OUT OF FOCUS

Кевин приковывал взгляды не меньше Ноа — и тот понимал, почему. Его вьющиеся пшенично-русые волосы были собраны в низкий хвост, открывая сильную шею и линию челюсти, скрытую густой бородой, а пальцы, унизанные кольцами, перебирали струны с ленивой, расслабленной грацией, будто он не настраивался перед выходом на сцену многотысячного фестиваля, а играл для себя в пустой комнате. Он был спокоен. Абсолютно, необъяснимо спокоен. Высокий, широкий в плечах, мускулистый — он казался вырезанным из камня, но стоило подойти ближе — и камень оживал чернильными узорами. На шее, у самой линии челюсти, начинались элементы цветка жизни — минималистичные, эстетически совершенные. Они стекали вниз, перерождались в японские мотивы, охватывали плечи, грудь, руки. На кистях, поверх выступающих вен, распускался цветок жизни во всей его красе — древний узор, складывающийся из пересекающихся кругов. Все его татуировки были черными, ни одного цветного пятна — в отличие от самого Ноа, который был хаотично переполнен красками всех мастей, — и они не были разрозненными набросками. Они составляли единую картину, облекавшую Кевина с шеи до самых пальцев ног, словно он был заключен в костюм, сшитый из линий и символов. Ноа был уверен, что если присмотреться, можно прочитать в этих узорах целую историю, но избегал разглядывать их слишком пристально. При первом знакомстве он усмехнулся, понимая, что пара тату Кевина очень сильно напоминает ему его собственные. Кевин влился в Bad Omens не как гость, а как стихия. Заменяя травмированного Ника, он не пытался копировать — он играл свое, и это работало. Безумно работало. Публика ревела в предвкушении. — Чёрт возьми, он хорош, — пробормотал Джолли, перебирая струны своей гитары рядом с Ноа в последнем аккорде и шагая на сцену следом за Кевином. Его голос был полон искреннего восхищения, смешанного с лёгким удивлением. — Да, — хрипло ответил Ноа и отвел взгляд. Сердце стучало где-то в горле, и Ноа не был уверен, что это только предконцертное волнение. Новизна. Неопределённость. И странное притяжение к той силе и уверенности, что излучал Кевин. Ноа всегда был самым высоким в группе, привык смотреть на всех чуть сверху вниз. С Кевином всё было иначе. Они были одного роста и Ноа чувствовал себя… нормальным. Это было неожиданно и тревожно. За кулисами появился Ник, правая рука которого была заключена в жёсткий ортез, а было лицо бледным от боли и фрустрации. Его голубые глаза смотрели на Кевина с неоднозначной смесью благодарности и глухой ревнивой тревоги. — Он спасает нам шкуру, — произнёс Ник тихо, обращаясь больше к самому себе. — Но чёрт, как же я ненавижу наблюдать это со стороны. Ноа кивнул, его собственные пальцы непроизвольно сжались. Он знал, что Ник беспокоится не только о музыке. Он беспокоился о нём. О Ноа. О его хрупком равновесии. Ник был его скалой, его нерушимой опорой с самого детства и знал всех его демонов и все его страхи. А теперь на их территории появился кто-то новый. Кто-то, кто мог… нарушить привычный порядок их мира? Эта мысль, казалось, терзала Ника больше, чем сломанная рука. За спиной послышались шаги. Кто-то из техников проверял последние настройки, кто-то крикнул: «Минута!». Толпа за стеной взорвалась новой волной гула, и Ноа почувствовал, как привычная волна адреналина поднимается из живота, разгоняет кровь, превращает страх в то самое чувство, ради которого он выходил на сцену раз за разом. Он еще раз коснулся браслета, глубоко вздохнул и направился к выходу. Поравнявшись с Кевином, он на секунду замедлил шаг. Тот поднял голову, и их взгляды встретились. Кевин чуть кивнул. Ноа кивнул в ответ, развязал волосы и шагнул в свет. Концерт достиг кульминации. Последний аккорд прокатился громовым