Пять минут. Пожалуйста.

      Раннее утро. Будильник заорал в 5:00.

      Гэвин ударил по нему со сна, промахнулся, сбил стакан с тумбочки. Тот покатился по ковру – не разбился, но вода растеклась лужей. Он застонал, зарылся лицом в подушку. Второй звонок – через девять минут. В этот раз дозвонился. Встал.       День уже начинался плохо. Не из-за события. Из-за мелочей.       Телефона на тумбочке не было – пришлось шарить рукой по полу, по кровати, под подушкой – не нашёл. Часы на запястье показывали вчерашнее время – остановились. Запасные на кухне – сели. Он даже не знал, сколько сейчас.       На кухне ударился мизинцем о ножку стола – выругался сквозь зубы, опёрся руками о столешницу, потряс ногой. Боль тупая, противная.                    Настроения не было никакого. Ноутбук на столе был открыт – со вчера. Гэвин плюхнулся на стул, поводил пальцем по сенсорной панели. Экран моргнул, засветился. Батарея – на последнем издыхании, 4%. Время на экране: 5:40.       — Твою мать, — выдохнул он, подключил зарядку.       Слишком рано. Поэтому он чувствовал себя так, будто не спал вовсе. Зачем только поставил.. Закатил глаза, открыл Telegram. Нужно позвонить на свой телефон, чтобы найти его в квартире, но сначала – проверить, нет ли чего от Фаулера.

Одно сообщение в архиве.

      Гэвин зацепился взглядом. Не знал, почему. Непрочитанные сообщения – не редкость. Спам, старые чаты, бывшие коллеги. Он почти пролистнул.       Но что-то щёлкнуло внутри. Он открыл архив.

(Отец Ричард.) — 1 непрочитанное.

      Сердце пропустило удар. Гэвин перестал моргать.       Зачем отцу писать? Они не в самых хороших отношениях. Нет. Они в ужасных отношениях. Таких, о которых не говорят вслух. Таких, которые не лечат.       Он долго буравил взглядом аватарку отца. Серый квадрат с чёрной точкой – стандартная заглушка. Ричард Рид никогда не заморачивался фото.       В голове пронеслись мысли – одна страшнее другой.       «Зачем ты написал именно сейчас? Неужели что-то случилось? Сторчался? Умер наконец-то?»       Гэвин физически поморщился. Не потому, что желал отцу смерти – нет. Просто Красный лёд дома был обычным делом. И вспышки ярости. И вечно сжатые кулаки на кухонном столе. Всё как у всех. Он не жаловался.       Но взрослый мужик, а до сих пор избегает отца – позор. Мог бы давно всё решить. Удалить номер. Забыть. Вычеркнуть половину родственников. Не мог. Что-то липкое, тёплое и отвратительное одновременно держало его. Привязанность. Они ведь всё ещё семья. А решение изолироваться – слишком... радикальное.       — Хватит, — сказал он вслух. И открыл чат.

Сжал челюсть. Напряг руки.

Отец Ричард, вчера, 23:40: «Привет, сын. Знаю, что мы никогда нормально не общались, но мне придётся тебе кое-что сказать. Моника и Барри разбились. Мне жаль. Похорон не будет.»

Тишина.

      Гэвин прочитал один раз. Второй. Третий.       Моника – мать. Хорошая женщина. Гэвин почему-то старался её избегать. Может, было слишком больно. Может, скверный характер. А может, он просто мудак, который не может найти оправдание своему молчанию. Она мертва.       Барри – старший брат. Они поссорились на днях. Глупость. Нелепая ссора из-за того, что Барри забыл про их встречу. Гэвин наговорил лишнего, бросил трубку. А теперь Барри мёртв, и прощения просить не у кого.

Воспоминания хлынули сами.

