бомгю выглядит таким напряжённым. Ненавидел, что сам вложил в его плечи эту выверенную настороженность. И больше всего ненавидел себя. — Я думал о том, что ты сказал, — продолжил он. — Думал об этом все эти дни. Ты был прав. Я не понимаю тебя... почти ничего о тебе не знаю. И ты меня тоже. Чем больше я размышляю об этом, тем яснее понимаю: именно в этом и коренится наша проблема. Говорить это вслух казалось нереальным. Признать то, что он закапывал в себе годами... но это была правда. Его с детства учили презирать Бомгю. Ему заранее рассказали, кем был этот омега, ещё до того, как он смог увидеть его сам. И он поверил. В этом и было худшее — он поверил. Потому что так было проще, чем взглянуть в лицо собственным чувствам. Когда Бомгю напрягся, отводя взгляд, Ёнджун ощутил знакомую, давнюю боль бессилия. Он обладал всей властью мира — был наследным принцем. Но не здесь. Не сейчас. Не в том, что касалось этого мальчишки, который с каждым вдохом заставлял его меньше чувствовать себя правителем... и больше — просто мужчиной. — Я наследный принц, — тихо сказал Ёнджун. — Мой долг — соблюдать законы этого королевства, наказывать тех, кто их нарушает. И ты, как никто, дал мне все основания наказать тебя. Он запнулся, потому что следующие слова были самыми откровенными, что он когда-либо говорил этому омеге. — Но я... не могу этого сделать. Когда глаза Бомгю резко поднялись к его лицу, в них отразилось недоверие, обида... и крошечная, едва заметная надежда. — Тогда зачем вы здесь, Ваше Величество? — раздался голос Бомгю. — Чего вы от меня хотите? Я думал, я ясно дал понять... — Я хочу стать лучше. Он не собирался перебивать, но слова вырвались сами. Впервые он сказал это вслух. — Я хочу... понять тебя. И изменить то, что между нами. Он поднялся, ноги будто налились свинцом, и сделал шаг вперёд. Каждый шаг казался расплатой. Словно приближаясь к Бомгю, он шёл навстречу всем своим ошибкам. Омега вздрогнул — и сердце Ёнджуна болезненно сжалось. Он ненавидел, что был причиной этого вздрагивания. — Вы зря тратите время, — резко бросил Бомгю. — Мне не нужно ни ваше сожаление, ни ваша жалость, Ваше Величество. И тут его накрыло запахом. Мягким, разрушающим изнутри, — мёд и цветы апельсина. Слишком нежный. Слишком искренний. От него кружилась голова, инстинкты звенели тревогой, но он не отступил. — Посмотри на меня, — тихо, но твёрдо произнёс Ёнджун. Бомгю едва заметно покачал головой, и этого было достаточно. Достаточно, чтобы напомнить Ёнджуну, насколько сильно он потерпел поражение. Рубашка на плече омеги сползла, обнажая плавную линию шеи, — и дыхание застряло в груди. Он не должен был думать о таком... но хотел. Не из-за похоти. В его взгляде было что-то почти благоговейное: омега был тем, для кого его альфа хотел бы поклоняться без остатка. — Бомгю... — снова позвал он, но в этот раз мягче. — Посмотри на меня. Когда омега всё же поднял взгляд, между ними будто что-то треснуло. Их глаза встретились, и грудь Ёнджуна сжалось так, словно он слишком долго был под водой и только сейчас вырвался на поверхность. Он видел дрожащие губы Бомгю, растерянность в его взгляде, и то, как он стоял — будто готовясь быть сломленным. Ёнджун сделал шаг вперёд... и тут же замер, заметив, как запах омеги снова изменился: стал гуще, теплее, распускаясь, — и это что-то делало с ним. Что-то, чему он не смел дать имя. Он отступил и заговорил словами, которые обязан был сказать. — Как твой принц... позволь мне стать лучше для тебя, — он сглотнул. — Это самое меньшее, что я могу сделать после всего, что совершил. Он говорил искренне. Каждое слово — на полном дыхании. Но Бомгю ответил с яростью. — Как мой принц, вы должны помнить о своих обязанностях. Почему бы вам не поступить со мной так же, как с любым слугой, осмелившимся вести себя подобным образом? Накажите меня. Казните, если хотите. Я предпочёл бы это, чем продолжать служить вам. — Ты для меня не просто слуга! — раздражённо возразил Ёнджун. — Герб, что ты носишь каждый день — доказательство того, что ты гораздо больше, чем это. Но Бомгю, пылая яростью, сорвал значок с чогори и протянул его, будто оружие. — Тогда возьмите. Возьмите его. Ёнджун смотрел на значок. Он понимал, что это значит, и всё же... проигнорировал. Проигнорировал вызов в его глазах — и протянул руку. Медленно, осторожно, с такой мягкостью, какой раньше в нём не было. — Днями, — тихо произнёс он, сжимая металл в пальцах, — я не знал, что делать с тобой. Долго ненавидел одно только твоё присутствие... и всё же твои слова преследовали меня каждую ночь. — он поднял на него взгляд. — Но что-то подсказывает мне: я не могу тебя потерять, Бомгю. Не так. Я сделаю всё, чтобы исправить. Даже если ты меня не простишь. Мне не нужно прощение. Просто знай — я не отступлю. Голос Бомгю стал тише, в нём было меньше пламени и больше смятения. — Вы всегда так себя вели. С детства. Говорили одно — делали другое. А теперь просите у меня доверие. И всё ещё не объясняете, почему. Как я могу вам доверять? — Я объясню. Когда-нибудь дам тебе ответы на все вопросы. Но сейчас я прошу лишь об этом — поверь мне. — И что я получу за то, что поверю вам, Ваше Величество. — Я освобожу тебя. Когда стану королём, сделаю это сам. Ты больше не будешь связан ни с этим дворцом, ни с этой жизнью. Выражение лица Бомгю не изменилось, но в запахе что-то сдвинулось. И всё же он бросил вызов. — И это должно меня убедить? Почему я должен верить, что вы не говорите это просто, чтобы завоевать моё доверие? — Потому что я заплачу тебе за всё. Ты получишь всё, что тебе положено: свободу, богатство, землю, если захочешь. Ты не уйдёшь отсюда с пустыми руками, Бомгю. — А что вы хотите взамен? Он шагнул вперёд, голос стал тихим, но твёрдым. — Хочу, чтобы ты остался. Чтобы служил мне — не так, как раньше, а как человек, которому я могу доверять. Просто будь рядом, Бомгю. — А если вы передумаете? Если, став королём, забудете об этом обещании? Ёнджун подошел ближе, поднял лицо омеги в ладонях, которые никогда прежде не были такими мягкими. — Клянусь тебе, я не нарушу это обещание. Клянусь своей кровью. И в тот момент он понял всю опасность сказанного. Что, возможно, он слишком серьёзен. Что сердце его уже потеряно. Что Бомгю — единственное, что когда-либо заставляло чувствовать себя живым. — Тогда... — прошептал Бомгю. — Я поверю вам, Ваше Величество. Надеюсь, что не пожалею об этом.

***

Когда год перетёк в ноябрь, дни, что пришли за ним, были наполнены рождением новой связи. Ёнджун вдруг понял, что изменился — изменился из-за присутствия того самого мальчишки, которого когда-то считал далеким от себя. Теперь имя Бомгю звучало в его жизни как заветная молитва, как тихая нить, что придавала смысл даже самым обыденным мгновениям. Сначала это было едва заметно, почти невесомо. Ёнджун больше не говорил с ним, как принц с подчинённым, а как человек, который учится узнавать очертания чужой души. Он спрашивал, как прошёл его день, о чём он думает... и главное — слушал. Сначала Бомгю отвечал осторожно, с опущенными глазами, губами, чуть приоткрытыми так, будто само представление о свободной речи могло навлечь на него гнев. Но со временем, с каждым обменом словами, он становился смелее. Реплики вырывались прежде, чем он успевал их обдумать, и тут же на щеках вспыхивал румянец, будто он боялся, что честность обойдётся ему слишком дорого. Ёнджун находил эти моменты самыми красивыми. То, как Бомгю морщил нос в смущении, отворачивался после слишком дерзкой или слишком откровенной фразы — будто ещё не понял, что Ёнджун жадно ловит каждое его слово. Однажды Бомгю улыбнулся. По-настоящему, даже не заметив этого. И тогда в груди Ёнджуна разлилось удивление. Ведь разве это не было чудом? Крошечным лучом света, пробившимся сквозь каменные стены, возведённые годами жестокости. Перелом случился особенно заметно после того вечера, когда Бомгю впервые помыл его в бане — после неприятного ужина с родителями. Вероятно, он делал это уже много раз... но тогда всё было иначе, потому что это был он. И потому что это был не кто-то своего пола. Ёнджун до сих пор помнил, как слегка дрожали пальцы Бомгю, когда тот лил воду на его плечи, и как, встретившись взглядом, омега мгновенно залился краской. Альфа едва сдерживал свою улыбку, опустив голову. И именно тогда Бомгю впервые рассказал ему о своей матери — теме, которую он всегда обходил стороной. О позоре, что носил с рождения в мире, который не хотел его. О том, как собственная мать укрепляла это чувство. А Ёнджун тогда сказал ему слова, которые тот, вероятно, никогда прежде не слышал. — Тебе не нужно нести это одному. После того разговора их отношения изменились. Стали чем-то неожиданным, свободным и настоящим. Был ещё тот вечер, когда Ёнджун перебрал в рисовым вином в компании старых знакомых, а Бомгю пришёл заботиться о нём без единой жалобы. Он сожалел, что заставил его это делать — ухаживать за пьяным не в радость, но никому, кроме Бомгю, он бы не доверил такую заботу. Проснувшись с привкусом вина во рту и обрывками воспоминаний, Ёнджун увидел тихую боль в его лице, когда спросил, что произошло. Этот взгляд преследовал его не потому, что в нём было обвинение — его там не было. Там была лёгкая тень разочарования... и что-то ещё, что он хотел помнить. Тогда он понял: он зашёл слишком далеко. Потому что Бомгю начал открываться. И с каждым днём Ёнджун чувствовал, как его собственный стыд становился тяжелее. Хотелось пасть на колени и молить о прощении за все те разы, когда он смотрел сквозь Бомгю, будто тот был прозрачным, за бездумные слова, брошенные мальчику, который никогда не делал ему зла. Как он мог не увидеть этой красоты, этой глубины? Как мог принять сияющую стойкость за слабость? Он знал, как. Его так воспитали. Любовь в его мире никогда не была простой — это был расчёт. Узел, связывающий семьи, имена, записанные рядом не из-за чувств, а ради династии. Его родители со временем полюбили друг-друга, но это не была любовь, расцветающая свободно. Её держали в рамках титулов и ожиданий. И Ёнджун верил, что так будет и с ним. Он женится, когда придёт время, — на подходящем омеге или альфе из знатного рода, и, возможно, они со временем научатся заботиться друг о друге. Когда-то, в юности, он даже думал, что влюблён — с размытыми лицами и наивными обещаниями. Но эти воспоминания угасли в присутствии Бомгю, как свеча под солнцем. Ведь то, что он чувствовал теперь, не вызывало сомнений и не казалось мимолётными. Нет. Это было древнее, тёплое чувство, живущее, казалось, в самой его костной ткани. Любовь — да. Но и что-то глубже. Бомгю стал тишиной, в которой Ёнджун мог наконец слышать самого себя. Он был и болью, и исцелением — противоречием, понятным лишь так же, как рана помнит руку, что её залечила. Звук его голоса рядом, красота его глаз, тепло его присутствия — всё это Ёнджуну было нужно так же, как воздуху. И больше всего он знал одно: он всегда любил Бомгю, просто не осознавал этого. Его жестокость была бронёй испуганного мальчишки, а теперь, сбросив её, он стоял перед человеком, который имел полное право его ненавидеть, но вместо этого учился жить заново. Может, любовь всегда так и действует. Не как внезапный удар, а как тихое возвращение того, что когда-то было растоптано. Изменение. Медленное и неотвратимое. Шанс. Новая, только что родившаяся надежда.