раскатом. Свет погас. Гул толпы перешёл в оглушительные овации. Ноа выдохнул, ощущая, как адреналин начинает сменяться ледяной усталостью, проникающей в каждую кость. Два месяца тура только начались, а демоны уже шевелились на периферии сознания, нашептывая знакомые страхи. Он потянулся за пачкой сигарет в кармане рваных джинсов. Курить хотелось неимоверно. Алкоголь и никотин были его давними щитами, его иллюзией контроля. Были его верными товарищами в бою с самим собой. Кевин сошёл со сцены, его широкая грудь вздымалась, на лбу блестел пот, но улыбка была искренней, почти мальчишеской. — Ну что, парни, справились? — его голос был низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. Он похлопал Джолли по плечу, кивнул Фолио. Его ореховые глаза встретились со взглядом Ноа. В них не было ни капли надменности или снисхождения, только тёплое, открытое признание. — Ты сегодня на высоте, Ноа. Как и всегда. Ноа почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он заставил себя задержать взгляд на Кевине, выдав свою знаменитую, ослепительную улыбку для прессы, которая так часто была его маской. — Спасибо, Кев. Ты… вписался идеально. Говорить было сложнее, чем он ожидал. Эта искренность, этот прямой взгляд… они обезоруживали. Он, все же, отвернулся, делая долгожданную затяжку и пряча дрожь в длинных пальцах. — Погрузка почти закончена! — через некоторое время прокричала их менеджер Лана, пробираясь сквозь толпу техников. Её взгляд скользнул по лицу Ноа, и в нём промелькнула тень беспокойства. Она знала его слишком хорошо. — Коттедж ждёт. Там тихо, есть терраса. Всем нужно перезарядиться. Ноа затянулся третьей сигаретой за полчаса, чувствуя, как никотин притупляет нарастающую волну усталости и тревоги. Коттедж. Тишина. Возможность остаться наедине со своими мыслями… или с демонами, которые всегда были голоднее в тишине. Он украдкой посмотрел на Кевина, который легко поднял тяжелый кейс с оборудованием, мышцы его спины играли под чёрной футболкой, плотно облегающей его мощный торс. — Поехали, — сказал он, понимая, как странно выглядит со стороны, нервно гася окурок. — Мне не терпится что-нибудь выпить и упасть лицом в подушку. Голос Ноа звучал бодро. Маска была надета. Но внутри всё сжималось от предчувствия надвигающейся темной ночи, где тени не отстанут только потому, что тур начался, и мысли о себе стали миражом. Ведь на сцене появился кто-то новый, чьё присутствие, как внезапный шторм, пробудило нечто давно забытое и пугающее. Коттедж стоил им копейки и этому было объяснение: он стоял на отшибе, в глубине лесного массива, куда добирались по разбитой гравийной дороге, петляющей между вековых сосен. Он был старым, но не ветхим — из тех домов, что строили на совесть, с толстыми бревенчатыми стенами и покатой крышей, поросшей мхом. Фасад, когда-то выкрашенный в глубокий бордовый цвет, выцвел до кирпичного, кое-где облупился, обнажая серое древо. Ставни на окнах были закрыты неплотно, и сквозь щели пробивался тусклый свет уличных фонарей, расчерчивая стены гостиной неровными полосами. Внутри пахло старой древесиной, нафталином и чем-то сладковатым — может быть, сушеными травами, разложенными по шкафам, или старыми обоями, которые впитали в себя запахи десятилетий. Полы были деревянными, широкие доски скрипели под ногами, выдавая каждое движение. В гостиной стояла массивная печь из темного камня, сложенная, казалось, без всякой системы — просто кто-то когда-то собрал валуны воедино, и они держались друг за друга по какому-то древнему, неписаному закону. Мебель была добротной, но разномастной. Потертый серый диван, в который можно было провалиться всем телом, соседствовал с венскими стульями, привезенными, наверное, из города еще в прошлом веке. На