      Как Барри всегда прикалывался – так, как делают старшие братья. Как защищал в школе. Как стоял горой, даже когда Гэвин был неправ. Как обнимал, когда тот дрожал от грозы под одеялом. Как научил разбираться в машинах – с терпением, которого у Ричарда никогда не было. Как привил привычки, шутки, манеру общаться. Как сам плакал – и улыбался при этом, глупо, виновато.       Идиот. Полнейший идиот. Самый лучший старший брат.       Не идеальный. Иногда срывался. Иногда вёл себя грубо. Но всегда извинялся. От этого и лучший.       Гэвин замер. Перечитал сообщение отца ещё раз.       В голове – каша. Вопросы, на которые нет ответов. Воспоминания, которые душат. Горечь от того, что не успел. Не сказал. Не помирился.       Слёзы пошли незаметно. Он даже не почувствовал, когда это началось.       Всё перестало существовать. Есть только это сообщение и море сожаления, вины, отчаяния. Море в котором он утонул.

Минута. Две.

      Пустой дом. Раннее утро. Квартира, в которой убираются редко, но заметно – не грязно, просто... одиноко. В тишине раздаются всхлипы. Не громкие. Невероятно тихие. Будто слёзы пытаются удержать. Будто есть ещё шанс, что это неправда. Что никто не умирал. Что Гэвин ещё может попросить прощение. Поговорить.

Нет.

      Солнце холодное, осеннее, пробивается в окно. Дождливое. За столом сидит парень. Перед ним ноутбук. Он плачет. Содрогается. Пытается остановить слёзы – утирает рукавом, шмыгает носом, поджимает губы. Из горла вырывается тихий, болезненный скулёж. Опирается локтями о край стола, судорожно выдыхает, закрывает лицо руками. И снова слёзы. И снова.

8:15.

      Будильник. Через тридцать пять минут выходить на работу.       Гэвин дёрнулся. Слёз уже нет – только красные, опухшие глаза и мокрые дорожки на щеках. Он утёр лицо ладонью, грубо, почти больно. Посмотрел на чат. Не стал перечитывать. Он написал ответ: «Почему не будет похорон? Когда именно они погибли и как? Авария?»       Отец прочитал. Не ответил. Вышел из сети.       Гэвин нахмурился, зло цокнул языком.       «Придётся с ним пообщаться, чтобы выудить инфу. Надеюсь... Лучше бы умер он, а не...»       Мысль оборвалась. Слишком жестокая. Слишком страшная.       Лицо на мгновение изменилось – брови домиком, губы в тонкую линию. Он помотал головой, силой провёл по лицу, захлопнул ноутбук.

Нет. Сейчас — работа. Только работа.

      Он встал, прошёл в ванную. Включил холодную воду, умылся, посмотрел на себя в зеркало.       Красные глаза. Опухшие веки. Следы, которые не скрыть.       — Господи, — прошептал он. — Как я поеду в таком виде?       Сполоснул лицо ещё раз. Холодно. До боли. Освежает. Позволяет забыть что ты тонешь – на мгновенние.

***

Участок. 9:30.

      Фаулер раздавал дела. Гэвин сидел с краю, скрестив руки, красные глаза прятал за тёмными очками. В помещении – ни солнца, ни яркого света. Выглядело так будто гэвин идиот, либо не выспался и пытается это скрыть.       — Рид, ты слушаешь? — Фаулер повысил голос.       — Да, — Гэвин даже не повернул голову. — Ограбление на Джефферсон, два свидетеля, камеры не работают. Что тут слушать?       — Я не закончил.       — А я закончил. — Гэвин встал, забрал папку со стола начальника и вышел, не оглядываясь.       Хэнк переглянулся с Коннором. Коннор поднял бровь. Хэнк пожал плечами: «сам не знаю, он всегда такой».       Фаулер провёл рукой по лицу.       — Андерсон, ты с ним сегодня?       — Не дождётесь.—Хэнк поднял руки и кратко покачал головой.       — Тогда пусть Коннор подстрахует.       Коннор кивнул. Хэнк хотел возразить, но не успел – Коннор уже вышел вслед за Гэвином.