***

Ежегодный охотничий фестиваль проходил всегда одинаково… но в этот раз всё ощущалось иначе. В нём стало больше политики — всё-таки до его брачного обряда оставался всего один сезон. Но дело было не только в этом. В этот раз рядом с ним должен был быть Бомгю. Путь на охоту начался на рассвете. Дворцовые земли ещё тонули в лёгком, сонном тумане, будто не желая отпускать ночь. Над Кореей раскинулось широкое небо, а королевская свита выстраивалась в торжественную процессию. Шёлковые знамёна с гербом династии лениво колыхались на ветру, лошади были вычищены до блеска и уже оседланы. Ёнджун сидел верхом на своём жеребце, а его личная карета следовала позади. Но его взгляд был устремлен не на толпу у дворцовых ворот. Он смотрел дальше на одну конкретную карету. Карету Бомгю — точнее, ту, где ехали слуги. Скромную, почти неприметную, как и сам её хозяин… и всё же в ней находилось нечто куда более ценное, чем любой украшенный экипаж. Там был Бомгю. Тот, кто занял слишком большую часть его сердца. На второй день пути они остановились в небольшой деревне, чтобы отдохнуть. Охота должна была проходить в горах Себэк, довольно далеко от Ханьяна, поэтому по дороге были предусмотрены остановки. Он не собирался подходить к нему. По крайней мере, сначала. Он заметил Бомгю на рыночной площади. В том, как он стоял — чуть ссутулив плечи, сцепив руки за спиной — чувствовалось тихое изумление. Будто перед ним вдруг раскрылся целый мир, а он, всё ещё чужой в нём, пытался осторожно его понять. Здесь, в деревне, он выглядел особенно красиво. Его волосы отросли до середины шеи и мягко обрамляли лицо — завораживающее зрелище. Раньше Ёнджун постоянно говорил ему их подстричь. Потому что не мог вынести того, что чувствовал, глядя на него. Но в последнее время он ни разу об этом не говорил — потому что теперь ему хотелось это видеть. Ёнджун наблюдал за ним, сидя верхом, убеждая себя, что просто осматривает местность. В конце концов, принц должен знать свои земли. Но его взгляд смягчился в тот момент, когда он нашёл Бомгю. Он не помнил, как спешил к нему. Лишь звук сапог, коснувшихся земли, и тихий шелест одежды о бок лошади. Его шаги приглушала почва, и когда он заговорил, юноша подпрыгнул. — Тебе нравится это путешествие? Бомгю обернулся с удивлением и тут же поклонился. — Да, Ваше Величество. Очень приятно видеть загородную местность. — Ты слишком долго был заперт во дворце, не так ли? Щёки омеги слегка порозовели — едва заметно, но Ёнджун это увидел, и это зрелище странно на него подействовало. В груди разлилось тепло, мягкое, тянущееся, несмотря на прохладу вокруг. — Возможно, вы правы, Ваше Величество, — ответил Бомгю, переводя взгляд на украшения, разложенные на прилавке. Его пальцы задержались над ними, пока не остановились на простом ожерелье. Камень был глубокого красного цвета, почти тёмный, как кровь. — Всё ощущается иначе за пределами дворца. Даже эти ожерелья. Ёнджун подошёл ближе. Это показалось ему трогательным. То, как омега ценил эти украшения, которые по сравнению с дворцовыми драгоценностями выглядели бы ничтожными. Драгоценностями, которые он без раздумий отдал бы ему, если бы тот позволил. Торговец — пожилой мужчина с выраженным южным акцентом и морщинами от улыбок на щеках — наклонился вперёд. — Ах, у вас хороший глаз, молодой господин. У этого есть значение, знаете ли. Вы знаете какое? Бомгю покачал головой. Его пальцы всё ещё касались камня. Ёнджун рядом стоял и ждал. — Страстная любовь, — наконец сказал торговец, и его улыбка стала шире. — Говорят, этот камень приносит её в жизнь. Если вы ищете любовь, молодой господин, вы можете найти её с этим. Бомгю вздрогнул, словно слова его задели. Внешне он этого не оказал, но Ёнджун почувствовал это. Юноша отдёрнул руку от камня, словно обжёгся, и тень мелькнула на его лице. У Ёнджуна перехватило дыхание. Любовь. Из всего, что могло это означать, это было именно любовь. Голос омеги прозвучал с оттенком смущения, когда он покачал головой. — О, нет… любовь не для меня. Смех торговца был лёгким и безобидным, но у Ёнджуна сжалось в груди от этих слов и от того, что они значили. Он взглянул на Бомгю — тот опустил глаза, словно пытался стать незаметным. Но для альфы он никогда не был незаметным. Ни на мгновение. — Но вы ведь молодой омега, — сказал мужчина, подмигнув. — Это может измениться! Ёнджун заметил, как дёрнулось горло Бомгю, когда тот сглотнул. В том, как он стоял, было что-то, что заставило руки Ёнджуна сжаться по бокам — с желанием изменить это, сказать ему, что, возможно, любовь не только для других, что она всегда недосягаема. Затем старик перевёл взгляд на Ёнджуна. — Возможно, она для вас, наследный принц. В конце концов, ваша свадьба назначена на следующий год, не так ли? Вот оно снова — это будущее. Или, скорее, клетка. Неизбежность, от которой не уйти. — Да, — просто ответил он, протягивая руку и беря ожерелье с гранатом. Оно оказалось тяжелее, чем он ожидал, и холодным на ощупь. Он взглянул на Бомгю, который бросил на него короткий взгляд искоса — быстрый, нечитаемый, но Ёнджун уловил в нём вопрос. И ещё — настороженность. Но омега тут же покачал головой, словно отгоняя это. Они отошли от ларка под смех торговца, но для Ёнджуна он звучал пусто. И когда они шли дальше, оставляя прилавку позади, он повернулся к юноше рядом. — Знаешь, — сказал он, — ты слишком быстро отверг саму мысль о любви. — Я… я об этом даже не думаю, Ваше Величество. — ответил он. — Моя жизнь посвящена служению дворцу. Здесь нет места для подобных вещей. Ёнджун чуть нахмурился. Он не был ни глупцом, ни наивным — он прекрасно понимал, что человек в положении незаконнорождённого омеги не имеет ни возможности, ни права любить свободно. Но всё же… он думал, что однажды это изменится. Потому что он обещал — освободить его, дать ему эту свободу. И почему-то мысль о том, что Бомгю когда-нибудь будет влюблён — пусть даже не в него — приносила ему странное облегчение. Потому что Бомгю этого заслуживал. Заслуживал всей любви мира — чтобы хоть как-то возместить всё, что ему пришлось пережить. — Возможно, сейчас это так, — сказал принц. — Но кто знает… когда ты станешь свободен, будущее редко оказывается таким, каким его представляешь. Бомгю ничего не ответил. И его молчание не было равнодушием — Ёнджун это знал. В нём были мысли, которые он не мог озвучить. Или страхи, которым не мог дать имя. Когда они вернулись к повозкам, лагерь уже готовился к отъезду. Слуги суетились, лошадей кормили, повозки приводили в порядок, наполняли бурдюки водой. И в этот момент Ёнджун незаметно вернулся на рынок. Торговец всё ещё сидел на своём деревянном табурете, выстругивая веточку и тихо напевая. Когда он снова увидел наследного принца, его взгляд поднялся, и на лице появилась понимающая улыбка. — А, я так и знал, что камень позовёт вас обратно, — сказал старик, откладывая веточку. — У него есть такая особенность… рубин, знаете ли. Притягивает сердца, как огонь — мотыльков. Ёнджун не улыбнулся, но его пальцы сомкнулись на ожерелье. — Это. — коротко сказал он. — Для молодого господина? Ёнджун на мгновение подумал, что должен отрицать. Но не стал. Лишь едва заметно кивнул. Старик усмехнулся, завязывая узел. — Осторожнее, Ваше Величество, — сказал он, и в глазах его мелькнул озорной блеск. — Если подарить такой камень нужному человеку, можно пробудить не любовь… а беду. И всё же, подумал Ёнджун, пряча ожерелье в рукав, возможно, это одно и то же. Вернувшись в лагерь, он направился туда, где находились слуги, и увидел, как Бомгю собирается подняться в свою скромную повязку. Но Ёнджун остановил его одним словом. — Бомгю. Юноша обернулся, широко распахнув глаза от удивления. Ёнджун подошёл ближе и протянул ему свёрток с ожерельем, лежащий на ладони. — Полагаю, это твоё. — Ваше Величество, я не могу принять— — Можешь, — мягко прервал его Ёнджун. — И примешь. Считай это… памятью об этом путешествии. И для твоего будущего. Бомгю замялся. Его рука дрогнула, когда он протянул её, чтобы взять подарок. Их пальцы едва коснулись, но этого оказалось достаточно, чтобы по телу старшего пробежал резкий холодок. Омега опустил голову. — Благодарю вас, Ваше Величество. Ёнджун не решался заговорить. Только коротко кивнул и отвернулся — прежде чем его чувства успеют выдать себя. Он оставил его там, стоящего под солнечным светом, с ожерельем в руках и не оглянулся. Но он всё равно чувствовал это — тепло прикосновения пальцев Бомгю и мысль о камне, который теперь был связан с чем-то куда более опасным, чем любовь… с надеждой. Когда они прибыли на охотничий фестиваль, их сразу разделили. Ёнджун поспешил в свои покои готовиться вместе с братом, но даже тогда все его мысли были заняты только Бомгю. Бомгю. Бомгю. Бомгю. Он не мог избавиться от него — даже перед важным обрядом, который должен был значить больше всего. Но теперь — нет. В этот момент для него не было ничего важнее Бомгю. Позже, прямо перед тем как он и Субин должны были отправиться на охоту, Бомгю помогал ему облачиться в традиционное одеяние. В его личных покоях омега стоял перед ним, поправляя одежду, и Ёнджун видел — на нём то самое ожерелье. Он не удержался, указал на него, заговорил о рубине — о том, что он символизирует не только любовь, но и удачу. И тогда до него донёсся запах Бомгю — мёд и цветы апельсина, густой, тёплый, слишком близкий. Ёнджун наблюдал, как омега поднял руки, расстёгивая ожерелье, а затем сжал его в ладони, опустив взгляд. — Для вас, — пробормотал Бомгю, делая шаг вперёд. Он протянул руку и осторожно вложил ожерелье в ладонь Ёнджуна. — Если оно приносит