Нечистивый покой

      Рассвет не пришёл — он просочился сквозь туман серыми, липкими пальцами, обводя инеем каждый сучок и каждую складку на подоле платья. Ванда открыла глаза и не вскрикнула. Паника выгорела ночью, оставив после себя лишь сухую, глухую пустоту.             Тело ныло, пальцы онемели так, что казались чужими, деревянными палками, но в голове набатом бил собственный голос вместо трели первых петухов:             «Жива. Коли не сдохла в первую ночь, значит, придётся лямку тянуть дальше. Матушка бы за одни только думы о смерти сейчас так по загривку приложила, что зубы бы зазвенели».             Ванда медленно, со скрипом в суставах и вымотанным вдохом, села. И тут же замерла.             Первое, что она заметила: Оно подобралось ближе. Настолько, что его массивные кольца тела почти касались её смешного, хрупкого круга из веток. Но заставляло замереть не это.             Монстр... спал.             В действительности спал, позволив огромной голове лежать на вытянутых лапах, тянущихся из подобия человеческих плеч. Веки были прикрыты, казалось, плотно, а от его сопения слегка дрожала земля.             Ванда замерла, не решаясь даже сглотнуть вязкую слюну. Она просто позволила себе безмолвно рассмотреть это воплощение кошмара, которое теперь казалось просто горой мышц и чешуи, поддавшейся обычному смертному сну.             «Спит», — мелькнула в голове сухая, как щепа, мысль. — «Намотался, видать, за мной по буеракам таскаться. Чёрт, а дрыхнет так, что хоть в колокола бей — не пошевелится. Видно, и впрямь я ему не на один зуб, раз так беспечно под боком разлёгся».             Она медленно, стараясь не шуршать замёрзшей тканью одежды, перевела взгляд на свои ноги.             Подол платья, отяжелевший от запёкшейся крови и инея, напоминал теперь ледяной панцирь. Он бил по лодыжкам, сковывая шаг, превращая её в неповоротливую калеку. Если она хотела выжить, если хотела дойти до воды или найти хоть какое-то укрытие, этот саван нужно было сбросить.             Ванда потянулась к складкам верха, достала нож, бесшумно перехватила его поудобнее — старый, с потемневшим лезвием, единственный инструмент, оставшийся от дома. Не считая креста в который она уже не верилп.             — Ну, Бог не помог, так железо выручит, — пробормотала, едва двигая губами, скорее для самой себя, чтобы не сойти с ума в этой звенящей тишине.             Лезвие с трудом, но верно вгрызлось в грубую шерсть. Ванда резала без жалости, кромсая ткань чуть выше колен. Грязные, окровавленные лоскуты падали в мох, точно сброшенная кожа. Оставшуюся ткань она не выбросила — изорвала на полосы, туго обматывая ими ноги поверх изношенных башмаков, сооружая некое подобие обмоток, чтобы холод не так быстро выпивал силы из костей.             Теперь она выглядела странно, почти дико: в коротком, неровно обрезанном платье, с концами, связанными в подобие штанов, с ногами, забинтованными грязной шерстью. Но в этом было больше правды, чем в её прежнем облике.             Она стала частью этого леса — такой же колючей и неприглядной. Надеясь, что ненадолго.             Наконец постаралась встать, упёрлась рукой в холодную землю и оттолкнулась. Колени тут же задрожали от собственного веса, желудок скрутило от пустоты, так что в глазах на минуту потемнело, но юница лишь поджала губы.             Жалеть себя она будет в могиле. Если у неё она будет, конечно.             Она посмотрела на спящее Нечто. Нож неловко перекочевал из левой руки в правую и обратно.             Заискрилась мысль попробовать вонзить острие прямо в позвоночник, если, конечно, возможно пробить такую кожу.             Да только что толку? Коли попытается ранить — разорвёт на части, сменяя милость (или интерес) на гнев. Коли убьёт — того придут по её душу и другие звери; не зря же даже птицы не чирикают — наверняка и они его боятся.             Она сделала первый шаг, переступая через свою хрупкую границу из веток. Хруст инея под ногами показался ей оглушительным смехом, но монстр лишь глубже вздохнул, не открывая глаз.             Ванда побрела прочь, вглубь чащи, туда, где за стволами сосен журчала чёрная полоска ручья.             