В машине по пути на место преступления. 09:50

      Гэвин вёл. Коннор сидел рядом. Всю дорогу – молчание. Не радио, не разговоров, даже дыхание Гэвин старался сделать незаметным.       — Детектив Рид, — начал Коннор.       — Нет.       — Я ещё не спросил.— LEG на мгновенние стал желтый.       — Ответ всё равно нет. Заткнись. Дай сосредоточиться.       Коннор помолчал две минуты. Потом сказал:       — У вас покрасневшие глаза. Возможно, конъюнктивит. В аптечке есть капли.       Гэвин резко нажал на тормоз – прямо посреди улицы. Сзади засигналили. Он не обернулся.       — Слушай сюда, пластиковая хрень. — Голос тихий, но каждый звук – как по стеклу. — Я не болен. Я не устал. И мне не нужны твои.ёбаные.капли. Ты меня понял? Ты робопок, а не няня.       — Понял, — спокойно ответил Коннор. — Вы хотите, чтобы я делал вид, что не замечаю очевидного?       — Я хочу, чтобы ты делал свою работу. А свою работу я делаю сам.       Гэвин нажал на газ. Машина рванула с места.

На месте преступления. 10:15

      Обычный магазин на углу. Разбита витрина, сейф вскрыт грубой силой. Владелец – пожилой мужчина – сидел на тротуаре под одеялом, его дочь плакала рядом.       Гэвин вышел из машины, надел перчатки. Посмотрел на разбитое стекло, на следы на асфальте.       — Двое, — сказал он вместо приветствия. — Один крупный, бил витрину. Второй – ниже ростом, работал с сейфом. Ушли пешком, потому что машину бы заметили камеры на перекрёстке.       Коннор подошёл ближе.       — Откуда вы знаете, что двое?       — Следы, — Гэвин кивнул на землю. – Разный вес, разная глубина. Крупный топтался у витрины, мелкий – у сейфа. Не тупи.       Коннор присел, просканировал.       — Вы правы. Два разных рисунка подошвы. — Он поднял голову. — Это впечатляет. Вы заметили за три секунды.       — это детектив и обязан делать, ии-шный — огрызнулся Гэвин, но в голосе не было привычной язвительности. Только усталость. — Иди опроси свидетелей.       — Владелец уже дал показания по рации.       — Я сказал – иди опроси. — Гэвин посмотрел на него в упор. Видно только стекла черных очков.— топай от сюда и дай мне делать работу.       Коннор кивнул и отошёл.       Гэвин остался у разбитой витрины. Опустил голову, прикрыл глаза на секунду. Плечи дрогнули – один раз. Потом он выпрямился, достал телефон. Написал отцу ещё одно сообщение: «Ты ответишь или мне приехать?» Отец прочитал. Не ответил. Гэвин убрал телефон, сжал челюсть и продолжил работать.

Парковка. 14:00.

      Гэвин припарковался. Рывком заглушил двигатель. Даже не посмотрел на Коннора – достал телефон, проверил экран. Ничего нового от отца. Конечно.       Коннор всё ещё сидел на пассажирском. Не выходил. Просто сидел и смотрел.       Гэвин замер. Повернул голову. Взгляд – ожидающий, раздражённый, усталый до звонка в ушах.       — Вы кажется раздражены, — сказал Коннор спокойно. — Хотите об этом поговорить?       Гэвин выдохнул. Криво, зло усмехнулся.       — О, конечно, хочу поговорить. — Сарказм растекался по каждому слову, как кислота. — А ещё я хочу взять тебя за шкирку – и выкинуть из своей машины.       Он говорил это с самой открытой, самой издевательской улыбкой, которая даже не касалась глаз. Потом улыбка погасла.       — Вон отсюда.       LED-панель Коннора мигнула оранжевым – на секунду, не больше. Потом медленно вернулась к синему. Коннор опустил взгляд, поджал губы – почти по-человечески виновато.       — Извините, детектив Рид.       Он вышел из машины. Закрыл дверь – тихо, аккуратно. Пошёл к участку, не оборачиваясь.       Гэвин проводил его взглядом.       — Просто идиот, — пробормотал он, но без огня. Просто так. Для порядка.

Остался один.

      Достал телефон. Зашёл в переписку с отцом. Снял очки – положил на торпедо.

      И тут экран моргнул.