удачу, — продолжил он, на мгновение подняв глаза, чтобы встретиться с его взглядом, — считай это моим амулетом для вас, мой принц. Эти слова поразили Ёнджуна с силой чего-то намного более значимого, чем можно было ожидать. Мой принц. Он никогда не слышал такого обращения от Бомгю, ни разу. Тепло поднималось к его лицу — не от смущения, а от глубины чувств, которые он едва мог удержать. Он искал в выражении Бомгю насмешку, хоть малейший след юмора, но не находил. Лишь та сладкая искренность, которая делала его грудь тяжёлой. — Спасибо, Бомгю, — сдержанно сказал Ёнджун, словно любое лишнее слово могло выдать то, что он ещё не готов озвучить. Бомгю тихо промычал в ответ и обошёл его, подняв руки, чтобы поправить складки на одежде альфы. — А теперь, — наконец произнёс он, возможно, пытаясь развеять напряжение между ними, — вам предстоит поймать каждое животное в лесу. Ёнджун выдохнул, почти смеясь. — О, обещаю поймать даже медведя ради тебя. Плечи Бомгю слегка подёрнулись в лёгком смехе, но Ёнджун говорил серьёзно. Он хотел протянуть руку, коснуться щёки омеги и сказать всё то, что пока не мог выразить словами. Но вместо этого он просто наблюдал, как тот отступает. — Ну, уже почти время. Вы выглядите готовым, мой принц. Опять эти слова. Мой принц. Ёнджун проглотил слюну. — И благодаря тебе я чувствую себя готовым. Их взгляды встретились и задержались друг на друге. Никто не произнёс ни слова — словно между ними снова прошло что-то настоящее, хрупкое и полное невозможного желания. Наконец Бомгю низко поклонился, как это делает слуга, но Ёнджун почувствовал, что жест теперь несёт иной смысл. И когда он повернулся, чтобы уйти, рубиновое ожерелье было спрятано под складками его одежды, тёплое от прикосновения Бомгю. Он прижал руку к нему, идя навстречу наследному принцу Субину, и думал не о славе, не о трофеях и добыче, а о мальчике, подарившем ему этот амулет. И в следующие несколько дней, независимо от того, как далеко они углублялись в лес, как громко звучали трубы или сколько зверей было убито, в его мыслях оставалось только лицо Бомгю. Первые дни охоты шёл сильный дождь. Небо было серебристым, завешанное тёмными облаками над высокими кронами горного леса. Горный воздух был прохладным, с запахом дикой природы. Охотиться в такую погоду было трудно, но для двух альф это не представляло особой проблемы. Они поймали много зверя, и Ёнджун знал, что они выиграют, но ему нужен был медведь. Неважно, какой именно, как далеко придётся идти — он хотел убить медведя, как обещал. Сейчас Ёнджун ехал чуть впереди брата, настороженный, ловящий каждый сломанный сучок и любое движение в лесу вокруг. Субин, как всегда, был лишён той сдержанности, которая так въелась в Ёнджуна за эти дни. Он тихо подкатил рядом и лениво наклонил голову в его сторону. — Мы уже поймали достаточно, чтобы выиграть этот чертов фестиваль, — сказал Субин, его голос звучал с той раздражающе непринуждённой легкостью, которая удавалась только ему. — Мы могли бы сейчас вернуться и всё равно забрать всю славу. Зачем вообще охотиться на медведя? Ёнджун неипосмотрел на него, его взгляд был устремлён вперёд. — Я пообещал. — Кому пообещал? Отцу? — спросил он, уже наполовину смеясь. — Его бы вполне устроило то, что мы уже добыли. Ты что, пытаешься впечатлить министров? Но Ёнджун не ответил. Он подтолкнул лошадь вперёд, направляя его глубже в лес. Субин, не собираясь отставать, последовал за ним и продолжил, с насмешкой в голосе. — Или может… для кого-то другого? Для кого? Для матери? Или… может быть для Бомгю? Это имя попало точно в цель. Спина Ёнджуна едва заметно напряглась — движение, которое посторонний бы и не заметил, но для Субина, выросшего рядом с ним, этого было более чем достаточно. — Тихо, идиот, — пробормотал он, всё так же не поворачивая гооову. — Сосредоточься на охоте. — О-о, — рассмеялся Субин, и Ёнджун терпеть не мог, как искренне звучал этот смех. — Значит, всё-таки ради Бомгю. — Ты не умеешь молчать? — Я просто говорю, — протянул Субин, ничуть не смущаясь. — Я думал, он тебя ненавидит. Или ты его. Так ведь всегда было, да? Ты его задирал, а он смотрел на тебя так, будто ты палач, пришедший за его последнии вздохом. Ёнджун ничего не ответил. Он не хотел вспоминать то прошлое между ними. Если бы только брат знал, насколько они стали ближе. Что омега больше не смотрит на него страхом — а доверяет. Лес вокруг отвечал тихим шелестом, где-то вдали низко прозвучал зов совы. И казалось, будто брат читает его мысли, когда продолжил почти задумчиво. — Хотя теперь он на тебя так не смотрит, — сказал он уже почти задумчиво. — Не совсем… А ты… — он замялся, и в его голосе прозвучало что-то похожее на любопытство. И тут Ёнджун наконец бросил на него косой взгляд и резко произнёс. — Субин. — Ладно, молчу. — брат поднял обе руки в притворной капитуляции. Они двинулись дальше, лошади осторожно ступали по неровной земле, и вскоре на ближайшем дереве показались едва заметные следы когтей. Ёнджун первым подошёл, внимательно осматривая кору деревв опытным взглядом. — Здесь, — коротко сказал он, жестом подзывая Субина. Они выслеживали медведя почти час, двигаясь с осторожной точностью. Зверь был огромным — его следы глубоко вдавливались в почву, а запах тяжело висел в воздухе. Когда они наконец увидели его — за зарослями у ручья — Ёнджун почуствовал, как в груди что-то поднимается, будто кровь отзывается. Медведь стоял во весь рост. Его шерсть была густого тёмно-коричневого цвета, а на плечах проходили более тёмные полосы, словно сам лес его создал. Он пил из ручья, ни о чём не подозревая. Субин наложил стрелу на тетиву, но Ёнджун поднял руку, останавливая его. — Нет, — прошептал он, не отрывая взгляда от зверя. — Подойдём ближе. Они вместе начали подкрадываться, заходя с подветренной стороны. Меч Ёнджуна оставался в ножнах у его пояса. По сигналу оба двинулись одновременно. Стрела Субина взмыла в воздух и вонзилась в заднюю часть медведя. Зверь взревел, отходя назад, но Ёнджун уже рванул вперёд — его меч сверкнул, рассекая плечо зверя. Бой не был изящным. Медведь был огромным, сильным, неумолимым, но принцы действовали слаженно. Вторая стрела Субина вонзилась зверю в грудь, а Ёнджун вогнал клинок глубоко — сквозь шерсть, прямо в сердце. Он чувствовал, как сокращаются мышцы, как тело зверя содрогается в последних движениях. Когда медвель рухнул, воцарилась тишина. Ёнджун посмотрел вниз на тело зверя — могучее, величественное. Закрыл глаза, склонил голову и почтительно поклонился. Отец научил его этому — чтить добычу, быть благодарным за её жизнь, ведь её плоть даёт им силу и поддерживает их существование. Но сейчас это ощущалось иначе. Потому что этого медведя он почтил ради одного омеги. Они стояли так долго, в тишине, рядом с поверженным звенем. — Мы сделали это! — громко воскликнул Субин, и птицы вспорхнули с ветвей. Он посмотрел на медведя — и вместо гордости почувствовал странное удовлетворение. Он действительно это сделал. Ради Бомгю. Ёнджун отвернулся, стирая кровь с клинка, и тихо, почти неслышно, прошептал. — Я же говорил. Я обещал. Когда они вернулись на фестивальную площадь, солнце уже начинало скрываться за горой. Слуги и знать, прибывшие раньше, обернулись, наблюдая, как два принца въезжают: впереди — Субин, в одежде, перепачканной грязью и кровью, за ним — телега, в которой лежал медведь, его огромное безжизненное тело. И позади всего этого — Ёнджун, молчаливо сидящий в седле. Толпа взорвалась аплодисментами — возгласами о силе принца и их великом подвиге. Но Ёнджун не обращал на них внимания. Его взгляд скользнул поверх толпы — он искал. Надеялся увидеть знакомые глаза. Под его одеждой, у самой груди, скрывалось ожерелье, слегка касаясь кожи — как напоминание о сдержанном обещании. И всё же слишком многое оставалось несказанным. Толпа сжалась вокруг, выкрикивая похвалы, хлопая, крича его и имя Субина так, будто они вернулись с поле боя. Но Ёнджун почти не слышал их. Потому что он увидел его. Бомгю стоял среди слуг, словно статуя, пока вокруг бушевал праздник. Он не сводил взгляда с лица альфы — ни на мгновение, даже когда раздался смех младшего принца, даже когда к ним подходили знатные люди с поздравлениями. В этой неподвижности, в той серьёзности, с которой он смотрел, было что-то, то задело его. Было ясно как день — они выиграли охоту. Но это не имело значения, если Бомгю не смотрел на него так, как сейчас. Ответив на пару формальных слов от знати, Ёнджун пробился сквозь толпу, игнорируя понимающую ухмылку брата и десятки голосов, требующих его внимания. Его взгляд был прикован только к омеге. И когда он подошёл к нему — шум вокруг будто исчез. — Я же сказал, что добуду тебе медведя, — произнёс он. В его голосе не было явной насмешки, но и серьёзным он не звучал до конца. Он и сам не понимал, почему произносит эти слова с такой осторожностью. Может, просто хотел увидеть, какое выражение появится на лице Бомгю. Губы Бомгю чуть приоткрылись, дыхание сбилось, и в его глазах вспыхнули удивление, восхищание — и что-то ещё, яркое, от чего грудь принца будто стала слишком тесной. На мгновение он просто смотрел на него. Так близко. В воздухе едва уловимо витал запах мёда и цветущего апельсина. И только когда солнечный свет упал на его лицо под правильным углом, Ёнджун заметил это — синяк, распускающийся фиолетово-синим по линии щеки. Сердце резко сжалось от этого зрелища. Миллионы мыслей пронеслись в его голове, и, поддавшись скорее инстинкту, чем разуму, он протянул руку — пальцы сомкнулись на запястье Бомгю, притягивая его ближе. — Что с тобой случилось? — слова сорвались