OUT OF FOCUS

Прошло несколько дней после взрывоопасного разговора. Ноа и Ник избегали друг друга с почти болезненной старательностью. Они обменивались необходимыми фразами по поводу работы, но личные разговоры умерли. Ноа чувствовал себя виноватым, но любая попытка заговорить натыкалась на стену его собственного страха и упрямства. Лана как мудрый дипломат пыталась навести мосты. — Дай ему время, — сказала она Ноа, застав его одного на кухне за бесконечным кручением пустого стакана в руках. — Он не зол на тебя. Он десятилетие играл роль твоего щита, и теперь ему больно и страшно от мысли, что этот щит больше не нужен. Это как отнять у ребенка любимую игрушку. Только ты не игрушка, а он давно вырос. Ноа молча кивнул. Он понимал это умом, но сердце его сжималось от обиды. Он нуждался в поддержке, а не в очередном уроке терпения. И именно в этой вакуумной изоляции его все сильнее затягивало к Кевину. Тот не давил, не требовал откровений. Он просто был рядом. Его присутствие было тихой гаванью в шторме. И чем больше Ноа избегал Ника, тем чаще он оказывался в этой гавани. Однажды вечером они засиделись в студии вдвоем. Остальные разошлись. Кевин копался в настройках баса, а Ноа сидел на диване, уставившись в темный экран монитора, погруженный в свои мысли. — Спишь? — раздался спокойный голос Кевина. Ноа вздрогнул. — Нет. Просто… думаю. Кевин отложил гитару, повернулся к нему на стуле. Его лицо в тусклом свете рабочей лампы казалось особенно выразительным. — О Нике? Ноа кивнул, не в силах лгать. — И о многом другом. Кевин помолчал, изучая его. — Знаешь, я тебе завидую в каком-то смысле. Ноа фыркнул. — Прямо сейчас? Серьезно? — Серьезно. У тебя есть человек, который готов на стену лезть из-за тебя. Которому не все равно, даже если ты считаешь, что он дурак делает все не так. — Кевин откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным. — У меня такого не было. Вообще. Это заявление повисло в воздухе, тяжелое и неожиданное. Ноа смотрел на него, ожидая продолжения. — Папа рано погиб. Разбился на байке. Мама долгое время пыталась просто не сломаться сама. Брату было так же хреново, как и мне. В школе надо мной издевались, — Кевин говорил ровно, без жалости к себе, как будто рассуждая о погоде. — Я был толстым, неуклюжим, не умел общаться. Классический ботаник-изгой. Друзей не было. Только выдуманные миры в комиксах и играх. Он провел рукой по своим татуированным предплечьям. — Вот это все… это не для красоты. Вернее, не только. Это чтобы скрыть шрамы. И растяжки. После того, как я сильно похудел, осталась дряблая кожа. И шрамы… от того, как я пытался справиться с болью. Не лучшим образом. А ещё это история. Не просто рисунки. Ноа замер, перестал дышать. Он знал общие черты из интернета, но не эти жуткие детали. — Я думал о суициде, — продолжил Кевин, глядя куда-то в пространство за спиной Ноа. — А кто бы не думал? Было так… одиноко. Казалось, никто никогда не увидит за этим уродством и неуклюжестью человека. Казалось, что я навсегда останусь тем жирным парнем, над которым все смеются. Он посмотрел прямо на Ноа, и в его глазах была не боль, а какая-то странная, горькая ясность. — Поэтому я понимаю, что ты чувствуешь. Не полностью, конечно. Но ту самую яму, в которую падаешь, когда кажется, что ты сломан и никому не нужен. И как отчаянно цепляешься за любую соломинку, которая может оказаться прочной. Я не говорю, что мне хуже, чем тебе. Я просто говорю то, что чувствую. Ноа сидел, не двигаясь. Его собственные сегодняшние проблемы вдруг показались ему мелкими и незначительными рядом с этой исповедью. И в то же время он почувствовал невероятную близость. Кевин доверял ему самое темное, самое уязвимое. Хотелось ответить тем же. — Я… — голос Ноа сломался. Он сглотнул. — Мой отец… тот, кого я считал отцом… погиб в аварии. А я выжил. А потом был пневмоторакс. — Он бессознательно провел рукой по груди, где под татуировками скрывался