Отец Ричард, сейчас: «Жду тебя дома. Поговорим. В 23:30. И не опаздывай, как в прошлый раз.»       Гэвин нахмурился. Поморщился, будто от боли. Дыхание сбилось.       — В каком ещё смысле «жду тебя дома»? — прошептал он. — Ни за что. Нет. Никогда в жизни. НЕТ.

Но он знал. Знал, что пойдёт.

      Несмотря на нежелание видеть отца. Несмотря на всё. Потому что нужны были ответы. Потому что другого способа узнать, что случилось с матерью и Барри, не было. За это он себя ненавидел.       Гэвин хотел швырнуть телефон. Сжал его до скрипа – и не бросил. Вместо этого ударил по двери машины. Сильно, от плеча. Рука противно заныла – он проигнорировал.       Сжал руль. Уткнулся в него лбом.       — Ненавижу, — выдохнул он.       Слово билось в голове, вытесняя всё остальное. Занимая собой каждую свободную клетку.

            Ненавижу эту поездку. Ненавижу, что плакал сегодня утром. Ненавижу, что не помирился с Барри. Ненавижу себя за то, что не могу просто взять и забыть их всех.       — Ненавижу, — громче. — НЕНАВИЖУ!       Он уже не шептал – бормотал вслух, крепко сжимая руль, зажмурившись. Потом понял, что по лицу текут слёзы.

От бессилия.

      Гэвин сжал зубы так, что заныла челюсть. Откинулся на сиденье. Ударил по рулю – снова. Ещё раз. Слёзы текли по щекам, а он зло хмурился, и от этого лицо становилось почти жалким – злым и жалким одновременно.       — Я не хочу идти к тебе! — голос сорвался на хрип. — Ты мерзкий, алчный, жестокий, ужасный, сука, отец!       Он плакал сквозь стиснутые зубы. Параллельно – бил по рулю, сильнее с каждым словом. Кулак уже болел по-настоящему, но он не останавливался.       — Я тебя!..       Сильный удар. Гудок – короткий, резкий. Гэвин крупно вздрогнул, поджал губы, заморгал. Брови сложились домиком – по-детски, беззащитно, совсем не вязалось с его обычной злой маской.       — Я тебя ненавижу, — сорвалось с губ уже тихо. Почти шёпотом.       Он опустил руки. Посмотрел на них:       Красные костяшки. Боль пульсирует в пальцах. Хорошо. Заслужил.       Слёзы он уже не сдерживал – бесполезно. Плечи задрожали. Он прикрыл глаза, закрыл лицо ладонями, чувствуя, как солёная влага растекается между пальцами.       И прошептал – едва слышно, почти не разжимая губ:       — Надо было же тебе всё испортить...       Машина стояла на парковке. Машина стояла на парковке. Осеннее солнце светило холодно, без тепла.

Мимо прошёл какой-то коп.

      Гэвин краем глаза узнал куртку. Узнал походку. Узнал всё — и резко отвернулся, закрылся рукой, сделал вид, что поправляет зеркало. Сердце заколотилось где-то в горле.

«Только не сейчас. Только не он.»

      Хэнк прошёл мимо. Не остановился. Не посмотрел. Или сделал вид, что не заметил. Гэв не знал. И не хотел знать.       Он сидел внутри, сжавшись в комок на водительском сиденье, и плакал так, как не плакал много лет.       Потому что Барри не вернуть. Потому что мать не вернуть. Потому что вечером придётся смотреть в глаза отцу – тому, кого он поклялся себе ненавидеть до конца жизни.

Потому что он всё равно поедет.

В участке после дела. 15:20

      Гэвин работал. Если это можно было назвать работой.       Он позвонил трём свидетелям по вчерашнему делу. Поговорил коротко, сухо, без обычных подколов. Записал показания. Отправил рапорт.       В перерыве Тина подошла спросить про планы на выходные. Гэвин ответил односложно: «Никаких». Тина не стала уточнять — что-то в его тоне заставило её отступить.       Крис принёс кофе — поставил на стол молча. Гэвин кивнул. Не поблагодарил. Но и не послал.       Крис переглянулся с Тиной. Та пожала плечами.       В 17:30 Гэвин достал телефон. Перечитал сообщение отца. «Жду тебя дома. Поговорим. В 21:30. И не опаздывай, как в прошлый раз.»       Он не ответил. Просто закрыл чат и убрал телефон в карман.