стенах висели охотничьи рога и пейзажи в тяжелых рамах — леса, озера, закаты, написанные маслом, потемневшие от времени. Лампы под оранжевыми абажурами разливали теплый, уютный свет, который, казалось, сгущал тени по углам, делая их глубже и непроницаемее. Кухня была маленькой, тесной, с низким потолком, на котором висела единственная лампочка без плафона. Пахло там газом и старой сковородой, которую кто-то забыл вымыть. Окно выходило на заросший сад, где в темноте угадывались кривые стволы яблонь и высокая, почти в человеческий рост, крапива. Веранда застекленная, но не отапливаемая, тянулась вдоль всего фасада. Там было холодно даже летом. Стекла, мутные от времени и пыли, искажали очертания террасы и сада, превращая их в размытое, акварельное пятно. В углу стоял старый плетеный стул, очевидно неудобный и слишком холодный. На нем стояла пепельница. Спальни располагались на втором этаже, куда вела крутая скрипучая лестница. Там было еще темнее, еще тише. Двери в комнаты были тяжелыми, с бронзовыми ручками, которые норовили провернуться в неподходящий момент. В каждой спальне висело по зеркалу — большие, в тяжелых рамах, которые отражали не столько лица, сколько какую-то другую, более древнюю темноту. Ноа невзлюбил это место с первой минуты. Он чувствовал, как стены давят, как потолки нависают, как каждый скрип половиц отзывается где-то в позвоночнике. Ему казалось, что дом дышит — медленно, тяжело, как больной зверь, и в этом дыхании было что-то чужое и враждебное. Но сильнее всего его перекосило при виде сада. Тот простирался за верандой, бесконечный, темный, шелестящий. Днем там, скорее всего, было сумрачно и сыро, а сейчас, ночью, сад превратился в черную стену, за которой, Ноа знал это точно, ничего не было. Только тишина. Только то, что он принес с собой. Ноа растерянно сидел на диване. Усталость была не просто физической. Она была чёрной дырой, засасывающей всё: звуки смеха превращались в гул, свет резал глаза, знакомые лица расплывались. В груди щемило знакомой, мерзкой болью. В горле встал ком, перекрывая воздух. Он впился ногтями в ладони, пытаясь заземлиться понятным телу ощущением, но туннель зрения уже сужался. Звуки отдалялись, заменяясь нарастающим гулом собственной крови в висках. — Эй, брат? — голос Джоли прозвучал словно сквозь вату. — Ты как? Что-то ты бледноват и с зеленцой. А нечего было выкуривать пачку за раз, да ещё и нас травить! — Джолли расплылся в улыбке. Вокруг послышались смешки. Ноа резко вскочил, чуть не опрокинув стоявшую рядом кружку. Его высокое, худощавое тело напряглось как струна. — Воздуха не хватает. Выйду на минуту, проветрюсь. — выдавил он хриплым, неестественно высоким голосом, стараясь сохранить остатки контроля. Сейчас ему нужно было побыть одному. Всего пять минут. Просто выровнять дыхание. Не глядя ни на кого, Ноа метнулся на веранду, а затем к французским окнам, ведущим на террасу и дальше. Шагнул в черноту того самого ночного сада, которого сторонился со всем возможным упрямством, в третий раз за вечер закуривая в доме, в то время как все остальные при первой же возможности отправлялись наслаждаться свежим воздухом на террасу. Затормозил на ступеньках. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Сердце колотилось как бешеное, грудная клетка казалась слишком тесной, ощущаясь железным обручем. Ноа прислонился к перилам, вцепившись в холодное дерево, и попытался сделать вдох. Глубокий, полный, такой, какой он делал перед выходом на сцену. Не получилось. Воздух входил маленькими, рваными глотками, не добираясь до легких, застревая где-то в горле. Ноа знал это чувство. Знал его запах, его вкус, его липкую, холодную хватку. Паника поднималась из глубины, как черная вода из колодца, заливая сознание, стирая границы между прошлым и настоящим. «Только не сейчас», — с отчаянием подумал он. — «Почему это всегда происходит вот так». Он попытался сосредоточиться на чем-то конкретном. На мокрых досках под ногами. На шорохе веток. На каплях воды, повисших на перилах. Но мир распадался, дробился на осколки, каждый из которых был слишком острым, слишком темным, слишком громким, слишком пугающим. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Ноа чувствовал, как оно бьется о ребра, словно птица о прутья клетки. Дыхание сбилось окончательно, превратившись в короткие, судорожные всхлипы, которые он не мог контролировать. Он сжал перила так сильно, что костяшки побелели, и закрыл глаза. — Нет, — прошептал Ноа в темноту. — Нет, нет, нет. Он не знал, кому это говорил. Себе самому. Этому миру, который вдруг стал слишком тесным, слишком давящим, слишком реальным. Или шепоту в своей голове. Грудная клетка сжалась еще сильнее. Ноа чувствовал, как спазм поднимается от диафрагмы к горлу, как перекрывает дыхание, как легкие отказываются работать. Он знал, что это обман. Но тело не слушалось. Тело помнило тот раз, когда он действительно не мог дышать. Пневмоторакс. Трубка между ребер. Белый потолок больницы и голос врача: «Еще немного — и мы бы не успели». — Задохнусь. Сейчас задохнусь. Он спустился по ступенькам и шагнул в тень. Подальше от чужого веселья и яркого света из окон. Шатаясь, прислонился спиной к ближайшей холодной стене коттеджа, зажмурившись, и сполз вниз. Пальцы судорожно сжали прядь волос. В голове пульсировала одна мысль: «Я не справлюсь. Я никогда не справлюсь». Он не слышал, как открылась дверь. Не видел, как Кевин, оторвавшись от тихого разговора с Брайаном, проводил его взглядом, нахмурив густые брови и смахнув с лица прядь светлых волос. Не заметил мгновенной оценки ситуации в карих глазах, привыкших легко читать напряжение в людях. Кевин тактично оставил Брайана, который уже вполуха слушал Дэвиса, а сам двинулся следом, без лишней спешки, но и без промедления. — Ноа? — голос Кевина был низким, спокойным, как глубокое озеро после шторма. Он остановился в паре шагов, не вторгаясь в личное пространство, которое Ноа сейчас так отчаянно защищал. — Ты здесь? Ноа вздрогнул, как от удара. Он не ожидал, что за ним выйдет именно он. Не Ник, который знал все его триггеры и мог успокоить одним взглядом, а этот новый, чужой, огромный человек. Страх сжал горло ещё сильнее. Он попытался что-то сказать, но издал только сдавленный стон, отчаянно качая головой, пряча лицо в ладонях. Руки дрожали. — Понимаю, звучит как издевательство, но расслабься. Насколько можешь, — сказал Кевин мягко, без всякого осуждения. Его лицо в свете луны казалось высеченным из камня, но выражение его было мягким. — Дыши, Ноа. Просто попробуй дышать. Никто не тронет. Никто не подойдёт ближе, пока ты не скажешь. Он медленно опустился на корточки, чтобы быть ниже, уменьшая тем самым свою внушительную массу. — Слышишь мой голос? Сосредоточься на нём. Я здесь. Ты в безопасности. Стена сзади, земля под ногами. Ничего не случится. Его слова текли ровно, ритмично. Он не требовал ответа, не задавал вопросов. Просто присутствовал. Ноа сквозь пальцы увидел его — огромного как гора, но сидящего так смиренно на холодной земле, мужчину в простой чёрной футболке, обтягивающей мощные плечи и бицепсы, покрытые густой паутиной татуировок. Этот контраст — очевидная сила и такая осторожная деликатность — зацепил что-то внутри Ноа, пробиваясь сквозь панический туман. — Не… не могу… — прохрипел Ноа, чувствуя, как слёзы жгут веки. Стыд смешивался со страхом. Он ненавидел эту слабость, эту уязвимость. — Воздух… не идёт… — Можешь, — уверенно, но без давления сказал Кевин. — Это просто паника. Она