На этот раз не бежала бешеным зайцем, задыхаясь от собственного сердца. Шла тяжело, упрямо вбивая обмотанные ноги в податливый мох, то и дело хватаясь за шершавые стволы сосен. Каждый шаг отдавался в висках тупым молотом, а лес вокруг казался застывшим в ожидании — точно деревья затаили дыхание, глядя, как маленькая фигурка удаляется от своего спящего конвоира.             Ручей встретил её не ласковым лепетом, а ледяным оскалом, но что-то всё же заставило расслабиться — возможно, его журчание, приносящее ощущение стабильности.             Ванда рухнула на колени у самого края. Сначала просто смотрела, как в тёмном зеркале отражается её новое, дикое лицо: спутанные космы, щёки в пятнах засохшей грязи и глаза, в которых не осталось места для слёз — только серая, каленая решимость.             «И как этот чёрт сам не шугался меня,» — пронеслось в голове, пока Ванда зачерпывала пригоршню ледяной воды. — «Глядишь на такое страшило в отражении, и самой в кусты сигануть охота. Видать, и впрямь я ему по душе пришлась, раз в такую замарашку не побрезговал когти запустить, а может со своей спутал».             Она плеснула водой в лицо, и холод тут же вышиб остатки сна, заставляя кожу гореть, точно от крапивного ожога. Зубы выбили дробь, но юница лишь крепче сжала челюсти. Отмывала шею, за ушами, яростно тёрла пальцами грязные разводы на щеках, пока те не порозовели.             Вода окрашивалась в серое, унося в ручей остатки вчерашней гари и пепла её сгоревшего дома.             После уже со спокойной душой повторно зачерпнула воды и сделала глоток, холод неприятно выжег всё нутро, заставляя после чуть сильнее натянуть ворот платья к горлу.             Она сидела у воды, чувствуя, как холод пробирается под ребра, но упрямо не двигалась. Пальцы, онемевшие и красные, впились в колтун на затылке. Ванда дернула — больно, до искр в глазах, но не пискнула.             Выдрала вместе с волосами запутавшуюся сосновую колючку и зло отбросила её в поток.             — Тьфу на тебя... — пробормотала она, сражаясь со следующей прядью.             Гребня не было. А жаль — могла бы она плюнуть, ведь не для кого прихорашиваться, и тем не менее позволить себе расхаживать в таком виде было крайней мерой сумасшествия.             Человек как-никак, а не зверушка. Хотя будь оно так — всё было бы куда легче.             Пальцы медленно, дюйм за дюймом, раздирали спутанные волосы, натыкались на запёкшуюся грязь, на мелкие щепки и сухой мох. Каждый узел поддавался с боем, оставляя на руках вырванные волоски, но девичье упрямство не позволяло оставить дело на полпути.             — Не дождётесь, — прошипела она, выдирая очередной клок мокрых, спутавшихся волос и морщась. — Ишь, раскатали губы. Что люди, что черти...              Расплела остатки прежней косы, превратившейся в грязный канат, и принялась чесать волосы пятернёй, пока кожа на голове не начала пылать. Боль отрезвляла. Вытряхивала из кудели лесной мусор, разглаживала пряди мокрыми ладонями, заставляя их слушаться.             Наконец, когда руки начали подрагивать от усталости, она кое-как переплела их заново. Склонилась над гладью и, осмотрев свои старания, удовлетворённо выдохнула.             — Ну вот, теперь хоть на себя похожа.       Юница поднялась, чувствуя, как вместе с чистотой в тело возвращается злая, голодная бодрость, оседающая в животе с новой силой.             Ванда не привыкла сидеть без дела. Пустой желудок гнал её прочь от ручья, заставляя обмотанные ноги увязать в глубоком мху. Она брела вдоль склона оврага, низко кланяясь каждому кусту, точно вымаливала прощение у самого леса. Не привыкать — раньше так же склонялась за редкими травами для матушки.             Пальцы, всё ещё горящие после "головоломки" из её волос, теперь судорожно рылись в прелой листве. Она искала хоть что-то: клюкву, чудом не склёванную птицами, или корни саранки, что могли бы унять режущую боль в животе.             — Ну же, хоть ягодку... Хоть корешок, — шептала она, сдирая ногти о мёрзлую землю.             Ей повезло — под поваленной берёзой краснела россыпь брусники, прихваченной морозом.             Стоило бы сначала их омыть, прежде чем в рот пихать, но, оценив всё «за» и «против», она всё же позволила себе пару ягод растереть между пальцами и отправить в рот.             