шрам. — Иногда мне до сих пор кажется, что я не могу дышать. Как тогда. Врачи сказали, что это психосоматика. Паника. Он закрыл глаза, продолжал, почти шепотом: — А потом мать вступила в новые отношения. Он… он не трогал меня. Но взглядами… шутками… Он делал так, что я чувствовал себя грязно. Никогда не знаешь, где грань. Кажется, ничего не произошло, а тебе плохо до тошноты. А мать… мать не хотела ничего видеть. Говорила, что я фантазирую. Что я привлекаю к себе внимание. Ей не было до меня дела пока в доме был мужик. У прочих родственников была своя жизнь. Бабушка — единственная, кого я хочу помнить. Слезы подступили к горлу, но он с силой сглотнул их. — Я ушел к Нику. Его семья фактически стала моей. Но эта мысль… что я какой-то неправильный, испорченный… она осталась. Что я притягиваю к себе всякое дерьмо. Что я сам виноват. Что я сам дерьмо и заслуживаю всего этого. И когда у меня начинаются эти ебаные панички… мне кажется, я снова там. В той машине. Или в том доме. В больнице. И я задыхаюсь. На сцене то же самое. Если я чувствую себя некомфортно, я могу провалиться в любой момент. Возможно Ник прав. Я — чёртова хрустальная ваза. И я ненавижу это. Он рискнул взглянуть на Кевина. Тот слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным, полным внимания. В его взгляде не было ни капли жалости, которую так ненавидел Ноа. Было понимание. — Поэтому я бью эти дурацкие татуировки, — Ноа слабо улыбнулся. — Чтобы скрыть шрам. И чтобы… чтобы контролировать боль. Боль от тату-машинки можно контролировать. Она лучше, чем та, что внутри. — Да, — тихо согласился Кевин. — Я знаю. Они сидели в тишине несколько минут. Груз откровений висел в воздухе, но он не давил. Наоборот, было ощущение, будто они сняли с себя тяжелые, мокрые плащи и наконец могут распрямить спины. — Спасибо, — наконец выдохнул Ноа. — Что рассказал. — Спасибо тебе, — ответил Кевин. — За доверие. Его взгляд был теплым и настолько прямым, что Ноа почувствовал, как по его щекам ползут алые пятна. В этот момент он понял, что это не благодарность. И не требование изголодавшейся души. Это было что-то другое. Более глубокое и пугающее. — Я не знаю, что делать, — признался Ноа, смотря на свои руки. — С Ником. Со всем этим. — Ничего не делай, — не задумываясь ответил Кевин. — Просто будь. Дай время себе. И ему. Все уладится. А я… — он сделал паузу, — я никуда не денусь. Эти слова прозвучали тихо, но нерушимо. Ноа посмотрел на него и увидел не просто привлекательного мужчину, а человека. Со своей болью, своими шрамами, своей силой. И его притяжение к Кевину приобрело новый, тревожный оттенок. Это было уже не бегство от себя, а движение навстречу кому-то, кто понимал его без слов. Он улыбнулся, впервые за долгие дни — по-настоящему, без напряжения. — Ладно. Пойдем, а то тут заночуем. Они вышли из студии в ночную тишину. И Ноа почувствовал, что тяжесть в груди, которую он таскал годами, стала чуть-чуть меньше. Как будто он нашел того, кто готов был нести ее с ним. Жизнь тура не останавливалась. Она текла своим чередом, заполняя паузы бытовыми ритуалами, которые объединяли коллектив. На следующее утро кухня была полна привычного хаоса. Джолли, как главный по завтраку, устроил на плите настоящее сражение с беконом и яичницей, громко ругаясь на брызгающее масло. Фолио, уткнувшись в телефон, зачитывал вслух самые абсурдные заголовки новостей, вызывая хохот или возмущённые возгласы. Ноа сидел в углу, медленно потягивая кофе и наблюдая за этим спектаклем. Он чувствовал себя чуть более цельным после вчерашнего, но вид Ника, молча пробирающегося к кофемашине, снова заставил его внутренне сжаться. Они обменялись кивками — быстрыми, формальными — и Ноа с облегчением погрузился в наблюдение за Джолли. — Эй, шеф, твой бекон уже не жарится, а кремируется, — прокомментировал Фолио, не отрываясь от экрана. — Молчи, критик! — огрызнулся Джолли, лихо подбрасывая сковороду. — Это