Лишь дыхание

Белая краска стен лазарета пахла йодом и тоской. Здесь, в отличие от острова, не было ни ветра, ни запаха гниющих плодов, ни криков чаек. Только ритмичное дыхание больных в соседних палатах и тупое, пульсирующее тепло в теле Ральфа. Он лежал на спине, потому что любое движение вбок заставляло разодранный живот гореть так, словно свинья, которую мальчишки когда-то убили, билась в него клыками. Врач, усатый мужчина с холодными пальцами, сказал: «Глубокие рваные раны, вывих левого плеча и растяжение связок голеностопа, также пострадало ребро». Ральф тогда хотел сказать: «Вы не видели того, что по-настоящему разорвано», — но промолчал. Он смотрел на потолок и вспоминал красный свет факелов, летящий камень в чужую голову и смех — тот самый, высокий, почти истеричный смех, который рождался в горле Джека в момент, когда охотники становились животными. Дверь открылась без стука. Ральф сначала не поверил глазам. В дверном проёме, залитый серым светом северного утра, стоял Джек Мерридью. Но не тот Джек с лицом, разрисованным глиной, и копьём в дрожащей руке. На этом Джеке был тёмно-синий пиджак с золотыми пуговицами, белая рубашка, идеально выглаженные брюки. Его рыжие волосы, некогда похожие на шлем дикаря, были зачёсаны назад и смочены бриолином, подстрижены. Он выглядел как херувим с картины прерафаэлитов, которого насильно отмыли от первобытной грязи. Но глаза остались прежними. Океанически-голубые, с той прозрачной жестокостью, которая не знает сомнений. За спиной Джека маячила массивная фигура. Мужчина с такой же челюстью и такими же рыжими, но тронутыми сединой волосами. Мерридью старший. Он не зашёл в палату, только положил руку на плечо сына и подтолкнул внутрь с силой, не терпящей возражений. — Я подожду в коридоре, — голос отца Джека был отточен до такой степени, что каждое слово звучало как приказ. — Ты выйдешь только после того, как сделаешь то, о чём мы говорили. Дверь закрылась. Тишина стала вязкой, как смола. Ральф смотрел на Джека снизу вверх. Джек стоял у двери, не приближаясь. Его пальцы сжимали край пиджака так сильно, что костяшки побелели. Мальчики оба молчали. Где-то за стеной капала вода. — Он узнал, — наконец сказал Джек. Голос его звучал незнакомо — хрипло и надломленно, словно у человека, который долго кричал, а потом у него отняли голос. — Не спрашивай, как. Какая-то дрянь из спасательной команды трепалась, разносила слухи. Или один из этих мелких… этих… с острова. Мать расплакалась, когда ему сказали. Он долго не разговаривал со мной. А сегодня утром просто надел на меня этот идиотский пиджак и сказал: «Ты пойдёшь и извинишься. Перед Ральфом. Перед сыном хорошего человека». Ральф молчал. Он чувствовал, как под бинтами шевелится что-то мокрое и липкое — наверное, рана снова начала сочиться. — Ты понимаешь, — продолжил Джек, делая шаг вперёд, — что я не хочу здесь быть? — А я не хочу, чтобы у меня в животе была дыра, проделанная твоим копьем, — ответил Ральф. Голос его оказался слабее, чем он ожидал. Словно после острова весь воздух в лёгких стал разреженным. Джек дёрнулся, словно от пощёчины. На секунду его маска цивилизованного мальчика треснула — и Ральф увидел под ней то же самое: страх, гнев и что-то ещё, очень похожее на голод. — Это был не я, — выдохнул Джек. — Камень бросил Роджер. Ты же видел. — Ты развязал это, — Ральф попытался приподняться на локтях, и острая боль пронзила плечо. Он зашипел и упал обратно на подушку. — Каждый волосок на твоей башке, каждая капля краски на твоём лице — всё это привело к тому моменту. Ты