почти шёпотом. Его рука сама потянулась к подбородку омеги, бережно обхватывая его. Он приподнял лицо, большим пальцем осторожно коснувшись кожи под синяком. Дело было не только в самой ране — а в том, что она значила. Кто-то причинил ему боль. И Ёнджун не знал. Его не было рядом. И именно это злило сильнее всего. Он видел, как ресницы Бомгю опустились, когда тот тихо солгал. — Я упал, когда шёл дождь. Ударился лицом о деревянные ступеньки. Ёнджун ничего не сказал. Он не поверил ни на секунду. Он уже достаточно хорошо знал младшего, чтобы услышать эту едва уловимую фальшь в голосе. Но не стал давить — пока. Лишь тихо хмыкнул в ответ, задержав палец на мгновение дольше, прежде чем убрать руку. — Будь осторожнее, — пробормотал он, не в силах удержаться. Это звучало как предупреждение. Потому что он знал — омега лжёт. И он знал, что тот, кто посмел его тронуть, пожалеет об этом. В этом Ёнджун был уверен. Пространство между ними дрогнуло. Ёнджун не хотел двигаться, не хотел покидать этот странный момент, который казался более интимным, чем любое объятие. — Пойдём, — сказал он, заставляя себя опустить руку. — Добычу уже унесли к пиршеству. Он отвернулся раньше, чем Бомгю успел что-то сказать — чтобы нн выдать то, что всё ещё горело в его глазах. Но, делая шаг вперёд, он услышал за спиной шаги и понял: Бомгю идёт за ним. В большом зале лагеря стояли длинные столы, уставленные серебряными блюдами с едой. Вокруг звучал смех. Знать пила и пировала, хлопая друг друга по плечам, наслаждаясь триумфом охоты. А Ёнджун сидел во главе стола, рядом с братом. Он должен был чувствовать гордость. Должен был наслаждаться славой, как делал это все предыдущие годы. Но вместо этого он вновь и вновь обводил взглядом зал, пока не находил знакомый силуэт Бомгю в дальнем углу. Омега держался рядом с другими слугами, но иногда их взгляды встречались — и каждый раз сердце Ёнджуна начинало биться сильнее. Он заставлял себя есть, хотя почти не чувствовал вкуса сочного мяса. Его мысли были не с ним. Они были привязаны к одному человеку в конце зала, слишком далёкому от того места, где он должен был быть. И вдруг его внимание привлекло движение. На другом конце зала лорд Чанмин из дома Пак резко поднялся, лицо его покраснело от ярости. Его кубок с грохотом упал на стол, вино разлилось. Ёнджун сначала не расслышал оскорбления — но увидел руку, когда альфа направился прямо к слугам. Грубые пальцы вцепились в волосы Бомгю, резко запрокидывая его голову. Принц вскочил мгновенно — кровь зашумела в ушах, и всё его самообладание треснуло. Он понимал, что собирается сделать, понимал, что это вызовет переполох. Что он должен был остаться правильным наследным принцем — закрыть глаза на то, что дозволено знати. Но ему было всё равно. В голове была лишь одна мысль: к чёрту всё это. Он пересёк зал за одно мгновение — почти вспышкой — и в следующей миг лорд Чанмин уже лежал на полу. — Ты посмел поднять руку на человека из дома Чхве? — голос Ёнджуна прозвучал воспалённо и резко. Его альфа-феромоны вспыхнули — давящие, подавляющие — и он увидел, как страх исказил лицо дворянина. Чанмин начал что-то лепетать про Бомгю, про то, что он всего лишь слуга. Про то, что омега сам начал драку с одним из его альф. Но это не имело значения. Не для него. Ёнджун ударил снова — жестоким пинком в грудь, отшвырнув его назад. В зале раздался общий вздох, но никто не осмелился вмешаться. — То, что делает мой омега, тебя не касается, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Возможно, твой грязный альфа это заслужил. Слова повисли в воздухе, отзываясь эхом в ушах каждого. Мой омега. Он произнёс это раньше, чем успел осознать. И назад дороги уже не было. И, боги… он это имел ввиду. В этот момент он понял: больше это не имеет значения. Маска рушилась, и ему было всё равно — быть тем принцем, каким от него ожидали, закрывать глаза, позволяя причинять боль Бомгю, как он делал раньше. Он повернулся к залу, ко всем, кто стал свидетелем произошеднего. — Если кто-то из вас осмелится тронуть человека с этим гербом — не удивляйтесь последствиям. — он вновь посмотрел на Чанмина. — Это предупреждение для тебя. Ещё раз коснёшься его — и я прослежу, чтобы ты лишился руки, которой посмел это сделать. Дворянин поспешно отступил, побледнев, с растоптанной гордостью. Ёнджун повернулся обратно к омеге. Их взгляды встретились — лишь на мгновение. Синяк на его щеке казался теперь совсем тёмным, ещё более невыносимым. Но Бомгю не выглядел испуганным, скорее ошеломлённым. — Ты, — сказал Ёнджун, уже тише, — многое мне потом объяснишь. И он развернулся, возвращаясь на своё место так, будто воздух вокруг только что не расколялся от ярости. Музыканты снова заиграли, пытаясь как-то склеить происходящее. Но Ёнджун не мог забыть того, что сказал, и не мог избавиться от стальной решимости, осевшей в груди. Он знал, что должен сделать. Позже той ночью он уже знал: Бомгю придёт к нему. Ещё до того, как до него донеслись тихие, нерешительные шаги, Ёнджун это почувствовал. И когда стука так и не последовало, но он всё равно знал, что тот стоит там, он сам распахнул дверь. Вот он. Бомгю выглядел как испуганное животное — как олень, застывший между желанием бежать и бессильным оцепенением. — Мой принц, я... — начал он своё извинение, но Ёнджун не позволил словам пустить корни. — Идём за мной, — приказал он, и в его голосе звучало нечто большее — спешка. Возможно, отчаяние, если быть честным. Он не мог говорить в той комнате, где стены помнили слишком много. Он даже не обернулся проверить, идёт ли Бомгю следом — он и так знал, что тот последует. Коридоры, по которым они шли, были укутаны тишиной, и всё, о чём мог думать Ёнджун, — это след на лице Бомгю и то, как легко слетела с его губ ложь. Он смотрел ему прямо в глаза и сказал, что упал. Деревянные ступени. Дождь. Ёнджуну стоило огромных усилий не назвать это ложью прямо тогда. Дверь в горячий источник распахнулась, и лунный свет разлился по каменному полу. Здесь было теплее — воздух наполняли пар и шум воды. Стебли бамбука поднимались вокруг источника, словно стражи, их тихий шелест смешивался с ночным ветром. Он ничего не сказал, начиная развязывать пояс своего халата. Ёнджун позволил одежде легко соскользнуть с плеч — не из желания соблазнить и не из гордости, а от усталости. Его мышцы ныли после охоты, а синяки вдоль бока темнели на коже. Он вошёл в воду, почувствовал, как тепло обнимает его, словно исцеляющий бальзам. И всё же он услышал за спиной тихий, сдавленный вздох. — М-мой принц! Что вы делаете? Мы разве не... не поговорить сюда пришли? — Поговорить, — просто ответил он, и всплеск воды, когда он зашёл в источник, прозвучал громче его голоса. Он чуть повернул голову в сторону омеги. — Но я решил, что мы можем поговорить здесь. Я всю охоту только об этом источнике и думал. Правда — простая и обнажённая. Он действительно думал об этом. О том, чтобы оказаться здесь... но не сам источник он желал, а вот это — близость с омегой. Он слегка обернулся, глядя на Бомгю через плечо. В лице младшего мелькнула прежняя упрямость, но под ней скрывалось колебание. — Ты собираешься войти? — спросил он, не сводя взгляда с него. Бомгю резко повернулся, губы приоткрылись от недоверия. — Что? — Ты меня слышал. Или мне повторить? — в его голосе звучала насмешка, но под ней скрывался вызов. Он наблюдал, как в теле Бомгю разворачивается борьба: как напряглись его плечи, как опустился взгляд. — Но... здесь только один источник. — Так и есть. Значит, нам придётся его разделить. Если только... — он чуть склонил голову, и голос стал ниже, — ты не хочешь отказаться от щедрости своего принца? Ёнджун видел, как с каждым вдохом поднимается грудь Бомгю, как сжимаются и разжимаются его кулаки. Гордость омеги сталкивались с инстинктом подчиниться. И Ёнджун тоже чувствовал это внутри себя. Но это была не игра. — Я... я не думаю— — Не думай, — мягче перебил Ёнджун. — Просто доверься мне. Доверие. Это слово повисло в воздухе. Ёнджун почти физически ощутил момент, когда Бомгю уступил — не ему, а чему-то внутри себя. Это было видно по пальцам, потянувшимся к его чогори: в этом движении была и нерешительность, и упрямство. Когда ткань начала соскальзывать с его плеч, у Ёнджуна сжалось сердце. Он не отводил взгляда — и чувствовал это хрупкое доверие, как обнажается не только кожа под прохладным ночным воздухом, но и нечто большее — перед его взглядом, перед его желанием и заботой. Но сам омега был удивительно робок в этом — он снимал одежду так осторожно, что это невольно трогало. Ёнджун не удержался от лёгкой насмешки. — Не стесняйся, Бомгю. Я уже видел омег обнажёнными. Но слова прозвучали сразу и как вызов, и как попытка успокоить. Он увидел, как напряжение прокатилось по телу Бомгю, как тот стиснул челюсть, как напряглись мыщцы. Как тогда — если Ёнджун давил, Бомгю отвечал тем же. И Ёнджун этого хотел. Ему это было нужно — это обнажённая, честная реакция, рождающаяся из неприкрытого упрямства. И когда Бомгю наконец встретился с ним взглядом, выпрямился и сказал. — Ты хочешь, чтобы я разделся? Хорошо. И у альфы пересохло в горле, когда он увидел, как Бомгю решительно стягивает с себя одежду. Омега всегда был красив. Сначала это раздражало, отвлекало. Но сейчас, стоя под лунным светом, с кожей, залитой серебром, он был чем-то большим. Уязвимым — да, но при этом совершенно бесстрашным. И в этот момент в Бомгю было что-то до боли прекрасное. Не только в тонкой линии его шеи или мягком наклоне плеч, но в этой яростной уязвимости — в лёгкой дрожи пальцев, в уверенно поднятом подбородке. Его