Вечер. 21:00. перед концом смены

      К 22:00 в участке остались только Хэнк и Гэвин. Плюс пара дежурных в другом крыле.       Гэвин сидел, сжимая ручку. Белые костяшки. Пустой взгляд. Он как можно дольше оттягивал момент когда поедет к отцу.       Гэвин зашёл в туалет. Закрылся в кабинке.       Прислонился спиной к холодной стене. Сжал кулаки. Разжал. «Ты мужик. Ты детектив. Ты никому ничего не должен» Он посмотрел на телефон:

      22:30

      Через час он должен быть в доме отца. Там, где прошло его детство. Там, где пахнет перегаром и Красным льдом. Там, где его били — не сильно, не каждый день, но били. Там, где он научился не плакать. Там, где он поклялся себе, что никогда не вернётся.       И вот он возвращается. Потому что мать мертва. Потому что брат мертв. Потому что отец, сука, написал «жди тебя дома», и Гэвин — идиот, тряпка, слабак — едет.       Он вышел из кабинки. Посмотрел на себя в зеркало.       Красные глаза. Опухшие веки. Очки не спасают — всё равно видно. Он их снял.       Умылся. Холодной водой. До боли. Вышел в коридор. И зачем-то пошёл не к выходу, а в комнату отдыха.       Он не планировал этого. Не думал. Ноги понесли сами.

Комната отдыха. 21:07.

      Хэнк сидел за столом. Один. Смотрел в кружку с остывшим кофе. Не заметил, как Гэвин вошёл.

Гэвин застыл в дверях.

«Что ты делаешь? Уходи. Просто уходи»

Внутренний голос гэва выпил о плохом решении.

..он не ушёл..

      Он смотрел на Хэнка. На этого старого, уставшего мужика, который его ненавидит. Которого он сам ненавидит. Который полгода назад готов был врезать ему за нападки на Коннора. Почему гэв не уходит? Почему он стоит здесь, как идиот, и не может сделать шаг? Потому что больше некуда.       Потому что внутри — пустота и звон. Потому что если он сейчас выйдет на улицу, сядет в машину и поедет к отцу — он разобьётся. Или отец разобьёт его. Или он просто вылетит на встречку на трассе, потому что не видит дороги из-за слёз.       А Хэнк — он просто сидит. Он не задаёт вопросов. Он не лезет с сочувствием. Он просто есть.

Гэвин сделал шаг.

Второй.

Хэнк не обернулся.

      Гэвин подошёл вплотную. Запах кофе, старой кожи и чего-то родного — так пахло от отца? Нет. Не так. Иначе. Теплее.

Он закрыл глаза.

И уткнулся лбом в плечо Хэнка.

      Сильно. Резко. Так, что кофе чуть не расплескался.

Хэнк дёрнулся.

      — Какого чёрта...— грубо резко. Он совсем не понимает почему его личные границы нарушают.

Но не оттолкнул.

      Гэвин стоял, чувствуя тепло через ткань куртки. Слышал, как бьётся сердце — своё, бешеное, и чужое, спокойное, ровное.       Он думал, что сейчас разреветься. Снова. Сдержался.       — Гэвин? — Хэнк позвал тихо. Не рыкнул. Спросил.       Гэвин открыл рот. Голос не слушался. Пришлось выдавливать слова, будто сквозь вату.       — Можно вот так постоять пару минут?..— голос тихий надтреснутый, с оттенком паники.

Тишина.

      Гэвин ждал удара. Отповеди. «Пошёл вон, Рид, ты мне не друг, не прикасайся».

Хэнк молчал.