охотился на меня как на... Вы подожгли пол-острова, чтобы выкурить меня. — Это была охота! — внезапно выкрикнул Джек. Глаза его загорелись тем самым, первобытным. — Ты никогда не понимал. Охота — это… это то, что делает нас настоящими. А ты со своей раковиной и правилами… ты хотел запереть нас в клетке! Даже на необитаемом острове ты строил эту страха. А она — это клетка, Ральф! — Посмотри на себя, — Ральф кивнул на идеально выглаженный пиджак. — Ты снова в клетке. И будешь в ней до конца жизни. Как и я. Как и все мы. Разница только в том, что я хотя бы не убивал ради удовольствия. Джек замолчал. Его челюсть ходила ходуном. Сжатые кулаки дрожали. А потом дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Мерридью. — Джек, — одно слово. Без крика. Без угрозы. Просто имя, произнесённое тоном, который в тех реалиях означал «или ты сделаешь это сейчас, или я сотру тебя в порошок». Джек медленно, словно через силу, подошёл к койке Ральфа. Остановился в полуметре. Ральф чувствовал запах чего-то приятного и мыла — тот самый запах, который был у всех мальчиков в первый день на острове, до того, как соль и пот и кровь смешались в единую вонь. — Прости, — выдохнул Джек. Слово вырвалось из него как камень из пращи — грубо, тяжело, с такой ненавистью к самому себе, что Ральф почти поверил в искренность. — Я… это… оно вышло из-под контроля. Всё вышло. Ральф смотрел на него. На этот идеальный пиджак, на эти нервные пальцы, на капельку пота, скатывающуюся по виску. И вспоминал, как Джек стоял над ним с копьём, а за спиной горел рай. Вспоминал, как Саймон умирал в пене прибоя, а они кричали «Бей зверя! Бей!», как поплатился Хрюша своей головой. — Я не принимаю твоих извинений, — сказал Ральф тихо. — И ты не принимаешь их сам. Ты говоришь это не для меня. Для него. Он кивнул в сторону двери. Лицо Джека исказилось. На секунду Ральфу показалось, что сейчас Джек бросится на него, сожмёт пальцы на его горле, и всё начнётся заново — здесь, среди белых стен и запаха йодоформа. Но Джек не бросился. Отец Мерридью, видимо, услышал достаточно, потому что дверь снова открылась и в палату вошёл. Он посмотрел на сына, потом на Ральфа. Кивнул — резко. — Джек, жди меня у выхода. Джек кивнул в ответ. Уже повернувшись, он вдруг замер. На мгновение Ральф увидел на его лице что-то, чего никогда не видел раньше — растерянность. Не страх перед отцом, нет. А что-то другое. Похожее на вопрос, на который у Джека не было ответа. И тогда Джек сделал то, чего Ральф никак не ожидал. Он протянул руку. Не для удара. Не для того, чтобы схватить за горло. Медленно, словно подчиняясь древнему ритуалу, который был старше их обоих, старше острова, старше самой раковины, Джек накрыл своей ладонью руку Ральфа, лежавшую поверх одеяла. И сжал. Сильно. Чуть ли не до первой боли. Ральф почувствовал тепло его пальцев — горячих, сухих, слегка дрожащих. Это не было извинением. Это не было прощением. Это было признанием. Молчаливым, уродливым, невозможным: «Мы прошли через одно и то же. Мы оба монстры. И никто, кроме нас, этого никогда не поймёт». А потом Джек разжал пальцы. Развернулся. Вышел из палаты, чеканя шаг, как солдат или как хорист. Его отец молча последовал за ним. Дверь закрылась. Ральф долго смотрел на свою руку. На коже остались красные следы от пальцев Джека — пять маленьких полумесяцев, начинающих синеть. Они не были похожи на следы от удара. Они были похожи на клеймо. — Чудовище, — прошептал Ральф в пустоту. — Мы оба. За окном кричали чайки. Им не было дела до мальчиков, которые принесли ад в рай.