тело казалось хрупким, но в нём чувствовалась несгибаемая сила. Взгляд Ёнджуна скользнул по телу омеги — мягкие бёдра, тонкая грудь, плавные линии, розовые соски и, хуже всего, неопровержимое доказательство его вторичного пола. Он резко сглотнул и отвёл глаза от этой части тела. Смотеть на него казалось почти грехом — на этого светлого, непостижимого юношу. Смотреть на Бомгю так было опасно. Он заставил себя отвернуться, хотя всё внутри сопротивлялось. И тогда он заметил — крупный фиолетовый синяк, расплывающийся на животе, следы на боках, шрамы, нарушающие гладкость кожи. Он сразу понял, откуда они. Ёнджун тяжело сглотнул — вина и стыд накрыли его с новой силой. Это было тело, сфорированное болью и выживанием, наказанием и унижением. И всё он стоял так — будто бросая вызов его взгляду. И Ёнджун смотрел. Смотрел, и под водой его руки сжались в кулаке. Он был красив. Почти болезненно красив. И прежде чем он успел осознать, он почувствовал, как тепло разливается внизу живота — неуправляемое, опасное чувство, которое он знал, что должен взять под контроль. — Не пялься. Это не очень-то красиво, — сказал он, заходя в воду. Ёнджун не ответил сразу — его взгляд был прикован к фигуре омеги, будто он пытался разгадать стоящий перед ним парадокс. Как может кто-то столь закрытый сейчас быть таким до боли откровенным? Они сели напротив друг-друга, и вода одновременно разделяла их и связывала. Густой пар горячего источника смягчал их запахи, но даже сквозь эту дымку Ёнджун ощущал сладость аромата Бомгю. Мёд и цветы апельсина. Уже знакомый запах — и всё равно каждый раз он отзывался где-то глубоко внутри. Он тянул за собой все подавленные инстинкты, всю ту жажду, которую Ёнджун так старался заглушить. Правда была в том, что ему отчаянно хотелось прикоснуться к нему. Нет... это было больше, чем желание. Он хотел коснуться его. Хотел провести рукой по его ключице, смахнуть капли воды и почувствовать, как Бомгю вздрогнет под этим прикосновением. Хотел обхватить ладонью его затылок, у самой железы, провести пальцами по волосам — и услышать хоть звук, тихий всхлип, прерывистый вдох, может быть, своё имя. Хотел коснуться шрамов на его боках — бережно, почти благоговейно. И всё же напряжение между ними было таким, что даже думать об этом казалось неправильным. Потому что это ощущалось как борьба. Словно они стояли на самом краю — и дальше уже нельзя было ни лгать, ни прятаться. Ёнджун знал: всё, что случится теперь, изменит всё. В глазах Бомгю всё ещё горел огонь. И Ёнджун — Ёнджун, который никогда в жизни не просил — вдруг почувствовал, что находится на грани. Просить разрешения смотреть на него так. Желать его так. И быть желанным в ответ. Его взгляд невольно скользнул ниже — к линии талии, к бёдрам, скрытым под водой. Ёнджун ненавидел то, что не мог думать ни о чём, кроме того, как один лишь вид Бомгю пробуждает в нём всё сразу. Всё внутри становилось пугающе реальным... а сам омега казался почти сном. И ещё сильнее он ненавидел мысль, которая упрямо укоренилось в его голове: Если бы я сейчас коснулся его... он бы позволил? От этой мысли у него напряглась челюсть. Он не собирался задавать этот вопрос — он не имел на это право. И всё же не мог отвести взгляд. А Бомгю, казалось, смотрел сквозь него. Он чуть откинулся назад — почти дерзко, почти вызывающе. Но было ясно: это защита. — Хорошо, давай поговорим, мой принц. Ёнджун почувствовал, как дыхание стало более поверхностным. Мысли гулко отдавались в ушах. Он встретился с взглядом Бомгю — и увидел, что тот уже ждал. Да, подумал он. Давай поговорим. Давай, наконец, раскроём всё до крови. И в этом лунном свете, пока тёплая вода обволакивала их обнажённые тела, Ёнджун почувствовал, как внутри него распахиваются старые, заржавевшие ворота. Теперь их уже некому было удерживать закрытыми. Не тогда, когда Бомгю сидел напротив — лишённый всего, кроме правды. Старые доспехи давно были отброшены в сторону. На его месте расцвела уязвимость — словно кровь, растворяющаяся в воде. Сначала он раскрывался медленно. Но затем произошёл надлом. Сбивчивые, прерывистые признания. Слова, которые он годами не мог выговорить, наконец поднялись к горлу. Его стыд. Его жестокость. Горечь собственной слабости. О том, как его формировали — ожиданиями, холодными традициями. Как он ненавидел себя за то, что поддавался им. И как когда-то ненавидел Бомгю — да, ненавидел — не за то, кем тот был, а за то, что сам не мог увидеть собственной ценности. И когда Бомгю слушал — по-настоящему слушал, не отстраняясь, — что-то внутри Ёнджуна рухнуло. В этих глазах не было осуждения. Только боль. Только понимание. И тогда Бомгю заговорил в ответ. И именно в это мгновение Ёнджун понял: Бомгю всё это время так же крепко держался за свои собственные истины. О том, как он вырос в холодной тени матери, которая никогда не любила его свободно. Как всю жизнь считал себя недостойным большего, чем служение. Как любовь стала для него мечтой — зависшей где-то на расстоянии вытянутой руки, чем-то, к чему он был уверен, что никогда не сможет прикоснуться. Ёнджун слушал, как омега говорит о мечтах. О тоске. О болезненном, сводящем с ума желании быть просто любимым. И внутри него что-то треснуло. Ёнджун не собирался касаться пальцами запястья Бомгю. Не собирался застёгивать рубиновое ожерелье у него на шее или наблюдать, как оно ложится на кожу. И всё же сделал это — не потому, что от него этого ожидали, а потому что это казалось правильным. Потому что Бомгю — со своей болью, упрямством и тихой надеждой — стал для него чем-то драгоценным. Человеком, который стоял перед ним и требовал ответов. И тем самым стал первым, кто увидел в нём не принца, а человека — того, кто пытается, ошибается, жалеет и надеется. А Бомгю, в ответ, открыл ему своё сердце — без защиты, без прикрытий. Они не произнесли этих слов — я прощаю тебя, я люблю тебя, я твой — но Ёнджун чувствовал, как они собираются где-то между их бьющимися в унисон сердцами. Слова, которые, возможно, будут сказаны позже… а может, и никогда. Но этой ночью они проявились иначе. И Ёнджун знал: что бы ни ждало впереди, какую бы войну им ни пришлось вести против мира, они встретят её не порознь — а вместе.

***

Возвращение в Ханьян не было лёгким. Деревья почти полностью сбросили листву, и лес в ломком свете конца ноября казался голым, почти мёртвым. Ёнджун едва замечал холод. Его мысли были заняты другим — он снова и снова прокручивал в голове каждый момент, проведённый с Бомгю. После того, как они покинули горячий источник, между ними что-то изменилось. Он открыл в себе то, что редко показывал кому-либо, и Бомгю принял это — с пониманием. А теперь они вернулись, и всё между ними ощущалось иначе. Город Ханьян встретил их праздником. Казалось, вся столица пульсировала торжеством. Даже во дворце воздух был наполнен возбуждением. Люди перешёптывались об охоте, а знать старалась держаться ближе к победившему принцу. Ёнджун находился в самом центре всего этого — и в то же время оставался в стороне от шума. Он шёл по отполированным деревянным коридорам с высоко поднятой головой, сдерживая свой запах, сохраняя безупречную осанку. И всё же... его взгляд снова и снова возвращался к одной фигуре позади. Бомгю. Всегда Бомгю. В том, как двигался омега, появилась перемена — больше нерешительности, чем раньше. Ёнджун, конечно, заметил это. Бомгю стал менее дерзким в словах, менее уверенным в движениях. Он ходил так, словно не был уверен в себе... словно избегал чего-то. И дело было не только в поведении — в его запахе тоже. Ёнджун впервые уловил это в коридоре у библиотеки — в аромате Бомгю появилась новая грань. Почти томная нота под медовой мягкостью. Этот запах достигал его в самые неожиданные моменты — за ужином, при случайной встрече во дворе, даже во время заседаний совета, когда он умирал от скуки. Пару раз он резко оборочивался, отвлечённый этим едва уловимым притяжением. Он списывал это на стресс, вызванным сезоном. Бомгю просто... был рядом. И Ёнджун к этому привык. Вот и всё. И всё же. Однажды вечером, сидя в своём кабинете и просматривая отчёты, в которых он понимал лишь половину, он услышал шаги. Даже не поднял голову — он знал, что это Бомгю. Свитки тихо зашуршали, когда омега вошёл, держа их в руках. Ёнджун не сразу обратил на него внимание. Он уже привык к этой рутине. Но когда раздался внезапный стук — свитки выскользнули и рассыпались по полу, — он наконец поднял голову, приподняв брови. Бомгю стоял там, с чуть покрасневшими щеками и широко раскрытыми глазами, в которых читалось что-то неуловимое. Его запах стал ещё слаще, резче, и Ёнджун почувствовал, как в нём откликнулась альфа — почти инстинктивно, хотя он не до конца понимал почему. Ёнджун склонил голову, наблюдая, как омега поспешно собирает свитки с гладкого пола. Его движения были нервными, неловкими. Ёнджун смотрел ещё мгновение и произнёс. — В последнее время ты стал неуклюжим, Бомгю. Омега не поднял на него глаз. Только пробормотал что-то о других делах и поспешно вышел. — Странно, — подумал Ёнджун. — Должно быть, он ещё не оправился после дороги. Но он не видел, как Бомгю смотрел на него. Не слышал, как учащённо билось его сердце. Не заметил, как его губы слегка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать — и тут же сомкнулись. Он не знал, что Бомгю начал видеть его во снах. Не знал, что под всем этим скрывается нечто беспокойное, отчаянное и молчаливое. И не имел ни малейшего представления, что всего через несколько дней всё, о чём он думал, что понимает — о себе, о Бомгю, о самом желании — изменится полностью и навсегда.