Потом сказал — глухо, тяжело:       — С тобой всё в порядке?— уже слегка обеспокоенно. Повернулся к нему лицом. Гэв не поднимал голову не хотел. Устнулся хэнку в плечо лбом.       — Не то чтобы случилось что-то плохое, — ответил Гэвин в его ключицу. И соврал. И не соврал одновременно. Плохое случилось. Но он не мог об этом говорить. Его плечи дрогнули, он не поднимал головы.— Просто... не спрашивай. Ладно? Пять минут.. Пожалуйста..       Он чувствовал, как напряглось плечо Хэнка под его лбом. Как Хэнк колеблется — оттолкнуть или оставить.

Оставил.

      — Ладно, — сказал Хэнк. — пять минуты. Потом убираешься.       — Идёт, — прошептал Гэвин. Шепот сорвался.       Он не обнимал Хэнка. Не вцеплялся в его куртку. Просто стоял, уронив руки, и давился собственной слабостью.

Тикали часы.

Секунды тянулись как резина.

      Гэвин считал удары сердца. Свои — слишком частые. Чужие — спокойные, мерные. Мшыгнул носом, ком в горле просто душил.. «Он не оттолкнул. Почему он не оттолкнул?»       Потому что Хэнк Андерсон, оказывается, был не просто старым ворчуном с бутылкой в шкафу. Потому что он знал, что такое стоять на краю. Потому что он тоже когда-то утыкался в чужое плечо и не мог вымолвить ни слова. Потому что он был отцом.       У гэвина что-то кольнуло, подумал о том что после этого момента поедет в чужой дом.. Слезы все таки появились. Они пришли тихо. Без всхлипов, без судорожных выдохов — просто покатились по щекам, горячие, солёные, и он ничего не мог с этим сделать.       Гэвин зажмурился сильнее. Вжался лбом в плечо Хэнка так, будто хотел провалиться сквозь него, сквозь пол, сквозь землю — куда угодно, лишь бы не чувствовать, как позорно текут слёзы по лицу взрослого мужика, детектива, который должен быть кремень.

Но Хэнк молчал.

      Не спросил «ты чего плачешь?». Не сказал «возьми себя в руки». Не отодвинулся.       Просто сидел. Дышал. И его плечо — тёплое, надёжное, живое — было единственной точкой опоры в мире, который рассыпался на куски.       «Пять минут», — подумал Гэвин. — «Я выдержу пять минут. А потом уйду. И никто никогда не узнает»       Но слёзы не слушались. Они текли и текли, затекали за воротник рубашки, оставляли мокрые пятна на куртке Хэнка.       Гэвин шмыгнул носом. Раз. Второй. В тишине это было хорошо слышно.       — Не сопли в меня, — буркнул Хэнк беззлобно. Просто разбавить тишину. Возможно так всегда делают отцы? Ричард делал так же..       Гэвин почти засмеялся. Не получилось — из горла вырвался только короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип.       — Извини, — прошептал он. Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Я сейчас... я сейчас уйду.       — Сиди уже, — сказал Хэнк. — Я сказал пять минут. Значит, пять.       Гэвин кивнул. Хэнк не мог видеть — но почувствовал движение.

Тикали часы.

      Где-то в коридоре хлопнула дверь — дежурный ушёл в другой конец здания. В комнате отдыха стало ещё тише.       Гэвин не знал, сколько прошло времени. Две минуты? Три? Всё смешалось — слёзы, стыд, облегчение от того, что его не оттолкнули.       И вдруг он подумал о том, что Хэнк — отец. Был им..       У него был сын. Коул. Который разбился. Которого больше нет.       И Гэвин, сам того не желая, стоял сейчас и утыкался в плечо человека, который потерял ребёнка. Который знает, что такое боль, от которой не убежать. Который, наверное, каждый день вспоминает, как держал сына на руках — маленького, живого, тёплого.       Что-то кольнуло в груди. Не жалость — нет. Что-то другое. Горькое, большое, на что нет названия.

Слёзы потекли сильнее.

      Гэвин не сдерживался больше. Плечи затряслись мелкой дрожью. Он приоткрыл рот, чтобы вдохнуть, и из горла вырвался тихий, болезненный звук — не то стон, не то скулёж.       — Прости, — прошептал он в плечо Хэнка. — Я не... я не должен был... прости.       — Заткнись, — сказал Хэнк. Тихо. Почему-то без злости. — Ничего ты не должен.       Он не обнял Гэвина. Но и не отодвинулся.