Кислый, ледяной сок обжигал язык, но приносил мимолётное облегчение.             Уединение было сладким, почти как эти ягоды.             Без надзора, без тяжёлого сопения за спиной, она снова была просто девчонкой, что побежала за травами по приказу любимой матушки. На секунду ей даже почудилось, что, если она сейчас побежит на закат, то выйдет к родной околице, и всё это — и костры, и монстр — окажется лишь дурным сном от дурмана трав.             Но счастье, по иронии судьбы, долго не длится.             Воздух вдруг стал густым, точно патока. Птица, собиравшаяся сесть на ветку над её головой, с резким криком шарахнулась в сторону.             Ванда замерла, хотя уже собиралась возвращаться к ручью. Тишина, до этого живая и шуршащая, вдруг захлопнулась, как крышка гроба.             Она ещё не слышала хруста веток, не видела тени, но спиной, каждой ворсинкой на затылке ощутила — вернулся.             Сзади раздалось мерное, утробное «хр-р-р» — звук, от которого вибрировала сама почва под её ногами. Ванда медленно, до хруста в шее, обернулась.             Новый, уже приевшийся знакомый стоял на вершине склона, возвышаясь над ней, как ожившая скала. Его зрачки в дневном свете сузились в две тонкие, ядовитые иглы. Рассматривал. Изучал.             В его взгляде не было ярости — лишь пугающее, хозяйское удовлетворение.             Словно он проверял: не сломался ли глупый человечек? А то кто его будет развлекать?             Монстр качнулся вперёд и одним ленивым прыжком, подобно змее, сократил расстояние, приземлившись в паре шагов. Земля дрогнула. Ванда непроизвольно сделала шаг назад.             В зубах он сжимал крупного лесного зайца, чей мех ещё сохранял живое тепло. С глухим звуком тушка упала прямо к её ногам, подняв облако снежной пыли.             — Опять ты... — уже абсолютно бесцветно, как констатацию, произнесла девушка. — Не дашь и вздохнуть одной, ирод чешуйчатый.             Она посмотрела на зайца, потом на Астера, который выжидательно склонил голову набок, явно ожидая бурных оваций и похвалы, не иначе.             Но что поделать — эмоций в ней осталось не больше, чем в дохлой мухе на подоконнике: лежишь себе кверху пузом, и пускай хоть весь мир в труху, лишь бы пыль не сильно мешала.             Она молча перехватила зайца за задние лапы — тяжёлый, зараза, и мех лоснится, явно не голодал зверёк, в отличие от неё.             Зверюга утробно втянул воздух, ожидая, видать, что человечек сейчас либо в обморок от радости упадёт, либо запричитает благодарности.      

Ага, дождался.

      Ванда лишь мазнула по нему коротким, выгоревшим взглядом, в котором не было ни страха, ни почтения — одна лишь бесконечная, как этот овраг, усталость.             — Чего зенки вылупил? — буркнула она, с трудом разгибая затёкшую спину. — Приволок — молодец. Теперь отойди, не мешайся под рукой, охотничек.             Она побрела к своей ели, волоча тушку по талому снегу. Желудок скрутило так, что в глазах потемнело, но Ванда упрямо переставляла ноги. Нужно было развести огонь. Без него этот заяц — просто кусок бесполезного меха, а она — просто остывающий труп в грязных обмотках.             Добравшись до вывороченного корня, она опустилась на колени. Пальцы, всё ещё красные и немеющие после ручья, судорожно нашарили в складках платья кремень.             — Ну же, миленький... не подведи, — зашептала юница, и в этом шёпоте прорезались те самые девичьи, живые нотки, которые она так старательно прятала от лесного хозяина.             Она чиркала камнем о камень снова и снова. Искры летели в труху, в сухой мох, но ленивый утренний туман будто гасил их на лету.             Змеиноподобный возник за плечом внезапно — бесшумная гора чешуи и жара. Он наклонил голову так низко, что Ванда почувствовала его дыхание на своей спине.             — Да не дыши ты мне в затылок! — огрызнулась она, не оборачиваясь. — И без тебя тошно. Сидишь тут, как мельников пёс, только пользы от тебя никакой. Тот хоть лаял, а ты... — запнулась. Руки дрожали, искра никак не хотела хвататься за бересту. — Будешь Астером, — выдохнула она в пустоту, скорее от бессилия, чем от желания дать имя. — Пёс у нас такой был. Здоровый, дурной и вечно под ногами путался. Вот и ты такой же. Астер. Понял?             