фирменная корочка! А ты вчера свою лапшу до состояния каши разварил. Этот бессмысленный, братский троллинг был как бальзам. В нём была нормальность. Предсказуемость. Вошла Лана с папкой в руках. — Всем привет! Напоминаю, сегодня у нас интервью с местным журналом в три. И, Ник, тебе в пять к физиотерапевту, я тебя отвезу. — Я сам могу, — буркнул Ник, наливая себе кофе. — Нет, не можешь, — парировала Лана с мягкой непреклонностью. — Ты на обезболивающих, за руль нельзя. Не спорим. Ник вздохнул, но не стал возражать. Лана была тем цементом, что скреплял их всех, особенно когда мужские амбиции и обиды грозили всё разрушить. Ноа поймал её взгляд и увидел в нём одобрение. Радость тому, что он здесь, с ними, а не забился в углу. Он слабо улыбнулся в ответ. Позже, днём, пока Ник уехал с Ланой, а Джолли и Фолио отправились исследовать город, Ноа застал Кевина в гостиной. Тот сидел на полу, окружённый деталями от своего баса, с инструментами в руках. — Регулировка мензуры, — объяснил он, заметив интерес Ноа, так, словно тот ничего в этом не понимал. — От вибрации на сцене сбивается. Ноа присел напротив, наблюдая за точными, уверенными движениями его рук. Это было гипнотично. Не было нужды говорить. Они просто находились в одном пространстве, и этого было достаточно. — Хочешь помочь? — предложил Кевин, протягивая ему маленькую отвёртку. Ноа колебался секунду, потом взял инструмент. Его собственные пальцы, такие длинные и неуклюжие для мелкой работы, нашли точку опоры под спокойным руководством Кевина. Тот объяснял просто и чётко, без снисходительности. В этот момент дверь распахнулась, и вернулись Джолли с Фолио, нагруженные пакетами. — Смотрите, кого мы нашли! — крикнул Джолли, доставая из пакета огромного плюшевого осьминога в рокерской куртке. — Тебе пару, Ноа! Чтоб не скучно было! Такой же интроверт, как ты. Все рассмеялись. Нелепый подарок был жестом. Попыткой вернуть всё на круги своя. Ноа принял осьминога с ухмылкой и даже посадил его рядом на диван. Вечером после интервью и возвращения Ника, они все вместе свалились в гостиной перед телевизором с пиццей. Смотрели какой-то дурацкий боевик, комментировали спецэффекты, спорили о сюжете. Ник сидел в кресле, немного отстранённо, но хотя бы был с ними. Ноа чувствовал, как лёд понемногу тает. Он не смотрел прямо на Ника, но пару раз поймал его взгляд на себе — уже не гневный, а скорее усталый и задумчивый. В один из моментов, когда на экране началась особенно нелепая сцена погони, Ноа невольно рассмеялся, и его смех неожиданно совпал со смехом Ника. На секунду их взгляды встретились, и в глазах Ника мелькнуло что-то привычное — тень старой, братской теплоты. Миг — и он снова смотрел в экран, но что-то уже сдвинулось. Перед сном Ноа стоял на улице, куря в одиночестве. К нему вышел Кевин. — Неплохой день, — констатировал он, прислоняясь к перилам рядом. — Да, — согласился Ноа, выдыхая дым. — Было... нормально. Он имел в виду не боевик и не пиццу. Он имел в виду это хрупкое, едва уловимое ощущение, что трещина между ним и остальным миром, может быть, начала потихоньку затягиваться. Благодаря дурацкому осьминогу, пригоревшему бекону и простому умению быть рядом, не требуя ничего невозможного. — Завтра, — сказал Кевин, глядя на луну, — если захочешь, можем пробежаться с утра. Не тренировка. Просто пробежка. Ноа посмотрел на него и кивнул. — Да. Думаю, я готов. Он затушил сигарету и пошёл внутрь, чувствуя, как холодный ночной воздух наполняет лёгкие. Дорога обещала быть долгой. Во всех смыслах. Следующие несколько дней текли медленнее, но с новым, едва уловимым ритмом. Утром Ноа, к собственному удивлению, не проспал. Он встретил Кевина у входной двери в спортивных штанах и толстовке, нервно теребя манжеты. — Не бойся, я не загоняю, — усмехнулся Кевин, словно читая его мысли. Пробежка была не тренировкой, а скорее медитацией. Они бежали по пустынным утренним улицам в тишине, нарушаемой