А Гэвин плакал.

      Плакал по Барри. По матери. По тому, что не успел. По тому, что сейчас поедет в дом, где его никто не ждёт — потому что отец ждёт не его, а возможность снова сделать больно. По тому, что он такой слабый, такой никчёмный, что не может даже нормально попросить о помощи — только вот так, молча, уткнувшись в чужое плечо.

Плакал по всему сразу.

Хэнк ждал.

      Просто сидел и ждал, пока Гэвин не выдохнет. Не вытрет лицо рукавом. Не отступит на шаг.       — Время вышло? — спросил Гэвин, не поднимая головы.       — Нет ещё, — соврал Хэнк. — Минута осталась.       Гэвин кивнул. И простоял ещё минуту.       А потом — ровно через пять минут, как и просил — выдохнул, отступил, поправил воротник. Слёзы он вытер тыльной стороной ладони, грубо, почти с ненавистью к самому себе.       — Этого не было, — сказал он, глядя в стену.       — Чего? — буркнул Хэнк. не понимая.       — Ничего. Забудь.       Гэвин развернулся. Пошёл к двери.       — Рид, — окликнул Хэнк.       Гэвин замер. Не обернулся.       — Ты сейчас куда?       — По делам, — ответил Гэвин. Почти вышел.

Остановился.

      Один шаг — и он в коридоре. Ещё десять — и на парковке. И поехал бы. К отцу. В тот дом.       Пальцы замерли на холодном металле. Внутри — пустота. И страх. Липкий, холодный страх, который скручивал внутренности узлом.       «Ты не доедешь. Ты разобьёшься по дороге. Руки трясутся. Ты ничего не видишь из-за слёз. Ты врежешься в столб, и будешь сидеть в разбитой машине и реветь, как ребёнок, пока кто-нибудь не вызовет скорую»       Гэвин шмыгнул носом. Слёзы всё ещё текли — по щекам, по подбородку. Он вытер их рукавом — грубо, зло. Не помогло.       Он выглядел жалко. Он знал это. Чувствовал, как дрожат руки, как трясутся плечи, как нос закладывает от слёз. «Какой же ты жалкий, Рид. Какой же ты жалкий»

Он развернулся.

      Хэнк сидел за столом, смотрел на него. В глазах — не насмешка. Не злость. Что-то другое. Тяжёлое.       Гэвин посмотрел ему в глаза. Сделал шаг назад. Второй. Подошёл к столу, остановился напротив.       — К отцу еду, — сказал он.       Голос сел. Осип. Слова выходили с трудом.       Он отвёл взгляд. Усмехнулся сквозь слёзы — криво, горько, так, что усмешка вышла больше похожей на гримасу боли.       — У нас не лучшие отношения, и... — Гэвин запнулся. Сглотнул. Ком в горле мешал говорить. — Я боюсь ехать к нему.       Сказал это — и будто признал вслух то, что прятал внутри днями, годами, может, всю жизнь.       Слёзы хлынули с новой силой. Он отвернулся — почти в профиль, чтобы не видеть лица Хэнка. Чтобы не видеть, как тот на него смотрит. Презрение? Жалость? Он не знал, что хуже.       — Не приехать — тоже не могу, — голос сорвался на шёпот. — Мне нужно... мне нужно узнать...       Он замолчал. Плечи дрогнули. Он шмыгнул носом, вытер лицо — бесполезно, слёзы всё равно текли.       — Мой старший брат и мать разбились, — сказал он тихо. Так тихо, будто надеялся, что Хэнк не услышит. — Я не знаю подробностей. Отец знает.       Он снова посмотрел на Хэнка. В глаза. В красных, опухших, мокрых глазах Гэвина Рида было что-то, чего Хэнк никогда там не видел.

Безнадёжность.

      — Я не знаю, что делать, — прошептал Гэвин. — Я не знаю, что мне делать, Хэнк. Имя. Просто имя. Без «Андерсон», без рыка, без привычной злобы. Просто «Хэнк».