Зверь издал низкий, вибрирующий звук, будто пробуя новое слово на вкус.             И в этот миг, когда Ванда уже была готова швырнуть кремень в кусты, крохотный огонёк наконец вцепился в край коры.             Рыжий язычок пламени робко лизнул бересту, пустил струйку едкого белого дыма и вдруг жадно вцепился в сухую хвою. Ванда замерла, сложив ладони лодочкой, оберегая это крохотное рыжее чудо от сырого дыхания оврага.             — Ну вот, живи теперь, — прошептала она, и в этом шёпоте прорезалось что-то лёгкое, живое, что она так старательно прятала за все эти дни ужаса. — Грейся, Астер. Коли припёрся, так хоть не мешайся под рукой.             Астер не ушёл. Он утробно, почти довольно рокотнул, и этот звук заставил Ванду вздрогнуть — не от страха, а от странного резонанса в груди.             Он медленно, с достоинством огромного кота, устроился напротив костра, свернувшись в знакомую позу. Его чешуя в неверном свете пламени отливала старым золотом и болотной зеленью, а изумрудный глаз, не мигая, следил за тем, как девушка возится с зайцем.             Ванда работала молча. Нож привычно вскрывал шкурку, пальцы в красных пятнах крови действовали споро. Он наблюдал — неподвижный, точно молчаливая статуя.             И что за дебильная привычка не моргать?             — И чего ты так зыришь? — не выдержала она, когда первый кусок на вертеле зашипел, роняя жир в угли. — У нас в деревне за такое... — осеклась. Деревни больше не было. Только этот лес и этот... Астер.             Она отрезала кусочек полусырого мяса и, помедлив, кинула его в сторону зверя. Тот молниеносно, почти небрежно перехватил угощение в воздухе.             — Ишь ты, циркач, — Ванда невольно усмехнулась. — Ладно, ешь. По-людски будем, раз уж судьба такая. И спасибо тебе, охотничек.             Сытость пришла быстро, разливаясь по телу тяжёлым теплом. Ванда отложила кость, вытерла руки о мох и почувствовала, как её окончательно накрывает та самая сонная нега, которую она гнала от себя у ручья. Апатия сменилась странным, тягучим доверием к тишине.             Астер подобрался ближе. Теперь он не сохранял ту вежливую дистанцию, что ночью.             Его огромная голова опустилась на мох буквально в паре ладоней от её колена. От него веяло таким жаром, что Ванда невольно расстегнула верхнюю пуговицу у горла.             Она смотрела на него долго, не моргая. На тонкую кожу век, на мощную пульсацию вены на шее.             «Живой ведь... тёплый», — мелькнула мысль, вытесняя всё остальное.             Ванда медленно, затаив дыхание, протянула руку. Пальцы, всё ещё пахнущие дымом и заячьим жиром, замерли в дюйме от его морды.             Астер не шелохнулся. Лишь зрачок его расширился, поглощая свет костра.             Пальцы несмело прикоснулись.             Чешуя оказалась не скользкой, а твёрдой, как полированный камень, и удивительно — невообразимо горячей. Ванда осторожно провела ладонью выше, к самому гребню, чувствуя, как под рукой перекатываются мощные мышцы.             — Ишь ты, Астер... — выдохнула она, и в этом вздохе было всё: и смирение, и признание, и та самая нечаянная нежность, которую можно подарить только тому, кто видел тебя на самом краю бездны. — Грозный чёрт, а ластишься, как кот к миске. Только шерсти на тебе маловато. Ох и страшила ты, Астер... Но тёплый. Как печка в мороз.             Усталость, копившаяся с того самого момента, как вспыхнул первый факел у её дома, навалилась свинцовой плитой. Сытость и жар, исходящий от монстра, доконали её. Глаза слипались, а в голове воцарилась блаженная пустота — та самая, в которой нет места ни инквизиторам, ни покойникам.             Новоиспечённый друг не шелохнулся. Он лишь чуть плотнее приник к ней, перекрывая своим телом путь любому сквозняку, и его хвост где-то в тени мерно, ритмично ударял по земле:      

Тук... тук... тук...

      Будто огромные часы, отсчитывающие что-то неизведанное для неё.             Ванда уснула мгновенно, без сновидений. И, наверное, впервые за всё это время вздохнула полной грудью.