лишь ритмичным шумом их дыхания и пением ранних птиц. Ноа, не привыкший к таким нагрузкам, быстро запыхался, но Кевин не ускорялся, подстраиваясь под его темп. Они не разговаривали, но когда Ноа споткнулся о трещину в асфальте, сильная рука Кевина мгновенно поддержала его за локоть, не давая упасть. И так же мгновенно отпустила. Это простое, уверенное прикосновение не вызвало паники, лишь короткую вспышку тепла. Возвращались они мокрыми от пота, но с ясными головами. На кухне их ждал Джолли, уже вовсю готовивший омлет. — О, наши марафонцы! В душ и за стол! — крикнул он. — Успели понаворачивать круги, пока нормальные люди спят? — Ты вон какой бодрый, а значит, тоже ненормальный, — парировал Кевин, легко уворачиваясь от летящей в него салфетки. Ник сидел за столом, пил кофе и смотрел в окно. Когда они вошли, его взгляд скользнул по ним, задержался на раскрасневшемся лице Ноа, но он ничего не сказал. Молчание было не враждебным, а усталым. Ноа почувствовал лёгкий укол вины, но затем вспомнил слова Ланы и выдохнул. Он кивнул Нику и сел напротив, принимая от Джолли тарелку с омлетом. Репетиции стали другими. С Ником ещё нельзя было играть полноценно, но он сидел со всеми вместе, слушал, делал замечания. И вот что было новым: Ноа стал чаще обращаться к Кевину. — Кев, как думаешь, здесь бас мог бы быть агрессивнее? — спрашивал он, и в студии на секунду повисала тишина. Раньше такой вопрос он адресовал бы только Нику. Кевин, не поднимая глаз от грифа, кивал. — Можно сделать акцент на даунстоке. Попробуем. И они пробовали. И это работало. Ник сначала напрягался, его пальцы барабанили по подлокотнику кресла. Но однажды, когда они отыграли особенно удачный кусок, он невольно хмыкнул: — Да, так лучше. Звучит мощнее. Это была не похвала, а профессиональная констатация. Но и это было прогрессом. Однажды вечером Фолио предложил сыграть в Марио Карт. Устроили чемпионат. Подключили геймпады, расселись по дивану. Возникла неразбериха, крики, смех. Ноа, в последнее время не самый азартный в играх, на этот раз втянулся с неожиданным жаром. Они с Фолио столкнулись на трассе, их машинки перевернулись, и Ноа рассмеялся таким искренним, лёгким смехом, которого не слышали от него очень давно. — Глотайте пыль! — прокричал Джолли, обходя их всех с запасом. — Вот это тактика! — восхитился Ноа, его нога нечаянно столкнулась с ногой Кевина. Он не отдернул её сразу, позволив этому мимолетному контакту продлиться на секунду дольше. Ник наблюдал за этим со стороны, с кружкой чая в руках. Он не играл, ссылаясь на больную руку. На его лице была сложная гримаса — отстранённая, но не злая. Словно он наблюдал за пьесой, где его роль сократили. Перед сном Ноа снова вышел покурить. Он стоял, глядя на звёзды, когда дверь скрипнула. Он обернулся, ожидая увидеть Кевина, но это был Ник. Они постояли в тишине. Плечом к плечу, как раньше, но между ними висела невидимая стена. — Рука лучше? — наконец спросил Ноа, глупо тыча сигаретой в пепельницу. — Да. Врач говорит, скоро смогу играть понемногу. Молчание затянулось. — Лана права, — вдруг сказал Ник, не глядя на него. — Я... я не умею по-другому. Для меня забота — это контроль. Потому что иначе... иначе всё летит в тартарары. Ноа кивнул, глядя на тлеющий кончик сигареты. — А для меня... самостоятельность — это одиночество. Потому что иначе ты расслабишься и тебя проглотят. Это не нужно объяснять. Они впервые говорили на одном языке. Без обвинений, без крика. — Я не хочу, чтобы ты был один, или чтобы у тебя были только мы, — тихо проговорил Ник. — Я знаю, — ответил Ноа. — И... я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя вычеркиваю. Ник тяжело вздохнул. — Ладно. Дай я просто постою тут. Пока ты куришь эту свою гадость, которую я бросил два месяца назад. И они ещё долго стояли. Не как раньше — легко и просто. А как два уставших солдата после боя, которые ещё не знают, как жить в мире, но уже сложившие оружие.