***

Вскоре после этого, вернувшись во дворец с братом, он обнаружил, что Бомгю нигде нет. А затем в комнату вошёл сам его брат — и от него исходил тот самый сладкий, медовый запах, который Ёнджун уже научился различать даже среди множество других. Это мгновенно разозлило его — он обвинил брата в том, в чём не следовало. Но стоило Субину сказать, что у Бомгю началась течка, как всё сразу встало на свои места. Принц сорвался с места, заставив брата отвести его к омеге. Он будто не дышал, пока не ворвался во дворец принцев, в покои Субина, где слабый запах уже впивался в его чувства. И там, посреди комнаты, свернувшись на боку, с испариной на лбу и едва заметной болью на лице, лежал Бомгю. Ёнджун замер лишь на мгновение, всматриваясь в него. Покрасневшая влажная кожа, прерывистое дыхание — и хуже всего, запах, от которого у альфы внутри всё сжалось от отвращения. Ваниль и сандал — запах его брата — пропитал его целиком. Ярость вспыхнула мгновенно, горячая, вязкая. Он ненавидел это. Ненавидел, как этот запах цепляется за кожу Бомгю, ненавидел, что феромоны Субина вообще коснулись его. Он понимал, что в этом нет ничего такого, знал, что Субин никогда бы не позволил себе ничего лишнего и сделал это лишь потому, что омега сам попросил... но логика здесь не имела значения. Оставались только инстинкты — и каждая клетка в теле Ёнджуна кричала: пометить, очистить, скрыть Бомгю под своим, настоящим запахом. Но он не двинулся к нему. Вместо этого он позвал придворных помощников, отвечающих за омег в течке, голосом, натянутым до предела, отдавая приказ принести всё необходимое для облегчения состояния. Нужно было срочно подготовить специальные покои. К тому моменту, как Бомгю перенесли в личные покои для течки во дворце принца, он всё ещё был без сознания. Ёнджун зашёл внутрь лишь на мгновение — выпустил свои феромоны, чтобы перекрыть запах брата и обозначить омегу. Потому что... так ему будет спокойнее. По крайней мере, именно так он объяснил это другим. Затем он вышел и остался ждать. Ёнджун стоял за дверью, пока слуги переодевали Бомгю и готовили комнату. И он чувствовал, как напряжение в нём нарастает прямо там, в коридоре. Он старался не думать об этом — он знал, что придворные помощники обучены помогать омегам в течке без какого-либо сексуального подтекста. Но сама мысль о том, что кто-то прикасается к нему в таком состоянии, вызывала тошноту. Одна из помощниц, бета по имени Джихе, вышла и поклонилась. — Скоро он очнётся. Нам нужно пойти и собрать всё необходимое. — она замялась, прежде чем продолжить. — Простите, что спрашиваю, но... вы могли бы присмотреть за ним, Ваше Величество? Я понимаю, что это неуместно, но всё произошло так внезапно, и— — Не извиняйся, Джихе. Я понимаю, что ситуация срочная. — он прервал её лёгким взмахом руки. — Иди. Я прослежу, чтобы с ним всё было в порядке. Она снова поклонилась и жестом велела остальным следовать за ней. А он остался стоять у двери, с ощущением, будто согласился на то, чего не сможет выполнить. Просто стой здесь. Стой здесь. Стой здесь... — повторял он про себя, как заклинание. Но затем он услышал движение внутри — и тут же, не раздумывая, распахнул дверь. Запахи обрушились на него, как волна. Корица и кедр, смешанные с пульсирующим ароматом мёда и цветов апельсина, пропитали комнату так, будто сами стены впитали их и теперь выдыхали обратно. Внутри омега был одет лишь в тонкие льняные штаны и почти прозрачную белую рубашку. Бомгю лежал на большой кровати, казавшейся слишком просторной для него, и был красив так, что у Ёнджуна болезненно сжалось сердце. И в следующий момент его ресницы дрогнули, а губы чуть приоткрылись. — Мой принц. Ёнджун не ответил сразу. Его слишком поразило, как это прозвучало — мягко, с нуждой, и альфа внутри него резко, почти болезненно откликнулся. Бомгю уже через мгновение отвёл взгляд, будто смутившись от собственных слов. Он опустил голову. — Прошу прощения, мой принц. Я, должно быть, доставляю вам неудобство. Мне следовало предупредить вас раньше, но... я совсем забыл о своей течке. Эти слова будто вонзились Ёнджуну в грудь ножом. Неудобство? Неужели Бомгю настолько низко себя оценивает? Ёнджун сделал шаг вперёд, сдерживая порыв броситься к нему. — Это не неудобство, Бомгю. — сказал он. — Ты не виноват в том, что не в силах контролировать. Даже произнося это, он чувствовал, как воздух в комнате становится гуще. С каждым словом Бомгю его запах разливался сильнее — тёплый, уязвимый. Тихий, сдавленный стон тянул за сердце. — Я... просто рад, что с тобой всё в порядке, — признался Ёнджун, и это была чистая правда. — Но ты заставил меня волноваться. Когда Субин пришёл ко мне, он пах так же, как ты, и я действительно испугался худшего. — Я... за это тоже прошу прощения. Я не хотел втягивать наследного принца в это. Я собирался найти вас, мой принц, но было уже поздно, когда я понял— — Не нужно объяснять, — быстро прервал его Ёнджун. — Ты ни в чём не виноват. В выражении лица Бомгю разлилось тепло. Облегчение. То самое доверие, которое Ёнджун видел лишь несколько раз — и каждый из них оставлял след глубже прежнего. — Где я? Я не узнаю это место. — Ты в покоях для течки во дворце принца, — объяснил он. — Это было самое быстрое решение в такой ситуации. Я также позвал придворных помощников, которые специализируются на... подобных случаях. Они здесь, чтобы помочь тебе. — Вам не нужно было этого делать. Я бы справился сам. У Ёнджуна сжалась челюсть. Омега всегда был таким — гордым, упрямым, привыкшим справляться в одиночку. Никогда не верил, что достоин большего. Старший ненавидел это — ненавидел, когда Бомгю говорил о себе так, будто он меньше, чем есть на самом деле. — Я никогда не позволю тебе страдать в одиночестве, — сказал он, подходя ближе и садясь на край кровати — рядом, но всё ещё не касаясь. Он снова почувствовал, как меняется воздух. Жар внутри Бомгю был уже почти осязаем — это было видно по тому, как сбивалось его дыхание, как на шее выступал лёгкий блеск пота. И вдруг Бомгю тихо застонал — звук, от которого у Ёнджуна напряглась спина, а руки сжались в кулаки. Он заставил себя не двигаться, не тянуться к нему. Глаза Бомгю снова распахнулись — теперь уже затуманенные, дикие от потребности. Он был на грани, его тело дрожало. — Пожалуйста… — прошептал он, подползая ближе, каждое движение мягкое, текучее и до боли уязвимое. — Не уходите. У Ёнджуна перехватило дыхание. С того момента, как он вошёл, его альфа словно рвался наружу, сталкиваясь с разумом в неукротимом желании — и слова омеги только усиливали это. Он смотрел на него, не будучи уверен, правильно ли услышал. — Ты не это имеешь в виду, Бомгю, — сказал он, пытаясь удержаться за грань между реальностью и тем, что диктовала течка. — Имею. Я правда это имею в виду, мой принц. — Бомгю… это говорит твоя течка. Если бы здесь был Субин, ты сказал бы то же самое, если бы это был он— — Нет… — слово вырвалось с треском. — Нет, мой принц, я бы не сказал. Я… я ненавидел запах его феромонов на себе. Ненавидел. Я… я ненавидел это так сильно. И всё, чего я хотел — это вашего. Ёнджун забыл, как дышать. Эти слова упали в него, как камни в тихую воду, расходясь кругами и разрушая ту хрупкую спокойствие, которое он пытался сохранить. Затем голос омеги дрогнул — он понял, что сказал, и поспешил. — Простите, мой принц. Я… я не хотел обременять вас этим. И тогда Ёнджун всё-таки потянулся к нему — не в силах сдержаться. Его пальцы коснулись мягкой линии челюсти Бомгю, приподнимая его лицо вверх. — Не плачь, прошу, тебе не за что извиняться, — сказал он, стирая слезу большим пальцем. — Я бы хотел как-то тебе помочь. Бомгю покачал головой, слова срывались с губ беспорядочно, наполненные сомнениями. — Я не хотел просить вас об этом. Я не могу… я никогда не стал бы ожидать, что вы… останетесь со мной… — Ты говоришь так, будто нуждаться в помощи — это преступление, — тихо ответил Ёнджун, пытаясь дать ему единственное, что мог: своё понимание, своё присутствие, даже если этого было недостаточно. Но вдруг Бомгю дрогнул. Его тело словно перестало держаться. Омега рухнул на постель с тихим вскриком, его запах стал гуще — сладкий, резкий, почти удушающий. — Мне больно, мой принц… — прошептал он едва слышно. Ёнджун смотрел, стиснув челюсть так сильно, что было больно. Он не мог отвести взгляд. Каждая мышца в его теле кричала — подойти к нему. Но он не двигался. Теперь он чувствовал это ещё сильнее — тяжёлый, насыщенный запах, безошибочный. Его омега был готов. И, он был готов поклясться всем, что есть в этом мире, что он хотел этого. Хотел коснуться его, хотел прижаться, провести языком по его губам, коснуться шеи, где пульсировал запах. Мысли вспыхивали слишком ярко — как легко было бы сорвать с него эту тонкую рубашку, прижаться губами к коже, как легко было бы притянуть его ближе, почувствовать тепло его тела, ответить на этот зов, который звенел в крови. Его собственное тело отзывалось так же остро, скрытое под слоями одежды, напряжённое до боли, требующее разрядки, которую мог дать только этот омега. И он знал — Бомгю бы позволил. Но он также знал: если останется… если задержится хоть на мгновение дольше — он не уйдёт. Он потеряет себя. Он поддастся. И отнимет у Бомгю то, что уже не сможет вернуть. И если когда-нибудь он и позволит себе по-настоящему быть с ним — быть нежным, беречь его так, как тот заслуживает — он не хотел, чтобы их первый раз был продиктован лишь инстинктом и жаром. Поэтому он поднялся. Проглотил ком в горле. Подавил в себе этот рвущийся, неистовый порыв. — Я не могу остаться, — с усилием произнёс он. — Придворные скоро вернутся. Они позаботятся о тебе. И он отвернулся, уходя — не встречаясь взглядом ни с Джихе, ни с другими бетами, когда прошёл мимо них, всё ещё пропитанный запахом омеги. И самое главное — он не осмелился оглянуться. Следующие пять дней для Ёнджуна стали настоящей пыткой. Снаружи наступил декабрь, а вместе с ним — празднование дня рождения его брата. К тому же их всё ещё осыпали вниманием за победу на охоте, так что можно было с уверенностью сказать: этот праздник был даже пышнее, чем его собственный. И всё же вся эта роскошь словно проходила мимо него. Он не мог сосредоточиться ни на чём — чувства в груди звучали громче, чем собственное тяжёлое дыхание, по мере того как до него всё яснее доходило, что именно он сделал. Он оставил Бомгю — своего омегу — в момент, когда тот больше всего в нём нуждался. И эта мысль резала глубже всего, что он когда-либо испытывал. Потому что Бомгю тянулся к нему, просил его — дрожащими руками, надломленным голосом — а Ёнджун… отвернулся. Он знал, что поступил правильно. Что не должен был поддаваться своим желаниям и делать то, о чём омега мог бы пожалеть, когда течка пройдёт. Но он знал Бомгю лучше. Он знал — тот говорил искренне. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — приоткрытые губы, умоляющий взгляд, обессиленное тело. Его запах всё ещё держался на одежде Ёнджуна, впитавшись в ткань, как воспоминание, которое не желало исчезать. И другой запах — горячий, острый — всё ещё стоял в горле, даже когда он жадно вдыхал холодный воздух, пытаясь избавиться от него. Ему следовало остаться. Не для того, чтобы взять. Не для того, чтобы прикоснуться. Не для того, чтобы поддаться тому безумию, что вспыхнуло между ними. А чтобы успокоить. Взять за руку. Провести пальцами по влажным от пота волосам и напомнить — он не один. Но он этого не сделал. И вина впивалась всё глубже. Осознание того, насколько сильно Бомгю изменил его, оказалось почти разрушительным. Та уязвимость, которую он когда-то презирал… теперь он не мог просто отбросить. Когда праздник закончился, он без колебаний вернулся в свой дворец. Он знал, что это выглядело странно, но был уверен — Субин поймёт. Он вошёл в свои покои и долго сидел в темноте. Не снял одежду, не зажёг ни одного фонаря. Просто сидел, пытаясь собрать себя из обломков. И вдруг — стук. Чёткий, официальный. Он поднялся и открыл дверь. За ней стоял придворный чиновник, низко склонившийся, с свитком в руках. — Для Его Величество, наследного принца, — произнёс он сдержанно. Ёнджун взял свиток, коротко кивнул, отпуская его. Тот исчез в коридоре. Печать он узнал сразу — печать его отца, короля Хёнсока. Вернувшись в комнату, он сломал печать и развернул пергамент. Наследному принцу Ёнджуну, Вы должны явиться в личный кабинет в Дворце монарха на рассвете. Его Величество требует вашего немедленного присутствия. Не задерживайтесь. Ёнджун стоял, почти сминая свиток в руке. На рассвете он должен встретиться с королём — своим отцом. И что-то внутри него подсказывало ему: речь пойдёт не о его поведении на празднике и не о делах двора, министрах или политике. И если бы он только знал, что это письмо станет началом пути, который вновь изменит всё. Руки Ёнджуна были спрятаны в рукавах, лицо оставалось спокойным, пока он следовал за личным слугой отца. Но сердце билось беспокойно, словно ястреб в клетке. Король Хёнсок вызвал его — и уже одного этого было достаточно, чтобы внутри всё сжалось. Их отношения всегда были сложными. Как старший сын и наследник, он с самого детства находился под тяжестью ожиданий и требований. Всё его детство было наполнено наставлениями отца — тем, каким он должен стать, что обязан делать. Ёнджун знал: отец любил его. Но как король — он прежде всего стремился вылепить из него правителя, даже если ради этого приходилось жертвовать этой самой любовью. И к тому же прошло всего несколько часов с их последней встречи — король тоже присутствовал на празднике в честь Субина. Поэтому этот внезапный вызов казался ещё более тревожным. Когда ширму отодвинули и Ёнджун переступил порог личного кабинета, первое, что он почувствовал — присутствие отца. Тот стоял у широких окон, сцепив руки за спиной, с прямой, величественной осанкой. В нём всё было отточено годами власти: прямая спина, неподвижное выражение лица, тёмные глаза, способные уничтожить недостойного одним лишь взглядом. Рядом с ним Ёнджун чувствовал себя не наследным принцем, а тем мальчиком, который когда-то стоял перед ним, боясь поднять глаза. Даже сейчас, несмотря на годы и титулы, это детская тревога вновь вспыхнула. — Можете идти, — произнёс Хёнсок, отпуская слуг, не оборачиваясь. Двери закрылись, и они остались вдвоём. — Отец, — произнёс Ёнджун, склоняя голову. Когда они оставались наедине, он обращался к нему так. В присутствии других — только официально, как того требовала традиция. — Ёнджун, — медленно начал Хёнсок. — Приятно видеть тебя таким ранним утром, учитывая... вчерашние торжества. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь? — Да, отец, всё в порядке. Я не праздновал так усердно, как Субин или остальные. — Я заметил. Думаю, это заметили многие. И мне интересно, связано ли это с тем, о чём мне сообщили вчера утром. На мгновение Ёнджуна охватила тревога — неужели отец узнал о Бомгю и его течке? Но он строго приказал всем, кто был в курсе, молчать. Если не это... тогда что? — И что же это может быть, отец? — Лорд Пак Минхёк обратился ко мне с просьбой, — ответил король Хёнсок, и его прежде сдержанный тон стал заметно холоднее. — Сначала он прислал письмо с извинениями за то, что не смог присутствовать на празднике твоего брата. А затем заявил, что один из твоих слуг — омега — напал на альфу из его дома во время охотничьего фестиваля. И что ты встал на его защиту. Ёнджун напрягся. Лорд Минхёк — отец Пак Чанмина и давний союзник дома Чхве. В этот момент он почувствовал себя глупо — следовало ожидать, что тот трусливый альфа побежит жаловаться отцу. — Не буду тратить слова, — продолжмл король, холодно и чётко. — Я предполагаю, что речь идёт о Бомгю, и ты снова заступился за него. Это правда? Ёнджун прекрасно понимал, чего добивается отец — запугать его. Но он лишл приподнял подбородок. — Отец, тот альфа это заслужил. То, что он сделал— Король Хёнсок поднял руку, и этого короткого жеста оказалось достаточно, чтобы заставить его замолчать. — Это не ответ на мой вопрос. Я спрашиваю: ты его защищал? И вот оно — как одно движение отца всё ещё могло так влиять на него. Ёнджун почувствовал, как сердце тяжело ударилось о рёбра. — Да. — Ёнджун. — его голос стал ниже. — ты намерен наживать врагов среди влиятельных домов из-за прихоти какого-то омеги-слуги? Эти слова — и то, как они были произнесены — вспыхнули в Ёнджуне раздражением. Обычно он не спорил с отцом, не перечил. Но, возможно, дело было в последних днях, проведённых в собственных мыслях. Или в том, что за последние месяцы он научился жить, не оглядываясь на образ, который ему навязали. Как бы то ни было, он не сдержался. — Он не просто слуга, — ответил он без колебаний. — И что вы предлагаете? Позволить его унижать у меня на глазах? — Именно это и должны терпеть слуги, — резко бросил король. — Твоя мягкость будет воспринята при дворе как слабость. Пак Минхёк решит, что ты всё ещё мальчишка. — Мне нет дела до их мнений. Они ниже меня, — твёрдо ответил Ёнджун. — И я не позволю им обращаться с ним как с добычей. Они замолчали, не отрывая взглядов друг от друга. И он был уверен — отец увидел в его глазах этот упрямый огонь. — А что насчёт это… того, что ты назвал его своим омегой? Этот вопрос упал в комнату, как камень в тихую воду, расходясь волнами по всем тёмным углам. Ёнджун замер. Во рту пересохло, руки невольно напряглись. — Я назвал его своим слугой, — ответил он тише. Но это было ложью. Он сказал это вслух, громко, перед всеми. — Слугой, — повторил король с явным презрением. — Не оскорбляй меня ложью, мальчик. Взгляд Ёнджуна не дрогнул, хотя сердце билось быстрее, тяжело, почти болезненно. — И что с того, отец? — наконец произнёс он, и голос с каждым словом становился крепче. — Даже если я так сказал — вы предлагаете мне закрыть глаза на то, как унижают того, кто принадлежит мне, перед всем двором? Лицо короля потемнело, и сдерживаемый гнев начал прорываться. — Принадлежит тебе? — прошипел он. — Этот омега тебе никто. Всего лишь подарок, который королева так опрометчиво тебе преподнесла. Очевидно, это была ошибка — раз ты так размяк из-за него. И не сомневайся — я распоряжусь перевести его. Немедленно. Внутри Ёнджуна вспыхнуло что-то острое и горячее — гнев, но и нечто глубже, горче. Он усмехнулся в ответ. — Забавно слышать это от вас, отец. — Забавно? — король рассмеялся ещё холоднее. — Ты собираешься ставить меня под сомнение? — Да, — ответил Ёнджун, и его голос прозвучал громче, чем когда-либо в этих стенах. Годы послушания, молчания, покорных кивков — всё это будто распадалось под нарастающим напряжением. Глаза короля сузились до щелей — опасный знак. Ёнджун чувствовал его запах — тяжёлый, давящий, с горькими нотами пачули. Это был сильнейший альфа, которого он знал. И сейчас он стоял перед ним — и не отступал. — Ты правда считаешь, — произнёс король Хёнсок, выговаривая каждое слово, — что можешь говорить со мной на равных? Что вправе оспаривать мои решения лишь потому, что твоё сердце оказалось достаточно слабым, чтобы пожалеть какого-то мальчишку, которого ты едва знаешь? — Пожалеть? — Ёнджун усмехнулся и сделал шаг вперёд, заговорив тише, но так близко, чтобы отец почувствовал его гнев. — Вы обвиняете меня в слабости, но вы, король, с самого начала испытывали к нему жалость. Он увидел, как эти слова задели отца, но не остановился — голос становился всё жёстче. — Вы дали Бомгю знак нашего дома и укрытие в нашем дворце. Вы относились к нему с большим вниманием, чем когда-либо к собственным сыновьям. Вы не возражали против того, чтобы он оказался рядом со мной — а теперь хотите просто отнять его, будто всё это ничего не значило. — его голос почти сошёл на шёпот. — Вы говорите, что он мне никто — и всё же именно вы приняли его под покровительство дома Чхве. Это попало точно в цель. На долю секунды губы Хёнсока дрогнули — не от усмешки, а от чего-то более тёмного, словно меч вышел из ножен. — Не смей делать выводы о моих причинах, — резко бросил он, шагнув ближе. Его голос резал, как сталь. — Ты ничего не знаешь об этом мальчике. Ничего о том, кто он на самом деле. Ни о его прошлом, ни о происхождении, ни о ноше, которую он несёт. Ты не знаешь ничего. Ёнджун смотрел на него, и смысл этих слов медленно оседал внутри. Он не понимал до конца, но чувствовал: за этим скрывается нечто, объясняющее всю противоречивость отца. — И вы ни разу не подумали рассказать мне? — горько ответил он. — Такова ваша игра? Держать его рядом — и держать меня в неведении? — Ты смеешь меня допрашивать? — голос Хёнсока опустился, став опасно тихим. И, возможно, именно тот короткий миг — почти незаметная тень стыда и страха в глазах отца — наконец сломал что-то внутри Ёнджуна. — Да, смею, — резко ответил он, повышая голос. Он сделал ещё шаг вперёд, загоняя короля в угол. — Я смею спросить, какую тайну вы прячете так глубоко, что даже я, ваш наследник, не могу её увидеть. Он продолжил. — Кто он для вас? Что он для вас такое, что вы так яростно его защищаете — и в то же время позволяете ему страдать от моих рук? И снова — под гневом короля мелькнула та странная дрожь, нечто хрупкое, испуганное, спрятанное под слоями власти. Ёнджун слышал, как гулко бьётся его собственное сердце. Он смотрел на отца так, будто видел его впервые. Такой взгляд он замечал лишь однажды — давно, когда отец впервые отчитал его за то, что он слишком сблизился с Бомгю. — Скажите мне, — настаивал он. — Если есть правда, которая вас так жжёт… если есть причина, по которой вы смотрите на него иначе, чем я.. тогда скажите. Лицо Хёнсока закрылось, словно став непроницаемой маской. Вся его фигура напряглась, как перед непробиваемой стеной. — Есть истины, которые тебе не нужно нести, — прорычал он, голосом, похожим на захлопывающиеся железные ворота. — И есть чувства, которым ты не позволишь собой