обманывает тебя. Твои лёгкие в порядке. Сердце бьётся сильно, но оно крепкое. Ты не умираешь. Попробуй со мной. Вдох… медленно… через нос… Он сам сделал преувеличенно медленный, глубокий вдох, его широкая грудь поднялась. — Задержи. Затем выдох… через рот… как будто задуваешь свечу… Ноа, стиснув зубы, попытался подражать. Первая попытка сорвалась в спазме. Вторая была чуть длиннее. Третья… Он почувствовал, как холодный воздух, пахнущий хвоей и влажной землёй, всё же проник в лёгкие. Губы Кевина шевелились почти беззвучно, подбадривая его. Ноа закрыл глаза, сосредоточившись только на этом низком голосе и на попытках контролировать дыхание. Минута. Другая. Железный обруч на груди начал ослабевать, рывки дыхания становились реже, глубже. — Молодец, — всё также тихо похвалил Кевин, когда Ноа наконец открыл глаза, выглядя измождённым, но уже не задыхающимся. Бледность понемногу отступала. — Как сейчас? — Лучше, — пробормотал Ноа, отводя взгляд, который упал на собственные руки, всё ещё слегка дрожащие. Рядом с мощной, покрытой тату рукой Кевина, лежавшей на его колене в метре от Ноа, его собственные пальцы казались ещё более хрупкими, почти эфемерными. Лапша. Воспоминание о старом школьном прозвище в очередной раз резануло что-то внутри. Но странно, рядом с этой брутальной силой он не чувствовал себя ущербным. Скорее… защищённым. — Спасибо, что… что не оставил. — Не за что, — Кевин поднялся с корточек с удивительной легкостью для своего роста и комплекции. Он стоял, возвышаясь над Ноа. — Хочешь вернуться? Или ещё побыть здесь? — Ещё… немного, — Ноа почувствовал, как дрожь возвращается, но теперь это была дрожь опустошения после бури. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться. Вечерний холод проникал под тонкую ткань его серой футболки. Кевин не торопил. Он кивнул, прислонившись к стене рядом, но сохраняя дистанцию. Достал пачку сигарет, ловко стукнул ею по костяшкам пальцев, выбил одну. Предложил Ноа молча. Тот машинально взял. Кевин с тихим щелчком поднёс огонь к Ноа, затем подкурил себе. Вспыхнувшее пламя осветило его лицо — резкую линию скул, густые тёмные брови, карие глаза, внимательные и спокойные. Ноа затянулся, горький дым заполнил лёгкие, принося ложное, но знакомое успокоение. Он закашлялся — глухо, с хрипотцой. — Курить после панички, конечно, не лучшая идея, — заметил Кевин спокойно, делая свою затяжку. Дым струился в холодный воздух. Голос его был лишён упрёка, только констатация факта. Ноа хмыкнул, смотря на тлеющий кончик сигареты. — Знаю. Но есть ощущение, что это помогает. Помогает заглушить мысли. Помогает не чувствовать. — Есть способы получше, — Кевин бросил взгляд на него — Может, попробуем бросить вместе? До того, как тур закончится. Соревновательный дух и всё такое. В его глазах мелькнула искорка чего-то, что могло быть вызовом или… поддержкой. Ноа удивлённо посмотрел на него. Это предложение было настолько неожиданным, личным, что застало врасплох. — Думаешь, справимся? — спросил он с тенью иронии, но в голосе прозвучала искренняя заинтересованность. — Я справлялся с вещами и посложнее, — ответил Кевин просто. Его взгляд скользнул по своим татуированным предплечьям, и Ноа понял, что он имеет в виду не только курение, а что-то куда более личное. — Что скажешь? Вопрос повис в воздухе. Ноа посмотрел на свои длинные пальцы, на сигарету между ними. Потом поднял глаза на этого большого, таинственного человека рядом, который пришёл за ним в темноту и не стал лезть в душу, а просто помог ему прийти в себя. — Не знаю, — честно ответил Ноа. Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок, затушив его ботинком. — Но… возможно, стоит попробовать. Кевин молча кивнул, и уголок его рта под усами тронула едва заметная улыбка.