управлять. Запомни: этот омега ниже тебя. Ниже этого дома. И, прежде всего, ниже твоего внимания. — Вы не можете хотеть сразу и того, и другого, — возразил Ёнджун. — Если вы собираетесь держать его во дворце и защищать под этой крышей, не требуйте от меня делать вид, что он для меня ничто. Бровь Хёнсока чуть приподнялась, губы изогнулись в горькой, почти безжизненной усмешке. — И кто же он для тебя, сын мой? Этот вопрос оставил Ёнджуна стоять, словно того самого мальчика из прошлого. Он не мог назвать то, что горело в его груди, когда Бомгю был рядом. Не мог выразить, как перехватывало дыхание от одного взгляда на него, как сердце начинало биться только ради него. Эти слова принесли бы лишь боль. И ещё хуже — это чувство было слишком хрупким, слишком оголённым, чтобы произнести его вслух. Но его молчание сказало всё. — Ты даже не можешь этого сказать, — заметил король с почти недоверчивым выражением. — И всё же готов разрушить всё из-за чувства, которое не в силах выразить словами. — Я ничего не собираюсь разрушать, — резко ответил Ёнджун. — Я исполнял свои обязанности перед троном и продолжаю это делать. Мои чувства не мешают моему долгу. — Ты так думаешь, — возразил Хёнсок, его взгляд потемнел. — И именно это тебя и погубит — вера в то, что сердце не возьмёт над тобой верх. Ёнджун напрягся, губы приоткрылись, но отец продолжил, голос становился всё ниже. — Ты не понимаешь, чем придётся пожертвовать. — он шагнул вперёд, теперь уже загоняя его в угол. — Бомгю — это проблема, которую ты не можешь себе позволить. Он не твоя пара. Не консорт из великого дома. Он — никто. Незаконнорождённый, без имени, без положения. — Ты задумывался, что значит держать его рядом? Выставлять перед двором, будто твои чувства не имеют последствий? Каждый враг увидит в нём слабое место. Каждый шёпот поставит под сомнение твою силу. Слова отца оплетали его, как паутина — годы суровых наставлений, сжатые в беспощадную правду. Ёнджун понимал, что тот делает — как искусно умеет склонять любую ситуацию в свою сторону. Но больнее всего было то, что в этих словах была правда. Отец был прав. Его чувства к Бомгю могли принести лишь страдание и унижение. В реальности у них не было будущего. И слышать это от человека, которого он всегда считал воплощением разума и правоты, было почти невыносимо. — Ты рискуешь не только своим положением, — продолжил Хёнсок, жёстко, как железо. — Ты ставишь под угрозу его жизнь. Ты правда хочешь привлечь ещё больше внимания к мальчику, которого и так считают обузой? Хочешь, чтобы он стал мишенью для каждого язвительного дворянина и каждого предателя с клинком за спиной? Каждое слово было выверено, просчитано — и впивалось в него, как когти. Ёнджун чувствовал, как сжимается под этим взглядом, под тяжестью феромонов отца. Его альфа внутри словно сжался, горло сковало, и он не мог выдавить ни слова. Вдруг он снова стал ребёнком. Восемь лет — и он не понимает, почему отец говорит с ним так жёстко. Двенадцать — и он не понимает, почему не может жить так, как хочет. Двадцать два — и он впервые задаётся вопросом, стоит ли вообще такая жизнь того. — Ты не видишь, — продолжал отец, заполняя собой всё пространство. — Твои чувства станут его гибелью так же, как и твоей. Ты не понимаешь главного: единственный способ защитить его — отпустить. Вернуть на его место — вне глаз, вне опасности. И на мгновение Ёнджуну захотелось закричать. Закричать, что он не позволит, что Бомгю — нечто большее, чем все думают, больше, чем его положение, больше, чем то тёмное прошлое, о котором отец молчит. Но затем он встретился с его взглядом — холодным, неумолимым. И что-то внутри него сломалось. Вот каким должен быть настоящий король, — подумал он. — Все уроки, всё, чему его учили — быть мужчиной, быть альфой, быть наследником — обрушились на него разом. Я недостаточно хорош. — Ты сделаешь это, — продолжил король, голосом, не допускающим возражений. — Ради него. Ради этого дома. Ради своего будущего. Ты меня понял? Всё внутри Ёнджуна горело — упрямство, боль, слова, которые он не мог произнести. Но наружу вырвался лишь тихий, горький выдох. Его взгляд опустился в пол, пальцы сжались так сильно, что стало больно. — Да, отец, — выдохнул он. Короткий кивок стал единственным ответом. — Хорошо. Я прослежу, чтобы всё было выполнено. И когда Ёнджун развернулся и вышел из давящей комнаты в пустые коридоры, он снова почувствовал, как воля отца ложится на него тяжёлыми цепями.

***

Дни после разговора с королём тянулись, словно беспокойная зима — каждое утро было тяжёлым, холод цеплялся за него даже после пробуждения. Бомгю не выходил у него из головы с той самой минуты, как он покинул кабинет. Последние слова отца всё ещё звучали внутри. И всё же он подчинился. Каждой своей частью он подчинился — избегал омегу, зарывался в государственные дела, убеждал себя, что так и должно быть. Ради них обоих он не мог позволить этому продолжаться. И, возможно, именно поэтому, несмотря на всю эту решимость, внутри него разрасталась пустота — холодная, безжизненная. Он не видел Бомгю с той самой ночи его течки. Каждый раз, когда его взгляд скользил по коридорам, или рука замирала над свитком, когда в памяти вдруг всплывал знакомый запах — мёд и апельсиновый цвет, яркий до боли — он загонял это глубже, всё дальше, запирая внутри себя. И всё же дни шли вперёд, неумолимо тянули его к той части себя, которую он едва узнавал. Почти две недели растворились в декабре, прежде чем это призрачное чувство вдруг стало слишком реальным, чтобы его игнорировать. Он сидел в канцелярии, окружённый свитками и прошениями, когда этот знакомый запах коснулся его. Дыхание сбилось раньше, чем разум успел осознать — и вот Бомгю уже стоял перед ним, кланяясь так, словно ничего не изменилось. — Мой принц, я не знал, что вы здесь, — осторожно произнёс он. Ёнджун замер, положив руки на стол, и даже собственный вздох показался ему чужим. — Я был занят, — ответил он. Та мягкость, которая раньше давалась так легко, исчезла — раздавленная ожиданиями отца и собственной виной. Почему я такой? Почему я так поступаю? Почему… — мысли терзали его, он не понимал, почему не может просто сделать то, чего на самом деле хочет. И тогда он увидел это — как Бомгю смотрит на него, с отчаянной надеждой, будто пытается найти в нём того самого принца, который однажды открылся перед ним. — Госпожа Чанми упоминала об этом, — мягко продолжил Бомгю. — Сказала, что Его Величество держит вас занятым. Ёнджун лишь неопределённо хмыкнул и вновь уставился в стол, хотя читать уже было нечего. Всё его тело было напряжено, словно между ними выросла невидимая стена. И спустя слишком долгую паузу Бомгю всё же нарушил тишину. — Чем вы так заняты, мой принц? Неужели совет собирается так часто? Челюсть Ёнджуна напряглась — слова давались тяжело, словно их приходилось вытаскивать через силу. Он знал: правда только навредит им обоим. — Подготовкой к моей брачной церемонии, — солгал он, не отрывая взгляда от пустых листов. — И другими государственными делами, которые тебя не касаются. И всё. Холодные, равнодушные слова разрезали всё то, что между ними когда-то было мягким и живым. Даже не глядя, он почувствовал, как в комнате мгновенно стало холоднее. — Понимаю, — тихо ответил Бомгю. Его голос стал совсем маленьким. Ёнджун знал, не глядя, что ранил его. И это знание царапало изнутри, поднимая ту вину, которую он пытался заглушить. — Мой принц… — нерешительно начал Бомгю. — Я… чем-то вас расстроил? Я больше для вас ничего не значу? У Ёнджуна перехватило дыхание. То самое чувство, которого он клялся не допустить, прозвучало в этих словах так ясно, что невозможно было отрицать. И он был виновен — своим избеганием, своей ложью, своей неспособностью просто поступить так, как подсказывало сердце, не оглядываясь на страх. И ведь в этом всё и было. Он боялся. Боялся своих чувств — их глубины, их силы. Боялся отца и его власти. Боялся жестокого мира, который сделал его тем, кем он стал. Но больше всего он боялся стать тем человеком, которым на самом деле хотел быть. — Я трус  — с горечью думал он снова и снова. Трус, который всю жизнь ранит окружающих, потому что не может набраться смелости последовать за тем, чего отчаянно требует его сердце — и что его разум упрямо отказывается принять. Ирония не ускользала от него. Наследный принц — второй по могуществу человек в Чосоне после самого короля. Он вырос в мире, где исполнялось любое его желание, где каждому его слову подчинялись без колебаний. Он должен был быть альфой, воплощением силы и контроля, тем, кто подчиняет себе мир. И всё же — ни разу в жизни он не чувствовал, что действительно обладает хоть чем-то из этого. Сейчас это было очевиднее, чем когда-либо. — Вы обещали, — прошептал Бомгю. — Обещали быть честным со мной… стать лучше ради меня. Ёнджун чувствовал, как трещит изнутри. В его голове метались сотни несказанных ответов: что он хотел сдержать это обещание больше всего на свете, что хотел дать ему гораздо больше, чем даёт сейчас… но голос отца звучал в его ушах громче любых признаний. — У меня сейчас нет на это времени, Бомгю, — услышал он собственные слова. — Тебе лучше уйти. А затем — слова, которые пронзили его, словно клинок. — Вы… вы жестоки, мой принц. И вы разбиваете мне сердце. Запах апельсина и мёда накрыл его — сладкий, но пропитанный болью. Раскаяние и вина вонзились глубоко и резко, но он заставил себя сохранить невозмутимое лицо, хотя пальцы невольно дрогнули от желания потянуться к нему. — Я наследный принц, Бомгю, — заставил он себя сказать. — Отец многого от меня ждёт. У меня нет времени беспокоиться о незначительных вещах. Это слово упало между ними, как разбитое стекло. Незначительных. Он увидел, как руки Бомгю сжались в кулаки, как поднимается его грудь, будто тяжесть давит на него. И затем — тихий, полный боли голос, от которого у Ёнджуна будто выбило воздух из лёгких: — Значит… я больше не важен для вас? Он замер. Всё внутри кричало сказать то, что сможет его успокоить — и он уступил, не задумываясь. — Ты важен для меня, Бомгю, — наконец произнёс он, почти шёпотом. — Но… есть многое, чего я не могу— И тут Бомгю посмотрел на него широко раскрытыми глазами, будто его поразило страшное осознание. — Что… что сказал вам король? — перебил он, понизив голос до отчаянного шёпота. — Когда он вас вызвал? Плечи Ёнджуна напряглись. Откуда он знает? Но ведь Бомгю всегда будто видел его насквозь. Только сейчас это было слишком близко. И он слишком боялся, чтобы даже попытаться разобраться. — Бомгю, прошу… — выдохнул он. — Я не могу сейчас об этом. И прежде чем кто-либо из них успел сказать ещё хоть слово, дверь резко распахнулась, и пространство наполнил взволнованный голос госпожи Чанми. — Наследный принц! Вы должны немедленно идти — король… он при смерти! Они оба замерли. Дыхание перехватило, мир будто накренился — и в один миг всё внутри Ёнджуна рухнуло. — Что?